Развод. Пять лет я была любовницей собственного мужа

Через час аудиторы уходят в гостевой корпус. Антон задерживается возле двери переговорной.

— Ты устроила цирк, — говорит он, когда остальные выходят.

— А ты принёс второго ребёнка в первый брак. Мы оба сегодня постарались.

— Марк не имеет к этому отношения.

— Впервые согласна.

Он подходит ближе, понижает голос:

— Ратников использует тебя. Он уже просчитал банкротство и пришёл посмотреть товар лицом. Ты для него такая же позиция в ведомости.

— Пока единственный человек, использовавший меня документально, — ты.

— Я защищал наше дело.

— Вынеси вещи из дома до утра.

— Я буду жить в коттедже. Как директор имею право.

— Живи. Только не приходи в дом.

Антон задерживает взгляд на моей руке. На безымянном пальце красная полоса.

— Сняла.

— Оно мешало.

— Не спеши делать то, о чём пожалеешь.

Я открываю дверь.

— Этот совет надо было дать себе в августе двадцать первого.

***

К пяти двадцати я успеваю расставить контейнеры и дважды перепутать этикетки. Ночь прошла без сна, хотя тело несколько раз проваливалось на минуты: просыпалась с ладонью на пустой половине кровати. Дом всю ночь честно изображал прежний — скрипел лестницей, запускал холодильник, пропускал в окно собачий лай.

Михаил приходит в пять двадцать восемь. В джинсах и тёмной рубашке, без пиджака. Его ботинки не подходят для влажной земли.

— Испачкаетесь, — говорю я вместо приветствия.

— Переживу.

— Степан — нет. Он ненавидит людей, которые ходят между рядами в городской обуви.

Степан появляется в дверях, словно его вызвали по имени. Невысокий, широкоплечий, в выгоревшей кепке. Смотрит на Михаила, потом на ботинки.

— Кто это?

— Кредитор, — отвечаю я.

— Зачем он в поле?

— Хочет увидеть актив.

— Пусть в зеркало смотрит. Там один и увидит.

Михаил неожиданно кивает.

— Сапоги одолжите?

Степан хмыкает и уходит к подсобке.

На южном склоне сапоги Михаила сразу набирают красной глины. Он несёт контейнер, Елена записывает номера рядов, я беру ягоды с обеих сторон лозы. Когда Михаил тянется к самой тяжёлой, ровной грозди, хлопаю его секатором по пальцам.

— Эту нельзя?

— Эту хочется показать на фотографии. Поэтому нельзя. Мне нужна правда ряда, а не его удачная сторона.

— Вы так и людей отбираете?

— С людьми у меня, как выяснилось, методика хуже.

Он больше не шутит и берёт сморщенную гроздь у нижней проволоки. В лаборатории сам высыпает ягоды в дробилку, пачкая манжету. Я измеряю сахар, кислотность и азот; Елена сводит прогноз. Михаил изучает доску с расчётами, пока не спрашивает, что будет, если снять южный участок на три дня раньше.

— Потеряем часть сахара, сохраним кислоту. Получится живое базовое вино, а не тяжёлый компот.

— Сколько стоит разница между живым вином и компотом?

Вопрос раздражает ровно до тех пор, пока я не понимаю, что он не обесценивает вкус. Он просит перевести его на язык, на котором спорит с комитетом. Я рисую два столбца: выход, срок выдержки, процент брака, цена. На слове «репутация» Михаил просит не ставить красивую цифру, а показать повторные заказы прошлых лет. Через час мы прибавляем к оценке запасов четыре миллиона, и ни один из них не взят с потолка.

— Вы действительно не видели договоров? — спрашивает он, когда Елена выходит позвонить.

— Видела часть.

— Подписывали не читая?

— Читала то, что мне давали.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Он опирается ладонями на край стола.

— Семейный скандал мог быть удобным способом дистанцироваться от обязательств. Вчера вы узнали о разводе при свидетелях. Сегодня заявляете, что подписи ставил бывший муж. Для внешнего человека картина слишком удачная.

Меня обдаёт жаром.

— Вы считаете, я привела ребёнка Полины к нотариусу ради спектакля?

— Я считаю, что должен проверять любую версию, пока семьдесят восемь миллионов не вернулись на счёт.

— Тогда проверяйте и не просите меня помогать.

— Без вас я оценю активы по документам Антона. Вы сами видели, чего они стоят.

Он прав, и от этого злость становится беспомощной.

В лабораторию возвращается Елена. Лицо у неё напряжённое.

— Нашли журнал камер. Записи ночных отгрузок за июнь и июль удалены вручную.

— Кем? — спрашиваю я.

— Учётной записью администратора.

— Она у Сергея, начальника охраны.

— Была. В мае права администратора перенесли на другой профиль.

Елена поворачивает ноутбук. На экране строка входа и имя пользователя.

DAKORNEEVA.

Мои инициалы. Моя фамилия.

Удаление произведено третьего июля в два часа четырнадцать минут ночи — в то же время, когда открывался сейф у меня дома.

Михаил ничего не говорит.

И не нужно. На экране достаточно доказательств, чтобы посторонний человек решил: хозяйка винодельни сама крала у себя, сама стирала записи и теперь изображает женщину, которая ничего не знала.

Глава четвёртая. Сорок пять дней

— Удаление записи не доказывает, что за компьютером сидели вы, — говорит Михаил.

Я стою перед экраном и читаю собственное имя так долго, что буквы теряют смысл. DAKORNEEVA. Аккуратная латиница, никакой человеческой руки. Мой профиль, созданный для доступа к камерам ещё четыре года назад, когда на складе начали пропадать бутылки из дегустационной партии. Тогда Антон пошутил, что я хочу следить за работниками, не выходя из спальни. Я вошла в систему дважды и забыла пароль.

— Но доказывает, что кто-то очень старался оставить меня на каждом документе, — отвечаю я.

Елена закрывает ноутбук.

— Запросим полный журнал авторизации. Там должен быть адрес устройства, с которого подключались. Камеры обслуживает подрядчик, резервные логи могут сохраниться у него.

— Если Антон ещё не велел их удалить, — говорю я.

— Или вы, — спокойно напоминает Михаил.

Я поворачиваюсь к нему.

— Вам обязательно говорить это каждый раз?

— Пока версия не исключена — да.

— Тогда я буду каждый раз напоминать, что вы приехали покупать предприятие по цене оборудования.

— Я не делал вам предложения о покупке.

— Пока.

Мы смотрим друг на друга через лабораторный стол. Между нами стоят пробирки с соком шардоне, мутным и зеленоватым, как вода после мытья кистей. Степан у двери демонстративно гремит пустыми контейнерами. Он не любит конфликты, к которым нельзя применить секатор.

— Закончили? — спрашивает он. — Мне людей на южный склон выводить или ждать, пока банкиры ягоды посчитают?

Я перевожу взгляд на доску. Сахар уже выше вчерашнего прогноза. Ночь была тёплой, и ещё три дня солнца сделают вино плоским.

— Завтра начинаем.

— Рабочие наняты с понедельника.

— Вызывай раньше. Сначала верхние ряды, вручную. К вечеру подключим комбайн на ровном участке.

Степан кивает, будто решение было принято ещё до моего ответа.

— Деньги на досрочный выход есть? — спрашивает Михаил.

— Найдём.

— На расчётном счёте двести восемьдесят тысяч. Зарплатный платёж через шесть дней — почти четыре миллиона.

— Вы уже знаете наши счета лучше меня.

— Это не повод гордиться.

Степан оглядывается на него:

— За сапоги спасибо сказать забыл.

— Верну чистыми.

— Тогда не надо возвращать. Чистые они мне без пользы.

Он уходит. Елена забирает образцы документов и тоже выходит, оставляя нас вдвоём.

Я мою руки под холодной водой. На пальцах остался сок, липкий и сладкий. Обручального кольца нет, но кожа под ним светлее остальной. Полоска кажется нарисованной мелом.

— Что вы предлагаете? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Пока ничего.

— Тогда зачем перечислили остаток на счёте?

— Чтобы вы понимали скорость падения.

Я перекрываю кран. Вода ещё секунду бьёт по нержавейке редкими тяжёлыми каплями.

— Вчера вы дали нам сорок пять дней.

— Это обычный срок до взыскания. Но в договоре есть отдельный пункт: если должник прячет имущество, не допускает проверку или готовит новую продажу, требование становится досрочным. Тогда документы можно подать хоть завтра. Я предпочёл бы не проверять этот пункт на вас.

— Значит, отсрочка существует, пока вы довольны поведением должника.

— Пока активы остаются на месте. Не путайте это с довольством.

Он достаёт проект соглашения. В нём нет магической власти Ратникова над чужим заводом: есть моё письменное решение как участника с шестьюдесятью семью процентами, банковское распоряжение о двух ключах и обязательство допустить аудит. Без моей подписи листы остаются пожеланиями кредитора.

Я читаю вслух: платежи свыше ста тысяч подтверждает внешний контролёр, новые займы и продажа имущества запрещены, склады и договоры открыты для проверки, раз в неделю — движение денег. Производственный план остаётся за главным виноделом.

— Антон остаётся директором?

— Пока участники или суд не решат иначе. Но один он деньги не отправит.

— Второй ключ у вас?

— У Елены. Я представляю кредитора, она проверяет платежи. Так меньше соблазнов у всех, включая меня.

— Удобно. Вы заходите в компанию через мою подпись, Антон сохраняет кресло, а мне оставляете урожай.

— Я оставляю вам то, в чём вы сейчас сильнее нас обоих. Остальному придётся учиться быстро.

— Вы сами сказали, что занимались вином, а не финансами.

— Я сказала, что Антон забрал финансы. Это не одно и то же.

— Вы хотите утверждать платежи?

— Хочу видеть каждый.

— Сможете разбираться в них во время сбора?

Вопрос задан без издёвки. От этого отвечать труднее.

— Смогу научиться.

— За ночь?

— За ночь я узнала, что разведена, должна семьдесят восемь миллионов и предположительно ворую у самой себя. У меня неплохая скорость.

Михаил проводит большим пальцем по краю папки.

— Хорошо. Все платежи будут доступны вам в системе, без права удаления. Ваше согласование обязательно наравне с контролёром.

— Земля не входит ни в это соглашение, ни в новый залог.

— Без дополнительного обеспечения совет может не утвердить отсрочку.

— Тогда не утвердит.

— Вы потеряете оборудование и выручку. Компания остановится.

— Если отдам землю, потеряю всё одним документом. Я уже пробовала доверять пакетам с закладками.

Он смотрит на мою руку. Видит красную полосу, но не задерживается.

— Что ещё?

— Решения по сбору, переработке и купажам остаются за мной. Ни вы, ни Антон не сокращаете расходы за счёт технологии без моего согласия.

— Если технология делает производство убыточным?

— Тогда вы должны доказать это цифрами. Не словами «дорого» и «рынок не поймёт».

— Справедливо.

— Полина не имеет доступа к коммерческой переписке, пока мы не установим её участие.

— Она коммерческий директор.

— Она знала о тайном разводе и отправляла документы по платежам «ЮгТрейду». Этого достаточно для временного ограничения.

— Антон оспорит.

— Пусть.

— У вас есть юрист?

— Уже есть.

— Хороший?

— Лучше вашего, если он позволил вам выдать кредит под дважды заложенное оборудование.

На этот раз Михаил улыбается. Очень коротко, без тепла, но лицо меняется. Становится моложе и опаснее: холодного мужчину проще воспринимать как функцию, пока он не показывает, что умеет получать удовольствие.

— Моего юриста к этой сделке не допустили, — говорит он. — Договор проводил Кирилл Арсеньев, мой партнёр.

— Почему приехали вы?

— Потому что Кирилл уверен: предприятие выгоднее забрать, чем спасать.

— А вы?

— Я пока уверен только в том, что мне лгали.

Это ответ не в мою пользу и, возможно, первый честный ответ за последние сутки.

— Пришлите проект Ирине, — говорю я. — До её проверки ничего не подпишу.

— Я и не предлагаю подписывать сейчас.

— Вы всегда разговариваете так, будто уже победили?

— Нет. Только когда вторая сторона торопится доказать, что не проиграла.

Мне хочется выставить его из лаборатории. Вместо этого я забираю условия и читаю первый пункт.

***

К одиннадцати утра возле офиса собираются начальники участков. Новость расползлась быстрее, чем я успела решить, какую её часть сообщать. На винодельне вообще трудно скрыть даже испорченный обед в столовой, а вчера у ворот стояли чужие машины, аудиторы ходили по складам, Антон ночевал в гостевом коттедже. К обеду половина сотрудников наверняка будет знать о Полине и ребёнке. К вечеру добавят двойню, любовницу из Москвы и мою попытку отравить мужа неудачным мерло.

Я встаю у окна переговорной. Оксана садится справа и кладёт перед собой новый блокнот. Степан остаётся стоять возле двери. Начальник производства Аркадий нервно крутит ключи. Сергей из охраны пришёл последним и теперь старается не смотреть на Михаила.

Антон занимает привычное место во главе стола.

Я не прошу его пересесть. Пока.

— Начинаем сбор завтра, — говорю я. — Южный шардоне и верхняя часть совиньона. Степан даст разбивку по бригадам. Приёмка с шести утра, линия работает в две смены.

Аркадий поднимает руку, как школьник:

— Даша Андреевна, у нас мойка не закончена на второй ёмкости.

— Закончите сегодня. Снимите людей с упаковки, там всё равно нет бутылки для отгрузки.

Антон стучит ручкой по столу.

— Решение о переносе сбора нужно согласовать с директором.

— Я главный винодел.

— А я отвечаю за операционные расходы. Досрочный выход сезонных — плюс миллион двести к фонду оплаты.

— Если передержим ягоду, потеряем базовое шардоне на пятнадцать миллионов будущей выручки.

— Это твой прогноз.

— Это сахар двадцать три и семь при кислотности шесть и два. Можешь сходить в лабораторию и поспорить с рефрактометром.

Степан отворачивается к окну, но плечи у него двигаются.

Михаил сидит напротив меня. Перед ним нет ручки, только раскрытый ноутбук.

— Расчёт по двум сценариям есть? — спрашивает он.

— Оксана распечатала.

Она раздаёт листы. Антон берёт свой, пробегает глазами.

— Здесь не учтена сверхурочная оплата второй смены.

— Учтена на обороте, — отвечает Оксана. — Строка тридцать четыре.

— А простой упаковки?

— В обоих сценариях одинаковый. Бутылка не пришла из-за вашего поставщика.

Он резко поднимает голову. Оксана бледнеет, но не опускает глаз.

Михаил просматривает таблицу.

— Сбор завтра экономически обоснован. Оплату сезонным проведём из резервной линии после утверждения соглашения.

— Вы не можете единолично распоряжаться финансированием, — говорит Антон.

— Не могу. Но могу отказать в нём, если урожай потеряет стоимость.

— То есть шантаж.

— Кредит.

Одно слово падает на стол без повышения голоса. Антон замолкает.

Я продолжаю планёрку. Перераспределяем людей, проверяем транспорт, договариваемся о временном хранении. Когда очередь доходит до охраны, Сергей начинает листать пустую страницу блокнота.

— Кто менял права доступа к камерам в мае? — спрашиваю я.

— Я не менял.

— Подрядчик сам не мог.

— Мне пришло распоряжение из дирекции перенести администраторский профиль. Сказали, для удалённого контроля собственника.

— Кто сказал?

Он смотрит на Антона.

— Письмо было от Полины Алексеевны. С копией Антону Павловичу.

— А мне?

— Ваш адрес стоял в подписи. Я думал, вы согласовали.

— Покажите письмо.

Сергей достаёт телефон, находит пересланный файл. В верхней строке мой корпоративный адрес действительно указан среди получателей, но я такого сообщения не видела.

— Нужен оригинал с заголовками, — говорит Елена. — Проверим, доставлялось ли письмо.

— Сегодня будет, — обещает Сергей.

Антон отодвигает стул.

— Вы превращаете рабочую планёрку в следственный комитет. Если есть вопросы к Полине, вызовите её и спросите.

— Вызовите, — говорю я. — Она ваш коммерческий директор.

— Полина взяла несколько дней.

— По уходу за ребёнком или по случаю раскрытия второго брака?

В комнате кто-то резко втягивает воздух. Я понимаю, что сказала это вслух при сотрудниках. Поздно.

Антон смотрит на меня долго и тяжело.

— Не советую выносить личное на производство.

— Ты вынес его к нотариусу. Я только уточняю причину отсутствия.

Михаил закрывает ноутбук.

— Перерыв десять минут. Руководители участков могут идти. Финансовая группа остаётся.

Ему подчиняются, хотя он не имеет здесь должности. Это раздражает. Ещё сильнее раздражает облегчение: мне не пришлось самой заканчивать сцену.

Степан задерживается возле меня.

— Не зря завтра начинаем, — говорит он негромко. — На тёмном сорте уже оса пошла.

— Спасибо.

— Не за что. Про остальное не спрашивай, я сплетни слушаю только когда интересные.

Он выходит.

В переговорной остаёмся мы, Оксана, Елена и Антон. На экране появляется Ирина — подключилась из машины возле суда. За её спиной люди ходят по коридору.

— Проект вижу, — говорит она. — Сорок пять дней приемлемо. Но пункт о запрете смены руководства исключаем. Кредитор не должен защищать действующего директора от решения участников.

— Согласен, — отвечает Михаил.

Антон поворачивается к нему:

— Согласен?

— Мы защищаем активы, не вас.

— Тогда двойное согласование счетов должно включать мою подпись.

— Включает. Вашу, Дарьи Андреевны и контролёра. Достаточно двух из трёх, но без согласия собственницы не проходят сделки со связанными сторонами и суммы выше миллиона.

— Она не умеет отличать факторинг от форфейтинга.

— Научится, — говорит Ирина с экрана. — А вы, Антон Павлович, за пять лет не научились отличать развод от согласия женщины. У каждого свои пробелы.

Оксана опускает лицо к блокноту. Елена сохраняет невозмутимость. Михаил смотрит в сторону окна, но я замечаю знакомую складку у его рта.

— Земля исключается из обеспечения, — продолжаю я.

— Совет не примет, — говорит Антон.

— Это не ваш совет, — отвечает Михаил. — Я вынесу условия сегодня.

— Кирилл будет против.

— Знаю.

— Тогда зачем устраивать спектакль?

— Потому что впервые вижу предприятие не из ваших презентаций.

Антон медленно собирает бумаги.

— Вы пожалеете, что ставите на человека, который не знает собственных счетов.

— Я ни на кого не ставлю. Даю срок вернуть деньги.

После его ухода в комнате становится просторнее, хотя стул остаётся на месте.

Ирина вносит ещё несколько правок. Михаил принимает часть, спорит по остальным. Они говорят быстро, точными короткими фразами. Я записываю непонятные термины на полях, спрашиваю, когда не понимаю. Раньше мне было бы стыдно остановить разговор. Антон всегда раздражался: «Даша, это база, потом объясню». Потом не наступало.

Через час проект готов.

— Решение совета будет к вечеру, — говорит Михаил. — Если одобрят, завтра откроем резерв на сбор.

— Если не одобрят?

— У вас останется счёт с двумястами восьмьюдесятью тысячами и урожай на лозе.

— Оптимистично.

— Вы просили условия, а не поддержку.

— И всё-таки вы считаете, что осталось что спасать?

Он задерживает взгляд на доске с расчётами, потом на мне.

— Сегодня утром — больше, чем вчера вечером.

***

Ответ совета приходит в половине седьмого. Отсрочку утверждают трёмя голосами против двух. Землю не включают. Контролёром назначают Елену, а Михаил остаётся представителем кредитора.

Я читаю письмо дважды. Радости нет, только короткая передышка, как после подъёма тяжёлого ящика: можно поставить его на землю, разогнуть пальцы, но не уйти.

Оксана возвращается в комнату с ноутбуком, прижатым к животу.

— «Северная лоза» заморозила осеннюю поставку.

От этого контракта зависит стекло и треть ближайшей зарплаты. Я разворачиваю экран. Закупщик пишет вежливо, почти виновато: получил сведения о моём эмоциональном срыве, временном отстранении и угрозе урожаю; до подтверждения руководства просит ничего не грузить.

Исходное письмо пришло с адреса Полины в девять утра. К нему приложен пресс-релиз. В нём я ухожу лечиться, а Антон с Полиной принимают управление «в сложный переходный период». Слово «лечение» выделено жёлтым — автор не успел убрать рабочую пометку.

Я набираю Полину. Она отвечает после пятого гудка; на заднем плане Марк требует сок.

— Ты отправила письмо покупателям.

Она молчит так долго, что слышно, как открывается детская бутылка.

— Антон показал мне договоры с моими подписями. Сказал, если я не подтвержу его версию, он отдаст аудиторам только их. И заберёт Марка к матери, пока меня допрашивают.

— Вчера ты велела ему собрать вещи.

— Вчера я ещё думала, что мои вещи принадлежат мне.

Голос у неё злой, но злится Полина сейчас не на того человека. Я не собираюсь помогать ей выбирать удобную цель.

— Отзови письмо. Напиши, что сведения не подтверждены.

— Он сказал, тогда рухнет кредит и виноваты будем мы обе.

— Значит, решай, кому ты веришь: человеку, который соврал тебе о своей постели, или цифрам, которые можно проверить.

Полина отключается. Отзыв не приходит. Зато через минуту «Северная лоза» пересылает ещё одно такое же письмо, отправленное уже в три региональные сети. Антон не просто вернул жену на свою сторону. Он пристегнул её к себе её же подписями.

Глава пятая. Семейная легенда

Первый ящик шардоне ставят на весы в шесть часов двенадцать минут. Степан хмурится так, будто двенадцать минут опоздания способны испортить ягоду сильнее августовской жары.

— Бригада новая, — объясняет мастер участка. — Пока разобрались с рядами…

— К обеду разберутся, — перебивает Степан. — А к вечеру начнут думать, что умнее нас. Следи, чтобы зелёное не тащили.

Я беру горсть ягод из верхнего слоя. Они прохладные, упругие, кожица лопается между пальцами. Сок стекает по ладони. Ещё вчера я думала, что сегодня буду контролировать запуск новой линии и согласовывать график поставок. Вместо этого старая линия грохочет после ночной мойки, коммерческий директор объявила меня больной, а мой бывший муж разгуливает по производству с кольцом, которое купил другой женщине.

Зато виноград хороший.

Это кажется почти неприличным. Мир должен был хотя бы немного испортить вкус в знак солидарности, но сахар точный, кислотность живая, аромат чистый. Природа не участвует в семейных конфликтах, если только кто-нибудь не решит залить гербицид в резервуар.

— Берём? — спрашивает Аркадий, начальник производства.

— Берём. Давление на прессе не выше единицы и двух. Первую фракцию отдельно.

Он кивает, кричит рабочим. Я иду вдоль приёмочного бункера, снимаю листья, проверяю грозди. Сезонные работницы в косынках переговариваются тише обычного. Когда подхожу, разговор обрывается.

— Если хотите спросить, спрашивайте, — говорю я.

Женщина лет пятидесяти, приезжающая к нам третий год, прижимает ладонь к фартуку.

— Мы про оплату, Дарья Андреевна. Сказали, денег нет.

— За выход получите полностью. Первый расчёт в пятницу, как договаривались.

— А дальше?

— Дальше тоже. Если что-то изменится, узнаете от меня, не из столовой.

Она кивает. Разговор возобновляется, когда я отхожу, но уже громче. Мне не верят до конца. И правильно. Вчера на счету оставалось меньше трёхсот тысяч, а резервное финансирование ещё не поступило. Я пообещала людям деньги, которых пока не вижу. Ответственность, оказывается, пахнет виноградным соком и машинным маслом.

Возле пресса стоит Михаил в выданной ему серой куртке и защитной шапочке. На финансиста не похож, на работника пищевого производства — тоже. Он читает технологическую карту и задаёт Аркадию вопросы. Тот отвечает напряжённо, каждый раз поглядывая на меня.

— Не мучайте его, — говорю я. — Если хотите понять выход сока, спрашивайте меня.

— Я спросил, почему первая фракция идёт отдельно.

— Она чище и мягче. Из неё будет основное вино. Последняя часть содержит больше фенольных соединений, её оцениваем отдельно.

— Дороже переработка.

— Дороже плохого вина только хорошая реклама плохого вина. У нас сейчас нет денег ни на то, ни на другое.

Михаил проводит пальцем по строке затрат.

— В прошлом году фракции смешивали.

— Потому что Антон потребовал увеличить объём. Я была против.

— Но подчинились.

— Я не отвечала за бюджет.

— Удобная фраза.

— Она перестала быть удобной примерно двое суток назад.

Он поднимает взгляд. В защитной шапочке его суровость выглядит слегка повреждённой. Мне почти хочется сказать об этом, но рядом рабочие, а смеяться над кредитором до получения денег неразумно.

— Совет перевёл резерв, — сообщает Михаил. — Первый транш два миллиона. Сегодня сможете закрыть топливо и аванс сезонным.