Холодный дом

Когда провозгласили, что обед на столе, мы спустились вниз. Это был в своем роде маленький, но во всех отношениях прекрасный банкет, в течение которого капитан и профессор упорно оставались в голове мистера Баджера; а так как Ада и я находились под особенным его покровительством, то неизбежно должны были выслушивать все похвалы, щедро расточаемые на этих знаменитейших людей.

– Вам угодно воды, мисс Соммерсон? Позвольте, позвольте! Пожалуйста, не пейте из этого стакана. Джемс, принеси мне кубок профессора.

Ада очень восхищалась искусственными цветами под стеклянным колпаком.

– Удивительно, как долго они сохраняются! – сказал мистер Баджер. – Они подарены были миссис Бэйхам Баджер еще в ту пору, когда она плавала в Средиземном море.

Мистер Баджер предложил мистеру Джорндису выпить стакан кларета.

– Но только не этого кларета! – говорил он. – Нет, уж извините! Сегодня день особенный, а на всякий особенный случай я имею обыкновение почивать гостей особенным винцом. (Джемс, подай кларет Своссера.) Вот это вино, мистер Джорндис, привезено из-за границы капитаном Своссером, – уж и не умею вам сказать, как давно! Вы увидите, это чудо – не вино. Душа моя, мне приятно отведать этого винца с тобой вместе… (Джемс, подай кларет Своссера миссис Баджер.) За твое здоровье, душа моя!

После обеда, когда мы, дамы, удалились в гостиную, то взяли с собой и первых двух мужей миссис Баджер. Миссис Баджер представила нам биографический очерк жизни и службы капитана Своссера до его женитьбы и более подробную его историю с того дня, как он влюбился в нее во время бала на корабле «Криплер», данного офицерам того корабля на Плимутском рейде.

– Неоцененный мой старик «Криплер»! – говорила миссис Баджер, качая головой. – Это был благородный корабль. Чистенький, боевой, весь рангоут, как говаривал капитан Своссер, вытянут в струночку. Вы извините меня, если я употреблю морские выражения: ведь я была когда-то настоящим моряком. Капитан Своссер любил этот корабль, собственно, из-за меня. Когда его сдали к порту, покойник мой часто говаривал, что если б был богат, то непременно бы купил дряхлый его остов и велел бы сделать надпись на тех шканечных планках, где мы стояли с ним в паре контрданса, и где он чувствовал, как пролетали сквозь него продольные выстрелы из обоих бортов моей артиллерии: так он называл, по-своему, мои глаза.

Миссис Баджер покачала головой, вздохнула и взглянула в зеркало.

– Большая перемена была при переходе от капитана Своссера к профессору Динго, – продолжала миссис Баджер с плачевной улыбкой. – При самом начале я сильно ощущала эту перемену. В образе моей жизни это была настоящая революция. Но привычка в связи с наукой – в особенности с наукою, – принудила меня забыть эту перемену. Будучи единственным товарищем профессора в его ботанических исследованиях, я почти совсем забыла, что плавала когда-то по морям, и сделалась сама настоящая ученая. Замечательно, что профессор во всех отношениях точно так же не имел ни малейшего сходства с капитаном, как и мистер Баджер не имеет его с обоими ими.

Потом нам следовало выслушать печальное описание кончины капитана Своссера и кончины профессора Динго: оба они, как оказалось, одержимы были неизлечимыми недугами. Во время этого описания миссис Баджер заметила нам, что в жизни своей она была влюблена до безумия один только раз и что предмет этой бешеной страсти, которой никогда не возвратиться к ней со всей ее силой и пылкостью, был капитан Своссер. В то время, как профессор медленно умирал у нас под влиянием самых ужасных мучений, и когда миссис Баджер, подражая умирающему, с большим усилием произнесла: «Где же Лаура? Пусть Лаура подаст мне тост и воды», из столовой вошли джентльмены, и – профессор скончался.

Я заметила в этот вечер – впрочем, я заметила это в течение многих предшествовавших дней – что Ада и Ричард более, чем когда-либо находились друг подле друга; конечно, это было весьма естественно, если взять в расчет близкую разлуку. И потому, когда мы приехали домой и когда Ада и я удалились в свою спальню, мне нисколько не удивительно было увидеть Аду молчаливее обыкновенного, и хотя я вовсе не была подготовлена, но меня нисколько не удивило, когда Ада бросилась в мои объятия и, спрятав на груди моей свое печальное личико, сказал:

– Моя милая Эсфирь! Я хочу открыть тебе большую тайну, – без сомнения, моя милочка, самую большую заветную тайну!

– Какую тайну, ангел мой?

– О, Эсфирь, тебе не отгадать ее!

– А если я попробую отгадать?

– О, нет! Нет! Ради Бога, не отгадывай! – воскликнула Ада, крайне испуганная одной мыслью, что я и в самом деле отгадаю.

– По крайней мере, до кого же касается эта тайна? – спросила я, притворяясь задумчивою.

– Это касается, – сказала Ада шепотом, – это касается… до кузена Ричарда.

– В чем же дело, моя душечка? – спросила я, целуя ее золотистые волосы. – Сквозь слезы я ничего не видела, кроме этих волос. – Скажи же, что такое?

– О, Эсфирь, тебе никогда не отгадать!

До такой степени было для меня приятно ощущение, когда Ада льнула ко мне и скрывала на груди моей свое личико, – до такой степени отрадно было для меня убеждение, что она плакала не от горести, но от избытка радости, счастья и надежды, что мне не хотелось помочь ей выйти так скоро из этого положения.

– Он говорит… впрочем, я знаю, это покажется тебе смешным: мы еще оба так молоды… но он говорит, – и Ада залилась слезами… он говорит, что пламенно любит меня.

– Неужели? – сказала я. – Я ничего подобного не слышала, но, моя душечка, я бы могла сказать тебе об этом недели четыре тому назад.

Как пленительно было смотреть на Аду, когда лицо ее в приятном изумлении покрывалось ярким румянцем, когда она крепко сжимала меня в своих объятиях и смеялась, и плакала, и бледнела, и вспыхивала, и снова смеялась, и снова плакала!

– Я не знаю, право, за кого ты, моя милочка, считала меня, – сказала я, – верно, за какую-нибудь глупенькую. А эта глупенькая знала, что Ричард любит тебя так пламенно, как только можно, уж я и не знаю, с которых пор.

– И ты ни слова не сказала мне! – вскричала Ада, целуя меня.

– Я ждала, когда мне самой скажут об этом.

– Но теперь я сказала тебе, и как ты думаешь: дурно это с моей стороны или нет? – возразила Ада.

Если б я была самая жестокая женщина из целого мира, то, быть может, нежными ласками своими она бы принудила меня сказать нет. Но, слава Богу, я не была жестокой, и потому без всякого принуждения сказала нет.

– Теперь, значит, я все знаю, – сказала я.

– О, нет, милая моя Эсфирь, это еще не все! – сказала Ада, обнимая меня крепче и снова скрывая свое личико у меня на груди.

– Еще не все? – сказала я. – Даже и это еще не все?

– Нет, нет, не все! – отвечала Ада, качая головкой.

– И ты не хотела открыть… – начала я в шутку. – Но Ада взглянула на меня и, улыбаясь сквозь слезы, сказала:

– Ах, нет, Эсфирь, я хотела открыть тебе все! Ты ведь знаешь, что я хотела! Я хотела открыть перед тобой всю мою душу!

Я, смеясь, сказала ей, что знала это точно так же, как знала и все другое. Потом мы сели к камину, и я предоставила себе право говорить одной; хотя с моей стороны сказано было очень немного, но я вскоре успокоила Аду и несколько развеселила.

– А как ты думаешь, хозяюшка Дорден, знает об этом кузен Джон или нет? – спросила Ада.

– Если кузен Джон не слеп, – сказала я, – то должно полагать, что он знает об этом не меньше нашего.

– Нам надо переговорить с ним до разлуки с Ричардом, – сказала Ада робким голосом. – Посоветуй нам, душечка, как лучше сделать это. Ты не рассердишься, если Ричард войдет сюда?

– Неужели Ричард здесь… за дверями? – спросила я.

– Право, не знаю, – возразила Ада с наивным простодушием, которое одно бы пленило мое сердце, если б оно уже давным-давно не было пленено. – А может быть, и в самом деле, он не за дверями ли.

И в самом деле, он был за дверями. Ада и Ричард сели по обе стороны от меня и, по-видимому, были влюблены не друг в друга, но в меня: так были они доверчивы, внимательны и нежны ко мне. Сначала они вели себя по принятому между ними обыкновению. Я, впрочем, не останавливала их: я от чистого сердца любовалась ими и приходила в восторг; но мало-помалу мы углубились в размышление и рассуждение, о том, как молоды были они, сколько лет должно пройти, прежде чем осуществится их любовь, какими путями приведет она их к счастью, и станет ли она одушевлять их непоколебимою решимостью исполнять обязанности друг к другу, станет ли она одушевлять их постоянством, твердостью и терпением. Ричард говорил, что он готов для Ады избить пальцы до костей, Ада обещала сделать то же самое для Ричарда. Они ласкали меня, называли меня самыми нежными именами, и, рассуждая и советуясь, мы просидели таким образом почти до самого рассвета. Наконец я обещала им в то же утро сообщить обо всем кузену Джону.

С наступившим утром я отправилась после завтрака к моему опекуну, в комнату, которая в Лондоне заменяла для нас Ворчальню Холодного Дома, и сказала ему, что хочу поговорить с ним по секрету.

– Я уверен, наша хозяюшка, – сказал он, закрыв книгу, – я уверен, если ты намерена говорить со мной по секрету, то в этом нет ничего опасного?

– Я полагаю, что нет, – отвечала я, – и могу поручиться даже, что в моем секрете ничего нет секретного. Это случилось не дальше, как вчера.

– Вчера? Говори же скорее, Эсфирь, что это такое?

– Вы помните, – сказала я, – счастливый вечер, когда мы впервые явились в Холодный Дом? Помните, когда Ада пела в темной комнате?

Мне хотелось напомнить ему взгляд, который он тогда бросил на меня; и если не ошибаюсь, то желание мое исполнилось.

– Помните, еще когда… – сказала я, с небольшим замешательством.

– Да, да, помню, душа моя, – сказал он. – Пожалуйста, не торопись; говори спокойнее.

– Ну так я вам скажу, что Ада и Ричард влюблены друг в друга. Мало того: они уже признались в этом друг другу.

– Уже? – воскликнул опекун мой, сильно изумленный.

– Да, признались, – сказала я. – И – сказать ли вам правду, мой добрый опекун? – я этого давно ждала.

– Какая же польза из твоих ожиданий? – сказал он.

Минуты две он просидел задумавшись. На лице его беспрестанно играла его всегдашняя добрая и приятная улыбка. Потом он сказал, что желает видеть Ричарда и Аду. Когда они пришли, он одной рукой обнял Аду с отеческой нежностью и обратился к Ричарду серьезным и в то же время ласковым тоном.

– Рик, – сказал он, – я рад, что приобрел твое доверие. Я надеюсь сохранить его. Представляя себе наши отношения, которые так прояснили мою жизнь и наделили ее новыми интересами и радостями, я в то же время представлял себе, заглядывая в будущее, возможность, что ты и твоя милая кузина (не пугайся, Ада, не конфузься, душа моя!) пойдете вместе по одной дороге в жизни. Я видел и вижу многие причины, по которым должно желать вашего союза. Но не забудь, Рик, я представлял себе это, заглядывая в будущее.

– Мы тоже, сэр, основываем наше счастье на будущем, – возразил Рик.

– Прекрасно! – сказал мистер Джорндис. – Это весьма благоразумно! Теперь, друзья мои, выслушайте меня. Я бы мог вам сказать, что вы еще не умеете вполне ценить своих душевных наклонностей; что, быть может, встретится множество обстоятельств, которые разлучат вас навеки; что цепь, сплетенная вами из цветов, может разорваться или обратиться в цепь свинцовую. Но я этого не сделаю. Если суждено этому случиться, то оно само собой случится очень скоро. Я хочу оставаться в том убеждении, что, спустя несколько лет, любовь ваша друг к другу не изменится. Все, что я, руководимый этим убеждением, хочу сказать вам, заключается в том, что если чувства ваши переменятся, если вы откроете, что и в зрелом возрасте вы друг для друга точно такие же кузены (особенно в твоей возмужалости, Рик! уж ты извини меня!), какими были в ребячестве, не стыдитесь быть откровенными со мной: в этом ничего не будет необычайного или чудовищного. Помните, что я для вас не больше, как добрый друг и дальний родственник. Помните, что я не имею над вами ни малейшей власти. Если я не извлекаю из наших отношений никакой пользы, то по крайней мере имею право желать и надеяться удержать за собой ваше расположение.

– Я убежден, сэр, за себя, – сказал Ричард, – убежден и за Аду, что вы имеете над нами обоими весьма сильную власть, укрепившую наше уважение, признательность и преданность к вам, и что эта власть усиливается с каждым днем.

– Неоцененный кузен! – сказала Ада, склоняясь к нему на плечо, – я чувствую, что вы заменили мне место отца. Вся любовь, все послушание, которые бы я должна питать к отцу, вполне передаются вам.

– Ну, хорошо, хорошо! – сказал мистер Джорндис. – Займемся теперь нашими предположениями. Откроем глаза и с надеждою заглянем в даль. Рик, свет перед тобою. Как ты вступишь в него, так он и примет тебя это верно, как дважды-два – четыре. Надейся на одно только Провидение и на свои усилия. Никогда не разделяй их друг от друга. Постоянство в любви – вещь превосходная; но она ровно ничего не значит без постоянства во всякого рода трудах. Если б ты имел дарование всех великих людей прошедшего и нынешнего века, ты ничего не сделаешь путного без надлежащего размышления о предпринятом деле и без особенного прилежания. Если ты увлечешься убеждением, что совершенный успех, в больших делах или малых, зависел или мог зависеть, будет или может зависеть от фортуны, то расстанься с этой ложной идеей, или расстанься с кузиной своей Адой.

– Нет, уж я лучше расстанусь с этой идеей, сэр, – сказал Ричард, с улыбкой, – я расстаюсь с нею, если только принес ее сюда (надеюсь, впрочем, что со мной этого не могло и не может быть), и буду пробивать себе дорогу к Аде с надеждою на Провидение и на свои усилия.

– Справедливо! – сказал мистер Джорндис. – Если тебе не суждено сделать ее счастливой, то зачем бы ты стал преследовать ее?

– Я не хотел бы сделать ее несчастною, даже если б она и не любила меня, – гордо возразил Ричард.

– Славно сказано! – воскликнул мистер Джорндис, – славно сказано! Итак, Ада останется здесь, в своем доме, со мною. Люби ее, Рик, в своей деятельной жизни, столько же, сколько и в ее доме, когда ты посетишь это, и все пойдет хорошо. В противном случае все пойдет дурно. Вот и конец моей проповеди. Я думаю, недурно будет, если ты прогуляешься с Адой.

Ада с нежностью обняла его. Ричард от души пожал ему руку и вместе с Адой вышел из комнаты, предварительно бросив взгляд на меня, как будто давая этим знать, что они будут ждать меня. Дверь оставалась отворенною, и мы взорами следили за ними в то время, как они проходили по смежной комнате, ярко освещенной лучами полуденного солнца, и скрылись в двери в отдаленной стене ее. Ричард, склонив голову к Аде, склонившейся к нему на руку, что-то говорил ей с большим жаром. Ада смотрела ему в лицо, слушала и кроме Ричарда ничего не видела. Так молоды, так прекрасны, так полны надежды и блестящих ожиданий, они беспечно шли, озаряемые яркими лучами солнца; быть может, в это же самое время в их мыслях пролетали грядущие годы, озаренные лучами беспредельного счастья. Яркий свет солнца, озарявший их, был случайный. Вместе с тем, как скрылись они в тени отдаленных дверей, помрачилась и комната, и солнце скрылось за облака.

– Прав ли я, Эсфирь? – спросил мой опекун, когда Ада и Ричард совершенно скрылись.

Тот, который был так добр, так мудр, спрашивает меня, прав ли он!

– Быть может, это обстоятельство доставит Рику качество, которого не достает в нем, – не достает в сердце, в котором так много прекрасного! – сказал мистер Джорндис, кивая головой. Я ничего не сказал Аде, Эсфирь, – не сказал потому, что она во всякое время имеет при себе доброго друга и прекрасного советника.

И он положил руку мне на голову, смотря на меня с любовью.

Я не могла скрыть маленького волнения, хотя употребила все с своей стороны, чтобы скрыть его.

– Успокойся, мой друг! – сказал он. – Нам надо тоже позаботиться, чтобы жизнь нашей маленькой хозяюшки не протекла в заботах за других.

– В заботах? Неоцененный опекун мой, я считаю себя счастливейшим созданием в мире!

– Верю этому, – сказал он. – Но, быть может, кто-нибудь найдет – о чем Эсфирь никогда и не подумала – что о маленькой хозяюшке должно помнить более всего на свете.

Я забыла сказать в своем месте, что за семейным обедом в доме мистера Баджера сидел джентльмен. Джентльмен этот был врач, с смуглым лицом. Он был очень скромен, но я находила его очень умным и любезным. По крайней мере так отозвалась о нем я Аде.

XIV. Гордая осанка и изящные манеры

На другой день вечером, Ричард расстался с нами, чтоб начать новое свое поприще, и, с чувством беспредельной любви к Аде и беспредельного доверия ко мне, поручил Аду моему попечению. Мне трогательно было подумать тогда, а еще трогательнее вспоминать теперь (особливо зная все последующие обстоятельства, которые мне нужно описать), до какой степени их мысли были заняты мною, даже в грустные минуты разлуки. Я входила во все планы их в настоящем и будущем. Я должна была писать к Ричарду раз в неделю и сообщать ему верные известия об Аде, которая в свою очередь должна была писать через день. Я должна получать собственноручные донесения Ричарда о его занятиях и успехах; я должна наблюдать, до какой степени будут сохраняться в нем решительность и постоянство; мне следовало быть ближайшей подругой Ады в день ее свадьбы, жить вместе с ними после свадьбы, принять на себя их домохозяйство, – словом, мне предстояло быть счастливой от этого дня и навсегда.

– А если, выиграв процесс, мы разбогатеем, Эсфирь… Ведь мы выиграем непременно! – сказал Ричард в заключение.

При этих словах по лицу Ады пробежала легкая тень.

– Неоцененная Ада, – сказал Ричард, после минутного молчания, – почему же нам не выиграть?

– Было бы лучше, если б тяжба кончилась сейчас же, хотя бы мы остались бедными, – сказала Ада.

– Уж не знаю, право, – возразил Ричард, – может ли она решиться так скоро. Она еще ничем не решилась в течение Бог знает какого множества лет.

– К несчастью, это слишком справедливо, – сказала Ада.

– Во всяком случае, – продолжал Ричард, отвечая скорее на взоры Ады, чем на ее слова, – во всяком случае, милая моя кузина, чем дольше она тянется, тем скорее должно ждать решения, какого бы рода оно ни было. Не правду ли я говорю?

– Ты знаешь лучше, Ричард. Но если мы станем надеяться, я боюсь, что эта надежда сделает нас несчастными.

– Но, моя Ада, ведь мы и не надеемся на это! – вскричал Ричард, весело. – Мы вовсе не знаем, в какой мере можно полагаться на нее. Мы только говорим, что если тяжба обогатит нас, то нам не будет предстоять законного препятствия сделаться богатыми. Верховный Суд, по торжественному определению закона, наш угрюмый старик-опекун, и мы вправе полагать, что все, чем он награждает нас, составляет наше неотъемлемое достояние. А согласись, что нет никакой необходимости находиться в разладе с нашими нравами.

– Конечно, нет, – сказала Ада, – но, мне кажется, лучше было бы забыть все это.

– И прекрасно! – вскричал Ричард. – Действительно, лучше забыть все это. Мы предаем все это дело совершенному забвению. Хозяюшка Дорден принимает на себя одобряющее личико – и делу конец!

– Одобряющее личико хозяюшки Дорден, – сказала я, выглянув из-за сундука, в который укладывала его книги, – не было видно, когда вы дали ему это название… Впрочем, оно действительно одобряет это, и хозяюшка Дорден полагает, что лучше этого нельзя поступить.

Вследствие этого, Ричард еще раз сказал, что делу конец, и немедленно начал, на точно таких же шатких основаниях, строить такое множество воздушных замков, какого весьма было бы достаточно, чтобы вооружить великую китайскую стену. Он расстался с нами в самом приятном расположении духа Ада и мы, приготовленные в сильной степени ощущать его отсутствие, повели самую тихую жизнь.

По приезде в Лондон, мы заходили с мистером Джорндисом к миссис Джеллиби, но, к нашему несчастью, не застали ее дома. Оказалось, что она уезжала куда-то пить чай и брала с собой мисс Джеллиби. Кроме чаю их ожидал значительный запас красноречивых спичей и убедительных писем по предмету возделывания кофейных плантаций и просвещения туземцев колонии Борриобула-Ха. Само собою разумеется, все это требовало усиленной деятельности с пером и чернилами, и, следовательно, роль, которую мисс Джеллиби разыгрывала в этих совещаниях, была весьма незавидная.

Спустя несколько времени, и именно, когда миссис Джеллиби следовало возвратиться в город, мы еще раз посетили ее. Она была в городе, но только не дома. Немедленно после завтрака она отправилась в отдаленную часть Лондона по африканскому вопросу, возникшему из Общества под названием Восточно-Лондонской Отрасли Разветвления Пособий. Так как я не видела Пипи в последнее наше посещение (в тот раз, когда нигде не могли отыскать его, и когда, по мнению кухарки, он, должно быть, бегал за телегой мусорщика), – я осведомилась о нем и теперь. Устричные раковины, из которых Пипи строил домики, находились в коридоре; но его нигде не усматривалось, и, вероятно, как полагала та же самая кухарка, «он убежал за баранами».

– За баранами? – повторили мы с некоторым изумлением

– О, да! – отвечала кухарка. – В торговые дни он часто провожает их за город и возвращается оттуда в таком положении, что и представить невозможно!

На следующее утро, я сидела с моим опекуном у окна, а Ада усердно занималась письмом, – без сомнения, к Ричарду, – когда нам доложили о приходе мисс Джеллиби. Вслед за тем она вошла к нам, ведя с собой Пипи, сделать которого презентабельным, она употребила большие с своей стороны усилия. Он уже не был таким замарашкой, хотя грязь слоями лежала в углах его лица и рук; его волосы были сильно намочены и не вычесаны щеткой, но приглажены ладонью. Все платье на этом милом ребенке было или чересчур велико для него, или слишком мало. Между прочими из его несоответствующих друг другу украшений, на нем была надета шляпа с широкими полями и крошечные перчатки. Его сапоги пригодились бы, без всякого преувеличения, пахарю, между тем как ноги его, до такой степени испещренные царапинами, что представляли собою географические карты, были обнажены ниже того места, где очень коротенькие, толстые панталоны оканчивались двумя наставками совершенно из другой материи. Недостающее число пуговиц на его неуклюжей курточке очевидно было заимствовано от фрака мистера Джеллиби. Самые разнообразные образчики швейного искусства выглядывали в тех местах его одежды, где требовалась необходимая и частая починка. Искусство штопанья я замечала и в костюме мисс Джеллиби; но, несмотря на то, она удивительно как улучшилась в своей наружности и казалась очень хорошенькою. Она убеждена была, что маленький Пипи был весьма неудачным предметом всех ее трудов, и обнаружила свое убеждение, взглянув сначала на него, потом на нас.

– О, Боже мой! – сказал мой опекун. – Ветер дует прямехонько с востока.

Ада и я радушно приняли мисс Джеллиби и представили ее мистеру Джорндису. Сев на стул, она сказала:

– Ма свидетельствует вам почтение и надеется, что вы извините ее: она занимается теперь корректурою плана. На днях она намерена выпустить в свет пять тысяч новых циркуляров и знает заранее, что для вас интересно слышать это. Один экземпляр я принесла с собой. Не угодно ли?

И вместе с этим она довольно угрюмо вручила циркуляр.

– Благодарю вас, – сказал мой опекун, – премного обязан миссис Джеллиби. Ах, Боже мой, какой это несноснейший, мучительнейший ветер!

Мы занялись маленьким Пипи, сняли с него шляпу, спрашивали его, помнит ли он нас, и тому подобное. Сначала Пипи смотрел исподлобья, но при виде пирожного сделался развязнее и позволил себе сесть ко мне на колени, где он спокойно занимался лакомством. Когда мистер Джорндис удалился во временную Ворчальню, мисс Джеллиби открыла обычный свой отрывистый разговор.

– Мы живем по-прежнему гадко, – говорила она, – я не имею покоя в жизни. Разговор об Африке бесконечен. Мне бы нисколько не было хуже, если б я была чем-нибудь другим… пожалуй, хоть, как они называют человеком и собратом!

Я хотела было сказать ей что-то в утешение

– О, мисс Соммерсон, это бесполезно! – воскликнула мисс Джеллиби, – хотя за ваше доброе внимание я от души благодарю вас. Я знаю, как со мной обходятся, и потому ваши слова меня не разуверят. Вас бы тоже никто не разуверил, если б с вами обходились таким образом. Пипи, поди прочь, поди под фортепьяно, играй там в кошку и мышку.

– Не пойду! – сказал Пипи.

– Хорошо же ты, неблагодарный, негодный, жестокий мальчишка! – возразила мисс Джеллиби, с слезами на глазах. – Больше я тебя никогда не стану одевать.

– Пойду, Кадди, сейчас пойду! – вскричал Пипи.