Белая Лилия

Уверившись, что разузнал все обстоятельства дела, доктор отбыл, унося с собой виновное яйцо. Ему позволили забрать добычу лишь после того, как он пообещал маленькому Тому прислать взамен яйцо побольше и позеленее уже через час. Он был твердо убежден: химический анализ выявит в красителе следы какого-нибудь сложного яда, что лишит злополучное яйцо интригующего статуса необъяснимой тайны и превратит его в заурядный несчастный случай.

Заметим сразу, что доброго доктора ждало горькое разочарование. На следующий день он получил отчет химика. Зеленая краска оказалась абсолютно безвредной: ребенок мог бы выпить целую кварту этого варева и попросить добавки, найди он его вкусным. Сгорая от стыда за свое участие в этой истории, доктор попытался было убедить себя, что они с пожарными пали жертвой обычного нервного приступа, поддавшись панике миссис Лейн. И хотя до конца поверить в это ему так и не удалось, он благоразумно решил выкинуть случившееся из головы ради спасения собственной профессиональной репутации.

***

После церковной службы в то роковое пасхальное утро миссис Лейн с Томом и друзьями уехали из Лос-Анджелеса на три дня в пустыню — полюбоваться цветением диких трав. Зима выдалась теплой и дождливой, так что зрелище обещало быть на редкость великолепным.

Поскольку в пустыне не было ни телефонов, ни телеграфных станций, миссис Лейн пропустила первые известия о трагедии, заставившей Америку горько пожалеть о том, что она вообще ввязалась во внутренние дела Китая. Пожалуй, оно и к лучшему, что первые, самые страшные известия обошли ее стороной. Поздние новости сделали эту катастрофу чуть более выносимой — но лишь для немногих.

В одиннадцать часов вечера пасхального воскресенья по тихоокеанскому времени страну потряс первый удар.

— Экстренный выпуск! Экстренный выпуск! Все о катастрофе в океане! — звонко выкрикивали газетчики от Сан-Франциско до Бостона. — Транспорт «Шеридан» пошел ко дну! Читайте в свежем выпуске! Огромное количество жертв, читайте все подробности! Экстренный выпуск!

Это была правда. «Шеридан» затонул менее чем в трехстах милях от Лос-Анджелеса, унеся с собой почти всю команду, прежде чем судно-близнец «Шерман» успело прийти на помощь. Единственным непреложным фактом оставалось то, что трагедия свершилась. В деталях катастрофа стояла особняком, не имея ни прецедентов, ни аналогий, и представляла собой одну из тех зловещих загадок, что порой загадывает море. И это было лишь первым звеном в стремительной цепи необъяснимых тайн, которые еще несколько недель ставили в тупик пытливые умы, пока один оторванный от жизни мечтатель не проверил свою догадку.

Поначалу некоторые донесения встречали откровенным смехом, принимая их за тщеславные попытки газетчиков раздуть сенсацию. Особенно это касалось странной истории, поведанной двумя пустынными бродягами, которые прибрели в Лос-Анджелес спустя два дня после гибели «Шеридан», едва не лишившись рассудка от увиденного в песках. Теперь кажется странным, что ни у кого не хватило воображения связать эти достоверные, но невероятные слухи в единую причинно-следственную связь. Однако факт остается фактом: потребовалась необычайная проницательность одного зоркого старика, чтобы разглядеть истину, которая была очевидна как солнце.

Глава 2. Что видели бродяги

Из всех пассажиров «Шеридана» спаслись лишь шестнадцать человек. Среди них были капитан Лейн и еще трое офицеров, чьи каюты располагались в носовой части верхней палубы. В момент «крушения» — около девяти вечера — полностью одетый капитан Лейн и три лейтенанта играли у него в каюте в бридж. Транспорт уходил под воду кормой вперед. Спасшимся удалось спустить один из спасательных плотов как раз в тот миг, когда судно тонуло. Всего около двадцати человек отчаянно толкали плот, пытаясь отвести его подальше от погружающегося корабля, прежде чем их всех швырнуло в черную воду. Четверо погибли в этой отчаянной борьбе за жизнь: они так и не смогли добраться до плота — водоворот от тонущего гиганта закрутил его, словно щепку в мельничном омуте, и подняться на борт было невозможно. Радист ушел на дно вместе со своим кораблем, успев, однако, вызвать «Шерман», который шел сквозь ночную тьму своим курсом всего в каких-то пяти милях к востоку.

Когда «Шерман» прибыл на место крушения, он не обнаружил ничего, кроме плота с шестнадцатью ошеломленными мужчинами, беспомощно дрейфующими посреди полного штиля — океан был гладок, как горное озеро в теплый летний день. Среди выживших оказались двое сержантов, несших вахту в момент гибели «Шеридана». Их показания и составили единственную летопись случившегося.

Их рассказ укладывался всего в три слова: «Судно просто лопнуло».

Это всё, что перекрестный допрос и блеф с угрозами военного трибунала смогли из них вытянуть. Никаких подробностей добиться не удалось. Они упрямо твердили свое: без всякого предупреждения «Шеридан» просто лопнул. Стальные заклепки на обшивке затрещали тысячами, издав звук, похожий на стрекот пулеметной батареи; весь корабль словно внезапно просел в воду и пошел на дно. Не было ни взрыва, ни дыма, ни запаха гари. Собственно, не произошло ничего, кроме непреложного факта: «Шеридан», шедший своим курсом мирно, как какой-нибудь паром, канул на дно Тихого океана меньше чем через четыре минуты после того, как первый треск заклепок возвестил, что обшивку разорвало в клочья. Выжившие моряки были выброшены из коек первым же яростным толчком; они вскочили на ноги, бросились на пустеющую палубу и буквально наткнулись на первый попавшийся спасательный плот. Они спустили его как по команде, как автоматы, толком не понимая, что делают и что вообще происходит, зная лишь одно: корабль идет ко дну с рекордной скоростью.

Получив по радио ответные приказы, «Шерман» распределил шестнадцать спасенных по своим ротам морской пехоты и продолжил путь в Китай как ни в чем не бывало. Такова армейская жизнь.

Семьям спасенных, разумеется, разослали уведомления; извещать остальных не имелось нужды, за исключением тех, кому полагалась пенсия по потере кормильца. Капитан Лейн вернулся к исполнению обязанностей уже через восемь часов — слишком ошарашенный, чтобы радоваться спасению или строить догадки о причинах необъяснимой катастрофы. Он потерял все свои вещи, и теперь на нем был лишь тот мундир, в котором он спасал свою жизнь. Рассудок окончательно вернулся к нему только в Китае. И то, что случилось с ним там, когда он сделался невольным и ничего не подозревающим свидетелем разыгравшейся драмы, чуть было не лишило его ума окончательно. Но поначалу все развивалось с такой дьявольской обыденностью и так походило на неожиданно возникшую нестандартную служебную задачу, что он совершенно упустил из виду зловещую суть происходящего, пока дело не дошло до критической точки, когда предотвратить развязку было уже почти невозможно. Тем временем, пока капитан и его люди решительно и вслепую маршировали навстречу своей судьбе, миссис Лейн и Том радовались маленьким приключениям не так далеко от дома, а старый Джонатан Сэксби, геолог на пенсии, находил массу интересного в причудливых капризах пустыни.

На закате пасхального воскресенья миссис Лейн, Том и их друзья нашли идеальное место для ночлега. Весь день они мчались без передышки и теперь углубились в самое сердце пустыни. Крутой известняковый выступ надежно укрывал от крепчавшего восточного ветра, который разгулялся, стоило солнцу стремительно упасть за горизонт, а несколько акров плоских каменных плит так и манили устроить на них походную кухню. Тщательный осмотр выбранного пятачка подтвердил общее мнение: для гремучих змей сезон еще не наступил, и компания дружно принялась за ужин. Сухой кустарник послужил отличным топливом, и через полчаса миссис Лейн уже приготовила горячую еду. Они поужинали у костра еще до восхода луны, прибрались, побросали отходы в расщелину между известняковыми плитами, расстелили постели и через десять минут уже спали как убитые. На следующее утро, за полчаса до рассвета, они двинулись дальше вглубь пустыни — посмотреть на красивейшее цветение ранних кактусов.

Калифорнийские пустыни — это не просто манящие тайны для праздных туристов. Это выжженные, богатые минералами пустоши, которые на всю жизнь затягивали в свои сети десятки искателей наживы. До того как мистер Форд одарил человечество мягкими кожаными сиденьями и скоростью в двадцать миль в час, доступной любому, у кого завалялось пятьдесят долларов на подержанную колымагу, старые старатели неделями пешком мерили пустыню, пробираясь от одного источника или колодца к другому и ведя под уздцы своего единственного спутника — выносливого длинноухого осла. Изредка двое-трое таких неисправимых золотоискателей путешествовали вместе, деля невзгоды и по вечерам перекидываясь в покер на интерес (если таковой имелся); но большинство упрямо брели в одиночку. Стоит оставить цивилизацию позади, как разговоры, человеческое общество и необходимость ежеминутно думать о том, чего хочет твой попутчик, превращаются в невыносимую обузу. Парочка кусков бекона, запас муки для лепешек, кофе, фасоль да соль на месяц-полтора, ослик под поклажу — вот и весь нехитрый набор идеального старателя. В большинстве своем это были жилистые, просоленные солнцем мужчины далеко за пятьдесят, со щетинистыми белыми бородами, побуревшими от табачного сока, и кожей цвета спелого махагони. Многие из них топтали эти пески по полвека, и каждый свято верил, что отыщет копи царя Соломона прежде, чем упадет замертво и превратится в иссохшую мумию наподобие сушеной лягушки.

Хорошо если одному из двадцати удавалось найти в пустыне хоть что-то ценное. Зато в городах, полных доверчивых жителей, даже самый нищий старатель всегда мог раскопать как минимум одного денежного простофилю, обычно биржевого брокера или торговца облигациями, готового выложить две сотни долларов, чтобы снарядить его в очередной поход за мифическими сокровищами. Как правило, настоящие старожилы пустыни были невероятно пронырливы, неискоренимо жизнерадостны и суеверны сверх всякой меры. Когда фордовские автомобильчики принялись скакать по барханам, точно песчаные блохи, истинные старатели провожали их взглядом с молчаливым презрением и оставались верны своему покладистому, трудолюбивому ослику, у которого никогда не кончался бензин или вода и который не мог проколоть колесо о колючку кактуса.

Вскоре после того как друзья миссис Лейн покинули свою стоянку у известнякового утеса, туда, отдуваясь, приплелся старый Дэн О’Брайен, ведя своего осла. Дэн еще не завтракал. Плоские каменные плиты показались ему роскошным столом. Приближаясь к выступу, который он за бесчисленные визиты знал до последнего камушка, его наметанный глаз машинально определил число и социальное положение недавних постояльцев. Он читал следы их пребывания так же легко, как если бы разглядывал их владельцев в холле фешенебельного отеля. Хотя перед уходом туристы прибрались, они оставили достаточно следов и крошек, чтобы выдать всю свою подноготную такому тертому пустынному волку, как старый Дэн.

— Тьфу, загадили место, чисто городской парк стал, — проворчал ворчливый бродяга, замешивая тесто для утренних лепешек.

В ослепительных лучах рассвета вокруг не было ни души, и ни одна колымага не нарушала покой бескрайних ковров пурпура, багрянца, лиловых и желтых цветов, в которые пустыня облачалась весной. И все же бедный старик, искренне влюбленный в священное одиночество, считал, что место осквернено и стало не более уединенным, чем шумная, зловонная городская улица. Ему было тоскливо. Не то чтобы он замечал потрясающую красоту пустыни, полыхающей экзотическими цветами, — старый Дэн, верно, за все свои пятьдесят семь лет в пустыне вообще не разглядел ни одного цветка. Его красота крылась в ином — в его собственной душе, в его неразговорчивости и в страстном желании остаться одному. Какого черта, размышлял он, этим проклятым туристам не сидится на мощеных шоссе?

Лепешки показались ему кислыми. Наверное, так оно и было. Но то была кислота духовная, в корне отличавшаяся от той здоровой кислинки, к которой его приучили долгие годы кулинарной неумелости и которую он подсознательно ждал с нетерпением. Скребя сковороду чистым, скрипучим песком, он уныло смотрел на колышущиеся волны слепящих красок, уходящие к далекому лазурному горизонту, и гадал, остался ли еще на этой земле хоть один уголок, не обжитый бездельниками. Крошечное облачко белой щелочной пыли в пяти милях к западу туманно поблескивало в голубой дымке. Но это, слава богу, был не шлейф от автомобиля.

— Никак Джейк, — промовчав, подумал он. — Ладно, проявлю обходительность, подожду.

Старый Дэн ждал, неподвижный, как ящерица, греющаяся на горячем камне, пока его почтенный приятель Джейк не приплелся со своим ослом. Пустынные волки близко знали друг друга не менее сорока лет. За все это время они обменялись от силы тысячей слов, не больше. И тем не менее они были неразлейвода.

— Здорово, — сказал Дэн.

— Здорово, — отозвался Джейк и сел. Он позавтракал уже давно и теперь просто сидел, наслаждаясь этой роскошью так, как умеет наслаждаться только человек, видящий стул или по-настоящему удобный камень раз или два в год. Разговор не клеился. Вскоре Дэн поднялся, чтобы заняться делом. Его «работа» заключалась в обследовании каждой щели известнякового выступа в поисках руды.

Хотя с геологической точки зрения вероятность найти золото в выветренном известняке стремилась к нулю (и Дэн О’Брайен знал это не хуже любого профессора геологии), он никогда не упускал случая тщательно исследовать эти бесплодные скалы. За последние полвека он, должно быть, осмотрел каждую плиту не меньше сотни раз. Это занятие всегда давало ему хоть какое-то дело, а также служило неиссякаемым источником «отчетов» для сменяющих друг друга поколений доверчивых горожан, которые финансировали его бесчисленные экспедиции. В этом отношении известняковый выступ приносил Дэну О’Брайену несравнимо больше дохода, чем любая золотая жила, которую он мог бы открыть. Ведь если бы ему не повезло наткнуться на настоящее золото, какой-нибудь деловой шустряк мгновенно обобрал бы его до нитки.

Джейк провел не менее примечательный день, просеивая зернистый песок в окрестностях утеса. Тот мог оказаться монацитом, богатым осмием, церием, иридием, торием и еще полудюжиной драгоценных металлов, которые ценятся на вес золота, но Джейк прекрасно понимал, что этот плебейский мусор не стоит и двух центов за тонну. От него тоже ждали «отчета», и старик хотел проявить честность в рамках приличий.

Закат застал их усталыми, молчаливыми и счастливыми. Без лишних слов они перебрались к сочащемуся роднику, пробивавшемуся сквозь известняк в самой высокой его точке с северной стороны. Там они напоили и покормили ослов, в молчании приготовили свои порции фасоли с беконом, без лишних разговоров поужинали, прибрались и улеглись спать. По городским меркам было еще неприлично рано — едва пробило семь.

Если бы в поговорке «Кто рано ложится...» крылась хоть капля правды, Дэн и Джейк были бы практически бессмертны, богаче Рокфеллера и мудрее Соломона: они никогда не засиживались позже семи и всегда выбирались из одеял до без четверти четыре. Впрочем, учитывая их практически безупречный образ жизни, можно сказать, что пословица скорее права, чем ошибается.

В ту ночь было полнолуние. В его мягком сиянии приглушенные оттенки пустынных цветов смутно мерцали бескрайними коврами, напоминая сказочные сады, но усталым старикам было не до них. Даже если бы они не спали, они не заметили бы ничего, кроме обещания очередного знойного дня в безмятежности этого неземного пейзажа. Старый Дэн неспокойно заворочался в одеялах, перевернулся со вздохом и снова погрузился в глубокий сон. Он привык к ночной тишине и абсолютному покою. Что-то потревожило его отдых, но пока недостаточно, чтобы нарушить богатырский сон старателя. Вскоре он раздраженно брыкнул ногой туда, где, по его расчетам, спал Джейк.

— Да перестань ты возиться, а? — проворчал он сквозь сон. Но Джейк лишь тихонько, почти неслышно посапывал, как старый упитанный кот. Он лежал как бревно, слишком усталый, чтобы ворочаться. Дэн позабыл о своем беспокойстве — по крайней мере, на сознательном уровне. Оба спали беспробудным сном, вымотанные до мозга костей.

Вдруг стреноженные ослы принялись всхрапывать. Что-то чуждое и пугающее двигалось по пустыне, где двигаться вообще никому не полагалось. Обладая более тонким чутьем, чем люди, животные почуяли неестественное шевеление задолго до того, как спящим начали сниться тревожные сны об атакующей кавалерии и полках ревущих мулов. Изящно, точно гейши, ослы засеменили в лунном свете, ища спасения у южного склона гряды. Люди же продолжали спать.

Джейк проснулся первым. От его дикого вопля Дэн вскочил на ноги, весь дрожа.

— Землетрясение!

Ровный, ползучий шорох — словно миллионы растущих организмов оплетали своими хрупкими усиками дно пустыни — зашелестел в ночи по ту сторону известнякового хребта, и каменные плиты мелко задрожали в унисон. Воздух стал холодным, как в середине зимы; ледяной ветерок медленно потянулся мимо перепуганных мужчин прямо к источнику звука. А затем, один за другим, кошмарные звуки разорвали тишину пустыни в радиусе двадцати миль. Сперва воздух расколол страшный грохот, резкий, как пистолетный выстрел. Старики инстинктивно рухнули лицом в землю, спасаясь от воображаемой пули. Следом раздались два почти человеческих вопля отбившихся ослов — истошные крики ужаса животных, которых ведут на убой. Кровь застыла в жилах стариков. Их скотину зверски, противоестественно убивали, а они были бессильны помочь. Оглушительный треск заглушил последние крики, словно хрустальный собор в один миг рухнул на стальную мостовую. Необъяснимый грохот мгновенно смолк, подобно летнему раскату грома, и лишь ровный, ужасающий ползучий звук делал призрачный лунный свет невыносимо жутким.

Полупарализованные страхом, бродяги бросились бежать туда, где надеялись найти спасение. Невольно оглянувшись, Дэн увидел, что преследующее их «нечто» уже наступает ему на пятки. Секунды на две он замер как вкопанный, окоченев от ужаса и глядя на порождение, которому ни один человек не смог бы подобрать имени. Оно блестело в лунном свете, точно колоссальный осьминог, только что поднятый из морских глубин, его неуклюжие щупальца были угловатыми, зазубренными и беспорядочно метались во все стороны, словно тварь на ощупь пробивала себе путь в пространстве. В отличие от живых существ, этот монстр был почти прозрачным. Странные пурпурные и зеленые сполохи пульсировали и мерцали в его бесформенной массе, похожие на приглушенную игру фосфорических огней; сотни ослепительных шпилей искрились, точно гигантские разбитые алмазы, на наплывающем гребне, и из каждой этой светящейся точки в тот же миг рождался десяток зигзагообразных угловатых щупалец. Казалось, существо не перемещается, а разрастается в сторону своей добычи. Основная масса не двигалась вперед, а всё прочнее укоренялась на поверхности пустыни, преодолевая расстояние за счет бокового роста.

Рискуя рассудком, Джейк обернулся и силой увлек Дэна за собой. И они побежали, задыхаясь, в безмолвную глубь пустыни, налетая на кактусы и спотыкаясь о норы гремучих змей, пока не рухнули от полного изнеможения. Они так и остались лежать там, где упали, прижавшись друг к другу в полном оцепенении, пока эта бесконечная ночь не подошла к концу и не занялся рассвет.

***

Они сошлись на том, что это был не сон. Ну и что с того? То были люди старые, нелюбопытные, всю жизнь привыкшие иметь дело с природой с глазу на глаз, и их трудно было удивить чудесами, от которых у туристов захватывало дух. И все же случилось нечто невиданное, выходившее за рамки их богатого опыта с землетрясениями и капризами пустынных бурь. Любопытство, дремавшее в двух затворнических душах долгие годы, внезапно расцвело в этих увядших старческих сердцах, и они увлеклись до полнейшего безрассудства.

— Пойду гляну, что ли, — буркнул Дэн, поднимаясь.

— Я тоже, — поддержал Джейк.

Без лишних слов они двинулись обратно к известняковой гряде.

— Чуешь запах? — спросил Джейк, когда они приблизились к первому выступу.

— Ослики, — выдвинул гипотезу Дэн.

— Не могло так завонять всего за пару часов. Солнце-то едва встало. — Это была, пожалуй, самая длинная речь, какую Джейк произнес за всю свою жизнь. Дэн осадил приятеля, упрямо повторив свое краткое объяснение.

— Видно ль что? — допытывался внезапно разговорившийся Джейк, когда они подошли к месту своего ночного видения. Дэн почел ответ излишним. Смотреть было не на что.

Они стояли, недоверчиво уставившись на каменные плиты.

— Теперь и не пахнет вовсе, — рискнул заметить Дэн. Джейк отомстил ему, проигнорировав это праздное замечание. Ничуть не смутившись, Дэн затараторил, словно бойкая девчонка: — А царапин этих вчерась не было.

Он указал на несколько свежих глубоких борозд в податливом известняке. Джейк кивнул.

— Да и полынь вон там напрочь вытоптана, — заметил он. — Давай-ка найдем ослов.

Осматривая окрестности утеса, они натыкались на многочисленные, но совершенно необъяснимые следы ночного беспредела. Местами, на добрую сотню ярдов от гряды, кусты полыни были сплющены и переломаны, будто здесь пронеслась танковая дивизия, а солончак шелушился глубокими воронками и был изрезан короткими рвами: какое-то тяжелое тело явно волоклось по земле, продвигаясь вперед едва на фут за раз. Борозды встречались редко, а вот ям-воронок было без счета. И хоть разобраться в этих странных уликах было непросто, старые старатели без слов сошлись на том, что на земле покоилось некое массивное тело, которое под тяжестью собственного веса вдавило свои уродливые очертания глубоко в пыль и конгломерат.

У самой кромки одного из таких опустошенных полынных островков они наткнулись на туши ослов — вернее, на то, что от них осталось. Два тошнотворных багровых пятна, неописуемое месиво из изодранной плоти, словно несчастных животных пропустили через гигантскую ломтерезку, безмолвно вопрошали равнодушное небо о случившейся трагедии. Бедные старики едва не разрыдались. Они искренне любили своих ослов. Их старческие глаза с жалостью созерцали это жуткое зрелище.

— Костей-то не видать, — заметил Дэн, и в его голосе впервые прорезались нотки суеверного ужаса.

— Размололо их, — предположил Джейк.

— И где ж осколки? — допытывался Дэн.

— Пес его знает. Давай поглядим.

Обуреваемые жутким страхом, они принялись за поиски. Искали на совесть. Ни единого осколка кости, ни единого зуба так и не нашлось. Лишь роговые оболочки восьми копыт, раздавленные почти до неузнаваемости, лежали примерно там, где им и надлежало быть, судя по общему расположению останков.

Когда исчезновение костей подтвердилось окончательно, потрясенные старики замерли, молча глядя друг другу в глаза. Ни один не смел заговорить, боясь выдать себя за дурака. Их суеверие походило на религию порядочного человека — о таком не распространяются на людях. Каждый понимал, о чем думает другой, и каждый втайне считал соратника дураком за эти мысли. В полном молчании они побрели обратно к выступу, на то самое место, где встретились вчера утром.

Здесь их ошеломленным взорам предстало еще одно причудливое последствие ночной вакханалии. Зияющая трещина пяти футов в ширину и около трехсот в длину расколола монолит известняка на две неровные глыбы, разделив их зазубренной пропастью. Казалось, твердая порода была внезапно разорвана изнутри мощным глубинным взрывом. Треск раскалывающегося камня, без сомнения, и был тем самым «пистолетным выстрелом», который они услышали перед тем, как оглушительный грохот обратил их в бегство. Но от того, что вызвало этот грохот, похожий на звон миллиона бьющихся бутылок, не осталось и следа. И все же этот звук казался столь же реальным и отчетливым, как и предсмертные вопли несчастных ослов.

Не привыкшие попусту сотрясать воздух речами, они перешли к делу. Без слов было решено немедленно вернуться в цивилизацию и «доложить». Насколько позволяли старые ноги, они припустили к шоссе, надеясь поймать попутку из тех зевак, что возвращались на своих жестянках в Лос-Анджелес.

Прямо перед тем как проголосовать облюбованной машине, Дэн нарушил мистическое молчание шестичасового изнурительного марша по пеклу.

— Наши фотографии в газетах напечатают, — с жадным упоением предрек Джейк.

— Обоих, — согласился Дэн.

И ведь напечатали.

Глава 3. Эксперимент Сэксби

Дэну и Джейку не составило труда найти в лос-анджелесской газете отзывчивого репортера. Они наделали все свойственные для новичков ошибки и наговорили вежливому молодому человеку массу того, о чем и сами не подозревали. Тот пообещал устроить им знатную статью. Формально он сдержал слово. «Сенсация» вышла на редкость уморительной. Бедные старые бродяги и не знали, что их отдали на растерзание штатному пересмешнику из «Юнайтед Пресс». Имея такую закваску, какую обеспечили ему Джейк и Дэн, этот остряк легко состряпал классический шедевр балаганного юмора. Город покатывался со смеху; бродяги крыли всех на чем свет стоит. Статейка вышла до того хороша, что разошлась по всем газетам страны. За неделю ее прочитали и оценили двадцать миллионов разумных человеческих существ, и ни одно из них не уловило сути. Им казалось, что это отличный повод для хохота — как же они ошибались.