Развод. Пять лет я была любовницей собственного мужа

— Где он сейчас?

— Понятия не имею. Я уехала от нотариуса.

— Дом принадлежит кому?

— Мне. Мама подарила его вместе с землёй до брака.

— Ключи у него есть?

— Конечно.

— Замки сегодня поменяй.

Я почти улыбаюсь. Ирина способна обсуждать крушение жизни так, будто мы устраняем протечку: перекрыть воду, вызвать мастера, сфотографировать ущерб.

— Не сегодня. В шесть приезжают аудиторы.

— Какие аудиторы?

Я кладу перед ней визитку Михаила.

Ирина долго смотрит на цифру с обратной стороны.

— Ты знала о таком долге?

— Знала о кредите. Антон говорил, что остаток меньше сорока миллионов и платёж перенесён на ноябрь.

— Сам договор ты читала?

— Зимой был толстый пакет. Оборотное финансирование, оборудование, будущие поставки. Я проверила цифру кредита и землю. Её в залоге не было.

— А приложения?

— Антон сказал, что там банковская форма.

Ирина медленно закрывает крышку ноутбука. Пластик щёлкает негромко, но я вздрагиваю.

— Сегодня ты забираешь токен и меняешь пароли. Банку отправим запрет на операции одним ключом. И ещё: если вспомнишь фразу «Антон сказал», записывай её. Это не основание верить. Это место, которое надо проверить.

— У тебя заседание в шесть.

— Подключусь после него. Младший юрист приедет лично.

— Ира, я не развалюсь за несколько часов.

— Я не боюсь, что ты развалишься. Я боюсь, что они принесут тебе ещё одну папку, пока ты стараешься выглядеть целой.

Я отворачиваюсь к фикусу. На широком листе лежит пыль, по краю тянется сухая коричневая полоска. Ирина могла бы сказать что-нибудь ласковое, но не говорит. За это я держусь крепче, чем за подлокотник.

— Мне нужно попасть домой раньше Антона, — говорю я.

— Тогда поезжай. А я пришлю младшего юриста к шести и подключусь по видео.

Она встаёт, обходит стол и всё-таки обнимает меня. Неловко, крепко, без поглаживаний. Через несколько секунд отпускает.

— И сними кольцо.

Я опускаю взгляд. Ободок впился в палец, кожа вокруг отекла. Тяну, поворачиваю — не снимается.

— Потом, — отвечаю я.

— Только не решай, что это знак.

— Это жара.

— Вот и правильно.

***

До «Тихого мыса» сорок минут по трассе, если не считать летних пробок. Я еду почти час и не помню половины дороги. Несколько раз телефон начинает вибрировать в сумке. Антон, Полина, снова Антон. На четвёртый звонок включаю беззвучный режим.

Виноградники появляются после поворота за посёлком. Ровные зелёные полосы спускаются к низине, дальше темнеет лесополоса, а за ней, если подняться на верхний участок, видно море. Сейчас ягоды уже налились. Белые сорта стали прозрачными, на тёмных выступил сизый налёт. Через несколько дней мы начнём снимать шардоне с южного склона.

Обычно при виде рядов я автоматически отмечаю, где слабее лист, где нужна подвязка, где почва подсохла. Сегодня виноградники кажутся слишком спокойными. Они росли, пока я не была женой. Пережили четыре зимы, град, засуху и два удачных сезона. Земле всё равно, каким словом меня называли дома.

У производственного корпуса стоят две машины Антона. Его внедорожник и служебная Полины. Значит, они приехали раньше.

Я паркуюсь у дома, не доезжая до офиса. Внутри прохладно. На кухне осталась чашка Антона, в раковине — моя тарелка после вчерашнего ужина. На спинке стула висит его лёгкая куртка. Никакой тайной дверцы в стене, никакой второй реальности. Предательство вообще плохо умеет оформлять декорации. Оно пользуется теми же полотенцами и пьёт из той же чашки.

Я поднимаюсь в спальню.

Шкаф открываю с такой силой, что дверца ударяется о стену. Рубашки висят по цветам: белые, голубые, серые. Я сама раскладывала их так после химчистки. В нижнем ящике бельё, носки, старый ремень. На полке несессер для командировок. Всё настоящее. Или я до сих пор не понимаю, какое из двух значений у этого слова.

В боковом кармане чемодана нахожу чек из ювелирного магазина. Дата — конец апреля двадцать второго. Два обручальных кольца, женское и мужское. Мужское стоило дешевле моего подарка на нашу пятнадцатую годовщину.

Я сажусь на край кровати.

В мае Антон сказал, что едет на выставку в Москву. Вернулся через три дня, привёз мне коробку конфет из аэропорта и жаловался на гостиничную подушку. Возможно, подушка действительно была неудобной. Ложь не обязана состоять из выдуманного целиком; ей легче держаться на мелких правдах.

Дверь внизу хлопает.

— Даша!

Я кладу чек на комод и жду.

Антон входит в спальню без стука. Он снял пиджак, расстегнул две верхние пуговицы. За время дороги успел вернуть себе обычный вид человека, который приехал решать проблему. Не мужа, пойманного на двойной жизни. Директора, которому подчинённые испортили график.

— Почему не отвечаешь?

— Была занята. Знакомилась с датами.

Он замечает чек.

— Ты рылась в моих вещах?

— Они находятся в моём доме. Юридически.

Антон закрывает дверь и прислоняется к ней спиной.

— Хорошо. Давай без истерики.

— Я сижу.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Нет. Последние пять лет я вообще мало что понимаю. Объясни.

Он проходит к окну, отодвигает край шторы. На нижнем участке трактор тянет опрыскиватель, хотя обработку следовало закончить утром. Антон смотрит туда дольше необходимого.

— После больницы мы фактически перестали быть семьёй.

Я слышу слова, но не узнаю описанную жизнь.

— Мы спали в одной кровати.

— Не делай вид, что не понимаешь разницы.

— Между чем и чем?

— Между близостью и привычкой. Ты закрылась. Ушла в работу. Мы могли неделями говорить только о кислотности, поставщиках и прогнозе погоды.

— А ты поэтому подал на развод в день, когда меня чистили после твоего ребёнка?

Он морщится.

— Нашего ребёнка.

— Как предусмотрительно ты уточнил.

— Заявление было подготовлено раньше. Я не выбирал дату операции.

— Ты знал, что я беременна.

— Знал.

— И всё равно готовился разводиться.

— Беременность не исправляет отношения.

Мне хочется подойти и ударить его. Не пощёчина из кино, после которой ладонь красиво остаётся на щеке. Хочется вцепиться ногтями, повредить лицо, которым он столько лет спокойно улыбался мне поверх чужой жизни. Вместо этого я сцепляю руки на коленях.

— Полина уже была?

Антон отвечает не сразу.

— Мы работали вместе.

— Я тоже с ней работала.

— Между нами ничего не было до развода.

— До решения или до того дня, когда ты решил, что меня можно не уведомлять?

— Какая теперь разница?

Вот она. Самая честная фраза за весь разговор.

— Почему ты продолжал жить здесь?

— Потому что мы остались партнёрами. Потому что компания держалась на нашем имени. Потому что тебе было бы тяжело пережить ещё и публичный развод сразу после больницы.

— Ты меня пожалел?

— Я пытался сделать так, чтобы никто не потерял всё.

— Полина тоже думает, что ты жил со мной ради бренда?

Он отталкивается от окна.

— Я не обязан обсуждать с тобой мой второй брак.

— Единственный, — поправляю я. — У тебя сейчас единственный брак. Второй он только для тебя. Для меня мой продолжался.

Антон проходит по комнате. Берёт с комода чек, складывает пополам и убирает в карман.

— Ты не могла не чувствовать, что всё изменилось. В сезон я жил здесь, остальное время — в городе. Тебе говорил о переговорах, Полине — что ночую на производстве. Она часто уезжала с Марком к матери. Праздники мы всё равно почти всегда проводили на мероприятиях.

Я вспоминаю расписание, которое считала безумным. Новый год в ресторане винодельни — Антон исчез за двадцать минут до полуночи «поздравить городскую команду» и вернулся после двух. Майские — срочные переговоры в Краснодаре. Болезни, конференции, ночёвки в служебном коттедже во время сбора. Он не жил на два дома. Он составил график, в котором каждая из нас сама объясняла его отсутствие.

— Ты возвращался в эту кровать.

— Иногда.

— Три дня назад — это иногда?

Он отводит глаза. Внутри у меня что-то проваливается ещё ниже, хотя казалось, места уже нет.

— Полина знает? — спрашиваю я. — Что ты спишь со мной иногда?

— Не надо втягивать её.

— Я не приглашала её в свой брак. Это сделал ты.

— Нашего брака не существует пять лет.

Он произносит это жёстко, почти с удовольствием, будто наконец нашёл бумагу, которой можно заткнуть мне рот.

Я встаю.

— Собирай вещи.

— Не начинай.

— Двадцать минут. Потом я вызову охрану.

Антон усмехается. Не весело — снисходительно.

— Какую охрану? Сергей подчиняется генеральному директору.

— Дом принадлежит мне.

— А компания на треть моя. Кабинет, производственный корпус, склады — имущество юридического лица. Ты не можешь выставить меня из бизнеса, потому что обиделась.

Слово «обиделась» почти срабатывает. Оно уменьшает случившееся до женского каприза, а меня — до человека, которого можно переждать. Я смотрю на его рубашки и понимаю: если начну выбрасывать вещи в окно, он получит именно ту картинку, которую уже приготовил.

— Из дома можешь уйти сам, — говорю я. — Из компании тебя выведут документы.

— Какие документы, Даша? Ты не знаешь, сколько у нас денег на счетах. Не читаешь кредитные договоры. Последние годы занималась только вином, потому что я освободил тебя от всего остального.

— Освободил.

— Да. И ты была довольна. Ты даже не заметила, что больше не жена.

Я всё-таки подхожу. Антон напрягается, но я не бью его. Снимаю с вешалки первую рубашку, бросаю на кровать. Следом вторую.

— Пятнадцать минут.

Он хватает меня за запястье.

— Не разрушай то, что ещё можно сохранить.

— Отпусти.

— Завтра сеть потребует подтверждение поставок. Через неделю нужно платить сезонным рабочим. Ратников не будет ждать, пока ты переживёшь унижение. Он заберёт всё.

— Ты хотел отдать ему мою землю.

— Я хотел спасти винодельню.

— Нет. — Я смотрю на его пальцы вокруг моей руки. — Ты хотел, чтобы я подписала, не зная, что ты мне никто.

Он отпускает.

Снизу раздаётся звонок. Не дверной — внутренний, от ворот. На экране домофона появляется лицо охранника.

— Дарья Андреевна, к вам господин Ратников. С ним ещё трое. Говорит, договаривались на шесть.

Я смотрю на часы. Без двух минут.

Антон тихо ругается.

— Не смей пускать их без меня.

— Сергей, — говорю в домофон, — откройте ворота.

— Даша.

Я беру с комода кольцо, которое всё-таки удалось снять в машине при помощи крема для рук. Кладу рядом с чеком, но чек Антон уже спрятал. Тогда оставляю кольцо одно, на светлом дереве, в круглом следе от его стакана.

— Одиннадцать минут, — напоминаю я и выхожу из спальни.

У дома тормозят две чужие машины. Из первой выходит Михаил Ратников, из второй — женщина с ноутбуком и двое мужчин с серыми папками. Они не похожи на спасателей. Спасатели обычно приезжают с сиреной и не просят показать бухгалтерию.

Михаил поднимает взгляд на окно спальни, где за шторой движется силуэт Антона.

— Добрый вечер, Дарья Андреевна.

— Для кого как.

— Начнём?

Я открываю дверь в офис.

— С того, сколько именно у меня осталось.

Глава третья. Чужая подпись

В старом хранилище всегда пахло пылью, пробкой и сырым камнем. Сегодня к этому примешивается чужой парфюм: женщина-аудитор ходит между стеллажами, водит фонариком по этикеткам и диктует цифры мужчине с планшетом.

— Две тысячи девятнадцатый, резерв, каберне фран, сорок восемь бутылок.

— Должно быть сто двадцать, — говорю я.

Она оборачивается.

Её зовут Елена Гущина. Представилась она один раз, у входа в кабинет, и с тех пор ни разу не улыбнулась. На ней тёмные джинсы, кроссовки и белая рубашка с узким воротником. Я ожидала увидеть строгий костюм, но в погребе костюм выглядел бы глупо. Елена явно знала, куда едет.

— По ведомости на первое июля — сто двадцать, — подтверждает она. — Было списание?

— Такую коллекцию не списывают. Даже если испортилось несколько бутылок, составляется акт, вскрываем контрольную, проверяем партию.

— Отгрузка клиенту?

— Только по моему разрешению.

— Разрешали?

— Нет.

Она смотрит на меня без обвинения, но и без сочувствия. Мне начинает нравиться эта особенность. Сочувствия за сегодняшний день хватило, а обвинение хотя бы требует доказательств.

— Семьдесят две бутылки, — произносит Елена помощнику. — Отмечаем расхождение.

— В верхнем ряду должно быть ещё шесть ящиков шардоне семнадцатого, — говорю я.

Мужчина светит фонариком. За первым рядом действительно пустота. На каменном полу остались прямоугольные следы, где меньше осела пыль.

Я прижимаю ладонь к стеллажу. Дерево холодное. Семнадцатый был последним урожаем, который мама принимала сама. Весной ей уже было тяжело спускаться в погреб, но она всё равно приходила каждое утро, садилась на складной стул возле бочек и делала вид, что отдыхает, пока я брала пробы. После её смерти мы решили не продавать шестьсот бутылок. Не потому, что они стоили баснословных денег, хотя теперь стоили. Просто это было последнее вино, в котором я слышала её голос без всякой мистики: больше дуба не надо, кислоту не смягчай, дай ему пережить зиму.

— Сколько? — спрашивает Елена.

— Шесть ящиков по двенадцать.

— Итого ещё семьдесят две.

— Я умею считать.

Она поднимает бровь.

— Тогда вы понимаете, почему я спрашиваю вслух. Мне нужно, чтобы цифру слышал сотрудник, который вносит её в акт.

Я отхожу от стеллажа.

— Простите.

— Не за что. Но если вспомните частного покупателя, которому могли передать вино без обычной накладной, скажите сразу.

— Я не передавала.

— Я спросила не только про вас.

За дверью хранилища слышатся мужские голоса. Антон спорит с Михаилом. Они держатся достаточно далеко, чтобы слова сливались, но интонации легко различить: Антон объясняет, Михаил не принимает объяснение за ответ.

С тех пор как аудиторы вошли в офис, прошло четыре часа. Антон успел собрать чемодан, перенести вещи в служебный коттедж и трижды напомнить, что остаётся генеральным директором. Я успела поменять пароли от личной почты и банковского приложения, забрать токен электронной подписи из сейфа и обнаружить, что сейф открывался неделю назад. Журнал не показывал кем. Только время — два часа четырнадцать минут ночи.

В ту ночь Антон был дома. Я тоже.

Елена заканчивает ряд и выходит из хранилища. Я задерживаюсь, поднимаю с пола сухой кусочек пробки. Разминаю между пальцами. Он крошится, оставляя коричневую пыль на коже.

— Дарья Андреевна, — зовёт Михаил из коридора. — Нужны ваши пояснения.

Сегодня все хотят моих пояснений о вещах, которых я не знала. Удивительная должность — хозяйка собственной жизни.

В лаборатории светло как в операционной. Белые столы, стальные раковины, ряд колб возле спектрофотометра. На дальней стене висит доска с показателями созревания: участок, сорт, сахар, кислотность, предполагаемая дата сбора. Мои записи сделаны зелёным маркером, Степана — чёрным. Антон не пишет на этой доске никогда.

Михаил кладёт на стол три договора.

— Вы их подписывали?

Я не сажусь. Наклоняюсь над первым.

Договор поставки с компанией «ЮгТрейд», январь. Предмет — две партии вина общим объёмом сорок тысяч бутылок. Цена ниже себестоимости. Внизу — электронная отметка с моим именем.

— Нет.

— Подпись ваша.

— Имя моё. Подпись электронная.

— Токен был у кого?

— В сейфе дома.

— Код знали?

— Я и Антон.

Антон, стоящий у двери, усмехается.

— Не выдумывай. Код Даша меняет каждые три месяца.

— Последний раз ты сам попросил не менять до закрытия квартала.

— Потому что бухгалтерия формировала отчётность.

— Бухгалтерия не хранит токен в моей спальне.

— Значит, подписала и забыла.

Я переворачиваю страницу. В приложении указаны реквизиты партии, которой никогда не существовало. Номер резервуара принадлежит совиньону двадцать второго года, объём в нём был вдвое меньше.

— Я бы не подписала договор на сорок тысяч бутылок из ёмкости, куда помещается двадцать одна тысяча литров.

Михаил смотрит на номер, затем на доску.

— Это можно проверить?

— Ёмкость за стеной. На ней шильда завода и объём.

— Договор мог содержать техническую ошибку, — вмешивается Антон. — Подготовил менеджер, стороны подписали, потом объёмы распределили иначе.

— Где накладные? — спрашиваю я.

— В бухгалтерии.

— Елена проверила. Нет.

Он смотрит на аудитора. Та не опускает глаз.

— Есть акты сверки, — говорит Антон.

— Подписанные кем?

— Тобой, Даша.

Михаил отодвигает первый договор и открывает второй. Кредитное соглашение на покупку линии розлива. Я помню эту папку. Антон принёс её зимой домой, когда я вернулась из лаборатории. На кухне кипел чайник, он разложил страницы на столе и отмечал жёлтыми закладками места для подписи. Я прочитала условия поставки оборудования, процентную ставку, график платежей. Не прочитала приложение о дополнительных обеспечениях: оно находилось в отдельном файле, на который ссылался пункт мелким шрифтом.

— Здесь ваше подтверждение залога оборудования, — говорит Михаил. — А за две недели до этого то же оборудование передано в залог банку по другой кредитной линии.

— Его ещё не было на площадке.

— Можно заложить права по договору поставки.

— Я не знала о первом залоге.

— Но подтвердили отсутствие иных обременений.

На бумаге моё имя выглядит нагло. Дарья Андреевна Корнеева подтверждает, гарантирует, обязуется. Эта женщина уверена в каждом глаголе. Я её не знаю.

— Я этого не подписывала.

Антон подходит ближе.

— Хватит. Ты ставила электронную подпись на общем пакете. Я сидел рядом.

— На каком компьютере?

— На твоём.

— Где?

— Дома.

— Когда?

Он раздражённо разводит руками.

— Полгода назад. Думаешь, я помню число?

Михаил закрывает папку.

— Мы узнаем. В сертификате есть время, журнал входов и IP-адрес.

Антон дёргает подбородком.

— Узнавайте. И заодно объясните Дарье, что остановка финансирования убьёт винодельню быстрее любого мошенничества, которое вы здесь пытаетесь найти.

— Мы уже нашли два признака, — отвечает Михаил. — Мошенничеством их назовёт следствие, если дойдёт до него.

— Вы приехали не проводить расследование. Вы кредитор.

— Именно поэтому меня интересует, куда делись мои деньги.

— На производство.

— Тогда покажите производство на двадцать два миллиона, которого нет ни в учёте, ни на площадке.

В лаборатории становится тихо. За стеной гудит холодильная установка. Ритмичный низкий звук раньше успокаивал меня: пока оборудование работает, вино живёт по плану. Сейчас он напоминает далёкий двигатель.

— Какие двадцать два миллиона? — спрашиваю я.

Михаил смотрит на Антона, будто даёт ему возможность ответить первым.

Тот молчит.

— Часть кредита перечислена «ЮгТрейду» как аванс за бутылку и комплектующие, — говорит Михаил. — Поставка не подтверждена. Компания зарегистрирована восемь месяцев назад, сотрудников нет, налоговая отчётность нулевая.

— Мы закупали через посредника из-за санкций, — отвечает Антон.

— Стеклянную бутылку?

— Французскую пробку и итальянские комплектующие.

— На складе пробка отечественная, комплектующие от прежнего поставщика. Елена уже проверила партии.

Белая кромка стола режет ладонь. Мама терпеть не могла эту больничную чистоту и держала в углу тяжёлый деревянный шкаф, пахнущий воском. После её смерти Антон сделал ремонт для инвесторов. Тогда я спорила из-за шкафа. Про доступы к счёту не спросила.

— Чей «ЮгТрейд»?

Елена разворачивает ко мне экран: директор из Ставрополя, ещё три фирмы на том же адресе, квартира в панельном доме.

— Пока видим человека, который за небольшие деньги подписывает всё, что кладут перед ним. Настоящего владельца ищем по движению средств.

Антон отходит от кофемашины.

— Вы не будете допрашивать моих сотрудников.

— Это мои сотрудники тоже, — говорю я. Непривычно слышать во фразе собственное право, а не просьбу. — И я разрешила проверку.

— Ты привела кредитора в бухгалтерию после семейной сцены и называешь это проверкой.

— Семейной сцены у нас, по твоим словам, нет.

Михаил не даёт Антону ответить. Сдвигает выписки в ровную стопку и спрашивает, у кого физически находились токен и пароли. Вот его способ прекращать скандалы: не повышать голос, а возвращать разговор к предмету, который можно изъять и опечатать.

— У Дарьи, — говорит Антон.

— У него, — говорю я.

Елена ставит возле обеих фамилий вопросительные знаки. Пока это честнее любого нашего документа.

***

К полуночи для кружки Оксаны не остаётся свободного места. Бумаги лежат даже на подоконнике; надпись «Главбух тоже человек» она закрывает обеими ладонями.

— Я спрашивала про эти авансы, — говорит она. — Не один раз. Антон Павлович приносил акты позже, иногда задним числом. После второго запроса сказал, что передаст участок поставщиков внешнему бухгалтеру. Мне оставили платежи и налоги, первичку собирал коммерческий отдел.

Елена не утешает её.

— И вас это устроило?

— Нет. Но я подписала сверку. — Оксана сжимает кружку сильнее. — Если ищете человека без вины, ищите не в бухгалтерии.

Антон у кофемашины размешивает сахар, хотя обычно пьёт без него.

— Кто приносил акты? — спрашиваю я.

— Менеджеры Полины. Иногда она сама.

— Полина сегодня не ответила ни на один запрос, — говорит Елена.

— У неё ребёнок, — роняет Антон.

Оксана поднимает голову. Я не собиралась рассказывать об этом в комнате с аудиторами и холодным кофе. Антон рассказывает вместо меня — той же интонацией, какой сообщает о задержке поставщика.

— У Полины есть ребёнок? — Оксана смотрит на него, потом на меня. — А ты откуда…

Ложка звякает о блюдце. Этого звука ей хватает. Лицо у Оксаны меняется медленно и некрасиво: она понимает, пытается не понять и всё-таки понимает. Я опускаю глаза в выписку, давая ей несколько секунд не жалеть меня вслух.

— Даш…

— Продолжим с платежами, — говорю я.

Она закрывает рот, кивает. Под столом её колено касается моего, и Оксана не отодвигается.

Аудиторы сверяют выписки. Михаил работает у окна, сняв пиджак. Он не листает бумаги бессистемно: раскладывает по датам, отмечает карандашом совпадения, иногда фотографирует страницу. Антон несколько раз пытается увести его в отдельный разговор. Михаил отвечает, что все существенные вопросы обсудит при собственниках.

При собственниках. Во множественном числе. Ни разу не называет Антона моим мужем.

— Здесь ошибка, — говорю я, просматривая оценку запасов.

Елена наклоняется.

— Где?

— Незавершённый урожай посчитан по прошлогодней средней цене винограда. В этом году площадь плодоношения больше на двенадцать гектаров, а прогноз урожайности выше. Вы занизили стоимость.

— До сбора это биологический актив с риском потери.

— Риск учитывается коэффициентом, но вы применили его дважды. Вот здесь уменьшили объём на возможные потери, а здесь ещё раз снизили стоимость на двадцать процентов.

Она забирает лист, проверяет формулу.

— Действительно.

Антон усмехается:

— Поздравляю, Даша нашла арифметическую ошибку. Это не отменяет кассового разрыва.

— Зато добавляет к активам почти восемь миллионов, — говорит Елена. — Для переговоров с кредитором существенно.

Я смотрю на Михаила. Он тоже смотрит на меня. Не с благодарностью и не с одобрением — внимательнее, чем раньше.

— Откуда вы знаете площадь без отчёта? — спрашивает он.

— Я принимала новые ряды весной. И каждый вторник прохожу участки со Степаном.

— В документах генерального директора указаны старые данные.

— Генеральный директор бывает в виноградниках только с фотографом.

Оксана кашляет в кружку, пряча улыбку. Антон слышит.

— Очень остроумно.

— Нет. Дорого. Восемь миллионов разницы.

Михаил делает пометку в своей таблице.

— Пересчитайте запасы с Дарьей Андреевной утром, — говорит он Елене. — По каждому участку.

— Утром у нас замеры сахара, — отвечаю я.

— Совместите.

— Вы когда-нибудь брали пробы?

— Нет.

— Тогда не говорите «совместите» так легко.

Он выдерживает мой взгляд.

— Во сколько начинать?

— В пять тридцать.

— Буду.

Антон смеётся.

— Михаил Андреевич, не обязательно изображать участие. Вам дадут все показатели.

— Мне уже давали показатели, — отвечает тот. — Теперь я предпочитаю смотреть, откуда они берутся.