Развод. Пять лет я была любовницей собственного мужа

Лея Ветрова

Развод. Пять лет я была любовницей собственного мужа

Глава первая. Не жена

Нотариус поправляет очки и говорит, что согласие супруга не требуется, ровно в тот момент, когда я раскладываю перед ним документы на землю.

Я сначала решаю, что он оговорился. Люди вообще часто оговариваются рядом с цифрами, печатями и чужой собственностью. Особенно если до обеда ещё далеко, а на столе в стеклянной вазочке лежат конфеты, которые никто не ест из приличия. Одна успела прилипнуть к обёртке и выглядит так, будто провела здесь не меньше месяца.

— Простите, что именно не требуется?

— Согласие супруга на передачу земельного участка в залог, — повторяет он терпеливо и придвигает ко мне выписку. — Участок приобретён вами до брака, кроме того…

Он запинается. Не потому, что не знает продолжения. Наоборот, такие люди запинаются только тогда, когда знают всё и внезапно понимают, что собеседник — нет.

Я держу ручку над нижней строкой договора. Она тяжёлая, металлическая, с названием банка на боку. Антон выбрал её из двух, лежавших возле папки, и подал мне колпачком вперёд. Даже сейчас помню этот жест. Восемнадцать лет брака превращают чужие движения в домашние приметы: если он закатывает рукава до локтя, разговор будет неприятным; если называет меня Дашенькой при посторонних, ему что-то нужно; если сам подаёт ручку, значит, подпись для него важнее, чем он показывает.

Сегодня он назвал меня Дашей трижды.

— Кроме того? — спрашиваю я.

Антон сидит справа. Серый костюм, белая рубашка без галстука, часы, которые я подарила ему на сорокалетие. Он не смотрит ни на меня, ни на нотариуса. Его внимание приковано к окну, за которым подстриженную тую поливают автоматические форсунки. Вода долетает до стекла мелкой пылью и тут же высыхает.

Напротив устроилась Полина. Она принесла на встречу планшет, две папки и выражение лица человека, которому приходится следить сразу за несколькими не слишком способными взрослыми. Наш коммерческий директор умеет выглядеть безупречно даже в августовскую жару. Волосы собраны гладко, ногти короткие, светлый брючный костюм не помялся ни на спине, ни под коленями. Мои льняные брюки уже успели собрать всю дорогу от винодельни до города в складки.

Полина опускает глаза.

Нотариус снимает очки и кладёт их поверх бумаги.

— Ваш брак с Антоном Павловичем расторгнут пятого сентября две тысячи двадцать первого года. Решение вступило в силу в октябре. Соответствующая запись в реестре имеется.

В кабинете включён кондиционер. Он дует мне в левое плечо, и до этой секунды я злилась, что не взяла жакет. Теперь холод проходит глубже ткани, под кожу, в сустав. Пальцы на ручке медленно немеют.

— Какой брак расторгнут?

Вопрос глупый. Другого Антона Павловича здесь нет. Другой Дарьи Андреевны — тоже. Но нотариус всё равно отвечает:

— Ваш.

Я поворачиваюсь к мужу.

Антон наконец отрывается от окна. На его лице нет ни испуга, ни стыда, ни того судорожного поиска правильных слов, которого я жду. Только досада. Будто официант перепутал порядок блюд и вынес горячее раньше салата.

— Даша, — произносит он негромко. — Давай сначала закончим с залогом.

Вот и четвёртый раз.

— С каким залогом?

— С тем, ради которого мы приехали. — Он кладёт ладонь на край договора. Крупная кисть, аккуратные ногти, тонкая белая полоса под обручальным кольцом. Кольцо на месте. Моё тоже. — У нас горят сроки по линии розлива. Через две недели начинается сбор, оборудование должно быть оплачено.

— Ты слышал, что он сказал?

— Слышал.

— И?

Полина делает едва заметное движение. Не ко мне — к Антону. Пальцы сжимаются на краю планшета, потом разжимаются. На правой руке у неё кольцо с небольшим квадратным бриллиантом. Я видела его много раз и считала подарком самой себе после удачного контракта. Полина вообще не ждала, пока кто-нибудь исполнит её желания. По крайней мере, так она говорила на корпоративе прошлой зимой, когда мы обе стояли в туалете перед зеркалом и пытались вывести красное вино с моего светлого рукава.

Она тогда ещё посоветовала не тереть пятно солью.

Странно, что именно это вспоминается сейчас.

— Дарья Андреевна, — осторожно вмешивается нотариус, — вероятно, вам стоит обсудить семейные обстоятельства до подписания сделки.

— У нас нет семейных обстоятельств, — отвечает Антон.

Я смотрю на кольцо Полины. Потом на его руку.

— Видимо, действительно нет.

Антон втягивает воздух через нос. Вчера вечером он делал так же, когда я сказала, что сахар в пробах выше прогноза и шардоне придётся собирать раньше. Только вчера его раздражение было понятным, почти уютным. Мы спорили у кухонного острова, потом он разогрел себе ужин, поцеловал меня в висок и ушёл звонить поставщику в кабинет. В половине первого лёг рядом. Матрас прогнулся, от него пахло мятной пастой и знакомым древесным парфюмом. Я подвинулась, потому что во сне он всегда забирает одеяло.

Почти пять лет в разводе. Вчера ночью его голая ступня упиралась в мою лодыжку.

— Полина, — произношу я. Голос звучит ровно, хотя внутри горла что-то мешает. — Ты знала?

Она смотрит не сразу. Серо-зелёные глаза, тонкие стрелки, почти незаметная россыпь веснушек у носа. Я видела это лицо каждое утро на планёрках. Давала ей отпуск, когда заболела мать. Защищала перед Антоном, когда она провалила первую поставку в Петербург. Полина знала, какой кофе я пью и что мне нельзя звонить до семи утра в дни лабораторных анализов.

— Да, — отвечает Полина.

В её голосе нет раскаяния. Пока нет. Только усталость человека, который слишком долго следил за чужой ложью и теперь не успел придумать свою.

— С какого дня?

— Даша, хватит, — бросает Антон. — Здесь нотариальная контора.

— Какая удачная территория для правды.

Полина проводит ногтем по краю планшета. На пластике остаётся тонкая белая царапина.

— Четыре года, — говорит она.

Не пять. В голове, приученной искать источник постороннего привкуса, разница сразу отделяется от остального. Четыре года — это не дата развода. Это либо признание, либо собственное событие, после которого молчать уже не получилось.

За дверью смеётся ребёнок. Я вспоминаю мальчика из приёмной: жёлтый самосвал у кресла, испачканные фломастером пальцы, женщина рядом. Полина привезла их с собой, но я решила, что они ждут следующего клиента. У нотариусов всегда кто-нибудь ждёт — наследники, продавцы квартир, родители с разрешениями на выезд.

Полина дёргается к двери прежде, чем та открывается.

Мальчик уже в кабинете. Самосвал скачет за ним на верёвочке, развязанный шнурок хлещет по ковру. Женщина из приёмной догоняет его возле стола и хватает за плечи.

— Марк, я же просила подождать. Простите, Полина Алексеевна, он увидел машину на улице и…

Мальчик замечает Антона.

— Папа!

Он дёргается из рук няни и несётся к столу. Антон встаёт слишком поздно, чтобы притвориться, будто обращение предназначалось кому-то другому. Марк обхватывает его за ногу, прижимается щекой к серым брюкам. Антон кладёт ладонь ему на макушку. Привычно. Не так, как гладят чужого ребёнка ради вежливости, а по-хозяйски поправляя вихор.

У Марка его подбородок. И ямочка на левой щеке, которую Антон терпеть не может на собственных фотографиях.

Полина закрывает глаза.

Я кладу банковскую ручку на договор. Она ударяется о стол и катится к вазочке с конфетами.

— Четыре года, — повторяю я. — Ему четыре?

— В июне исполнилось, — отвечает няня и тут же бледнеет. Она переводит взгляд с меня на Полину, понимая, что сообщила нечто лишнее, хотя лишнего здесь уже столько, что можно обставить ещё одну жизнь.

Я ждала ребёнка пять лет назад.

Мы никому не говорили. После двух полосок я три дня ходила мимо детской комнаты и не заходила внутрь, будто счастье могло испугаться скрипа половиц. На девятой неделе началась кровь. Антон отвёз меня в больницу, сидел в коридоре, пока мне делали чистку, а потом привёз домой и велел не винить себя. Через несколько дней улетел в Москву по делам винодельни. Я была благодарна, что он не заставлял меня говорить.

Пятого сентября того же года меня развели.

Я всё ещё носила прокладку после больницы, когда мой муж объяснял суду, что не знает, где я живу.

— Даша, выйдем, — говорит Антон.

Я смотрю на него поверх детской макушки.

— Убери руку.

— Что?

— С моей спины. Ты её сейчас касаешься.

Только тогда замечаю, что он успел обойти стул. Его ладонь лежит между моих лопаток — там же, где он придерживал меня на лестницах, вводил в зал на приёмах и успокаивал перед трудными переговорами. Антон убирает руку медленно, словно это моё требование неприлично.

— Не устраивай сцену при ребёнке.

Марк смотрит на меня снизу вверх. У него карие глаза Полины и светлая полоска пыли на колене. Он не понимает слов, но чувствует интонации. Пятится к матери и наступает на верёвочку самосвала.

Я опускаюсь перед ним, завязываю шнурок. Пальцы плохо слушаются; приходится сделать двойной узел, слишком тугой для детской обуви.

— Не бойся, — говорю я.

Не ему, конечно. Но он кивает.

Поднявшись, я забираю со стола паспорт и папку с документами на землю.

— Сделки не будет.

Антон перегораживает дорогу к двери.

— Будет. Мы вложили в линию аванс, подписали договор с сетью и привязали поставки к объёму. Если сейчас сорвём финансирование, потеряем сезон.

— Значит, потеряем.

— Это не только твои деньги.

— Земля только моя.

Он смотрит на меня так, будто я внезапно заговорила на чужом языке. Наверное, за восемнадцать лет я ни разу не произносила это достаточно отчётливо. Наша земля, наша компания, наши долги, наш дом. Даже виноград, посаженный мамой за девять лет до знакомства с Антоном, давно стал «нашим». Удобное слово. Мягкое. В него можно завернуть всё чужое.

— Дарья Андреевна, — нотариус поднимается, — документы останутся у вас. Никакие действия без вашей подписи произведены не будут.

— Благодарю.

— Мы перенесём встречу, — говорит Антон за меня.

— Нет, — отвечаю я. — Не перенесём.

Я обхожу его. В дверях Полина наконец произносит моё имя, но я не оборачиваюсь. Если посмотрю на неё ещё раз, увижу не молодую женщину и не любовницу. Увижу четыре года, сложенные в стопку: планёрки, поездки, дегустации, Новый год в ресторане, где она сидела напротив и смеялась над антоновой шуткой, пока под столом его колено касалось моего.

Четыре года — слишком тяжёлая вещь, чтобы нести её сейчас.

***

В коридоре пахнет кофе из автомата и свежей краской. Я дохожу до лестницы, хотя лифт ближе. Возле первого пролёта приходится остановиться: ступени начинают двигаться, перила под ладонью становятся влажными.

Сзади хлопает дверь.

— Даша!

Антон идёт быстро, но не бежит. Он никогда не бегает за людьми. Люди обычно ждут его сами.

Я продолжаю спускаться.

— Стой. Нам нужно поговорить.

— Поговори с нотариусом. У него прекрасная дикция.

— Не веди себя как ребёнок.

На площадке между этажами я поворачиваюсь так резко, что папка выскальзывает из-под локтя. Бумаги рассыпаются по ступеням. Антон наклоняется помочь, и я наступаю носком на верхний лист.

— Не трогай.

Он выпрямляется.

— Ты сейчас в шоке. Я понимаю.

— Ты понимаешь?

— Да. Я должен был рассказать раньше.

Слова настолько скромные для случившегося, что во мне почти возникает любопытство. Как назвать человека, который тайно развёлся с женой, женился на другой, завёл ребёнка и пять лет продолжал возвращаться в прежнюю постель? Несобранным? Забывчивым? Мужчиной, который неудачно выбрал момент для разговора?

— Когда именно? — спрашиваю я. — До того как подал заявление? После свадьбы? Или вчера, пока я ставила тебе тарелку с ужином?

Антон оглядывается. На верхнем этаже открылась дверь, кто-то замер, услышав наши голоса.

— Не здесь.

— Ты всё время выбираешь удивительно людные места для молчания.

— Поехали домой. Я всё объясню.

Домой. Он произносит это без запинки. Туда, где в его шкафу висят рубашки, в ванной стоит электрическая бритва, а в корзине для белья лежит синяя футболка, которую я собиралась сегодня постирать. Туда, куда он, вероятно, ездит после своей законной семьи, чтобы продолжить рабочую легенду.

— Куда именно? — спрашиваю я. — В мой дом или в твой?

Его лицо меняется. Не рушится — Антон не умеет рушиться на людях, — только углы рта опускаются, и под глазами проступает усталость.

— У нас один дом.

— У тебя есть жена.

— Юридически.

Я смеюсь. Звук выходит коротким и некрасивым.

— А я кто? Практически?

Он молчит ровно две секунды. Этого хватает.

Я собираю документы сама. Один лист зацепился за каблук, угол измялся. Антон стоит рядом, пока я ползаю по ступеням, и, наверное, считает, что даёт мне пространство. Ещё одно удобное слово.

— Я вызову машину, — говорит он.

— Не надо.

— Ты не в состоянии вести.

— А ты, оказывается, много лет определяешь моё состояние по документам.

Он сжимает челюсть.

— Не превращай это в балаган.

— Я? — Перекладываю бумаги в папку, прижимаю замок. — Это я привела на подписание залога двух жён и ребёнка?

Сверху слышатся шаги. Полина спускается медленно, держа Марка за руку. Няня несёт самосвал. На площадке они останавливаются. Полина смотрит на Антона, и впервые за всё утро в её лице появляется что-то неуправляемое.

— Ты сказал, она знает, — произносит она.

Антон закрывает глаза.

Это длится мгновение, но я вижу. Не одна я сегодня получила новую биографию.

— Полина, отвези Марка домой.

— Ты сказал, она знает о разводе. Что вы живёте вместе только во время сезона и появляетесь на мероприятиях ради бренда.

— И что Люба уведёт Марка к врачу до встречи, — добавляет Полина. — Приём перенесли, нотариус позвонил и попросил приехать раньше. Я хотела оставить сына дома. Ты сказал, здесь нет никого, от кого его надо прятать.

— Не сейчас.

— Ты вчера ночевал где? — спрашивает она.

Марк тянет мать за руку:

— Мам, домой хочу.

Полина сразу наклоняется к нему. Поправляет футболку, проводит ладонью по щеке. Материнское движение — быстрое, почти машинальное. Потом выпрямляется и больше не смотрит на меня.

— Я жду тебя вечером, — говорит она Антону. — И не ради объяснений. Собери вещи.

Он делает шаг к ней, но Полина уже ведёт ребёнка вниз.

Я тоже ухожу. На этот раз Антон не зовёт.

***

На улице душно. Солнце отражается от капотов так ярко, что начинает болеть за глазами. Я нахожу свою машину на дальнем краю парковки и трижды нажимаю кнопку на ключе, прежде чем понимаю: дверь уже открыта.

Я распахиваю водительскую дверь и остаюсь снаружи. Кресло кажется слишком низким, руль — предметом, которым пользуются люди с исправными руками. У меня руки исправны: одна держит ключ, другая вцепилась в раскалённую кромку крыши. Значит, дело не в них.

На пассажирском сиденье лежит антонова шляпа. Вчера он бросил её туда после обхода, а я велела не забыть: хорошая, привезли из Тосканы. Теперь беру за поля и кидаю под машину. Она мнётся о колесо. Я всё-таки достаю её и ставлю на урну — не могу оставить вещь посреди парковки даже в день, когда выяснилось, что моя собственная жизнь пять лет стояла неизвестно где.

— Дарья Андреевна?

От неожиданности ключ режет ладонь. Я оборачиваюсь и узнаю мужчину из нотариальной приёмной. Он ждал у окна с распечаткой, пока мы втроём изображали деловую встречу. Сейчас пиджак лежит у него на предплечье, рукава белой рубашки закатаны, на висках сухая седина. Не сочувствующая. Просто внимательная.

— Если вы хотите спросить, что произошло, спросите у человека в сером костюме. Он любит объяснять чужую жизнь.

— Михаил Ратников.

Он не протягивает руку. Хорошо. Я бы не пожала.

Фамилия знакомая. Не как лицо — как строка в письмах, которые Антон называл текущими вопросами финансирования. «Ратников Капитал». Кредит на оборудование и оборотные средства. Месяц назад Антон сказал, что инвесторы одобрили реструктуризацию, осталось оформить обеспечение землёй.

— Вы из банка?

— Нет. Банк продал нам часть требований весной. Остальной кредит изначально выдавали мы.

— Тогда говорите с генеральным директором.

— Говорил. Поэтому теперь хочу поговорить с владельцем земли.

Я открываю дверцу снова.

— Запишитесь через офис.

— Через сорок пять дней записываться будет некуда.

Рука замирает на дверце.

Михаил подходит на полшага, оставляя между нами достаточно места, чтобы это не выглядело угрозой. От него пахнет не парфюмом, а крепким кофе и нагретой на солнце тканью.

— Платёж просрочен на девятнадцать дней, — говорит он. — Два крупных договора поставки не подтверждены, оборудование находится в повторном обременении, а деньги, выделенные на запуск линии, исчезли со счёта операционной компании. Ваш муж обещал закрыть разрыв залогом участка.

— Бывший муж.

Слова царапают язык. Произношу их впервые и чувствую себя самозванкой. Будто присваиваю чужую трагедию, хотя бумага с датой лежит в моей папке.

Михаил не меняется в лице.

— Теперь это хотя бы соответствует документам.

Я смотрю на него.

— Вы всё слышали?

— Достаточно.

— И решили, что сейчас подходящий момент поговорить о долгах?

— Нет. Подходящий момент был полгода назад. Сейчас остался последний.

Внутри меня поднимается злость — удобная, горячая, гораздо приятнее того холода, который не отпускает с кабинета. Я могу злиться на его тон, на спокойствие, на то, что он знает о моей жизни больше, чем я знала час назад.

— Если вы думаете, что я подпишу землю после такой речи…

— Не подпишете. И правильно сделаете.

Я замолкаю.

Он достаёт из внутреннего кармана визитку, кладёт её на папку в моих руках.

— Сегодня в шесть я буду на винодельне с аудиторами. Если не пустите, начнём взыскание завтра. Если пустите — посмотрим, осталось ли там что спасать.

— Вы угрожаете мне?

— Сообщаю последовательность действий. Угрозы обычно оставляют выбор только на словах.

Михаил отступает, надевает пиджак и идёт к чёрной машине у выезда. Не спрашивает, можно ли приехать. Не предлагает воды. Не говорит, что сочувствует.

На белой визитке только имя, номер и название компании. Я переворачиваю её. С обратной стороны ручкой записано: «78 400 000».

Семьдесят восемь миллионов четыреста тысяч рублей.

Я поднимаю глаза. Машина Михаила уже выезжает с парковки.

В папке лежит договор залога моей земли, рассчитанный ровно на эту сумму.

Глава вторая. Пять украденных лет

Ирина Мелехова не задаёт вопроса «как ты?» и этим спасает от необходимости врать.

Она забирает у меня выписку, читает, поджимая губы, потом снимает со стола чашку с недопитым чаем и освобождает место для ноутбука. В её кабинете тесно от книжных шкафов и растений. Фикус возле окна вырос до потолка и теперь загибается вдоль карниза, будто пытается покинуть помещение, но не решается без консультации адвоката.

— Ты уверена, что раньше не получала ничего из суда? Письмо, сообщение, уведомление на «Госуслугах»?

— Если бы я получила решение о собственном разводе, думаю, запомнила бы.

— Я проверяю не память, а маршрут уведомлений. Паспорт после двадцать первого меняла?

— Нет.

— Недвижимость на себя оформляла?

— Последний раз в двадцатом. Личные кредиты не брала.

Ирина открывает ещё одно окно и просит показать настройки «Госуслуг». Я пользуюсь приложением реже, чем машинкой для удаления косточек из вишни. Восстановление учётной записи привязано к номеру, который оформляли как семейный и который Антон два года назад перенёс в корпоративный тариф. Адрес для уведомлений — старая общая почта; её разбирала секретарь генерального директора.

— А банковские анкеты общества? Сведения о бенефициаре обновляли каждый год.

— Антон присылал менеджера на винодельню. Я ставила подписи на готовых листах.

— Копии приходили куда?

Я уже знаю ответ. На ту же корпоративную почту.

Ирина перестаёт печатать и смотрит на меня поверх экрана. То, что пять минут назад казалось чудовищной удачей Антона, обретает скучный механизм: один номер, один почтовый ящик, один менеджер, избавлявший меня от поездок в банк. Меня не просто не поставили в известность. Мне годами не оставляли места, где известие могло бы случайно попасться на глаза.

Ирина находит карточку дела по номеру из выписки. Я вижу на экране свою фамилию, инициалы Антона, несколько дат и серую надпись «решение вступило в законную силу». Всё выглядит скучно. Мой брак закончился интерфейсом районного суда, шрифтом Arial и двумя мегабайтами прикреплённых документов.

— Вот адрес ответчика, — говорит она.

Я наклоняюсь ближе.

Улица Морская, дом четырнадцать, квартира семьдесят два.

— Я никогда там не жила.

— Адрес тебе знаком?

— Нет.

Ирина открывает карту. Дом стоит в городе, в новом районе возле набережной. На фотографии — двадцатиэтажная башня с голубыми балконами и аптекой на первом этаже. Я была рядом пару раз, но внутрь не заходила.

— Собственник квартиры устанавливается, — говорит она. — Запросим сведения. В деле должно быть подтверждение, откуда истец взял адрес. Суд направлял повестки, письма возвращались. Потом Антон заявил ходатайство о рассмотрении без твоего участия.

— Можно развести человека, который ни разу не пришёл?

— Можно. Брак не тюрьма, удерживать второго супруга государство не обязано. Другое дело, что тебя должны надлежащим образом уведомить. Если адрес указали намеренно ложный, решение можно попытаться обжаловать.

— Зачем?

Она поднимает на меня глаза.

— Это не риторический вопрос?

— Я не стану возвращать этот брак, — говорю я. — Ни на день. Ни ради правильной записи.

— Сейчас ничего возвращать не надо. Сначала заберём дело и поймём, что они подделали. Ложный адрес пригодится нам даже без отмены развода: он показывает способ, которым Антон убирал тебя из решений. А вопрос о дате и втором браке решишь после, когда сможешь читать документы, а не его лицо.

Второй брак. Я смотрю на квадратный значок вложения и вижу вместо него руку Антона на макушке мальчика. Свадьбу представить не выходит. Зато легко представляется его звонок из гостиницы: Даш, ты ужинала? Такой вопрос он задавал заботливо, иногда дважды. Вероятно, в промежутке между банкетом и законной постелью.

Ирина открывает заявление. Дата вверху — третье августа двадцать первого.

Мне не требуется календарь. Сразу возвращается запах хлорки в палате, серый свет под дверью и пятно на простыне, которое медсестра молча закрыла пелёнкой. В тот день мне сделали чистку.

— Даша, что было третьего?

— Больница.

— В день заявления?

— Да.

Она перестаёт печатать.

Я достаю телефон. Найти старые фотографии получается не сразу: облако грузит миниатюры, даты скачут. В галерее за третье августа почти ничего нет. Снимок потолка, сделанный случайно. Фотография капельницы. Сообщение от Антона я не сохранила отдельно, но переписка на месте.

«Я у входа. Врач сказал, тебя отпустят к вечеру».

Следом: «Купил воды без газа».

И через двадцать минут: «Ничего не подписывай, пока я не подойду».

Я передаю телефон Ирине. Она читает, не касаясь экрана.

— Это пригодится.

— Он сидел под кабинетом и подавал на развод?

— Не обязательно сам. Заявление могли подготовить заранее и подать через представителя или электронно.

— Спасибо. Так гораздо лучше.

Ирина возвращает телефон.

— Мне жаль.

Я качаю головой. Не хочу, чтобы ей было жаль. Жалость делает случившееся законченным, а я пока нахожусь внутри него, как внутри комнаты без дверей. Можно ощупывать стены, находить трещины, но выйти некуда.

— Полина сказала, что знает четыре года.

— Они зарегистрировали брак четырнадцатого мая двадцать второго. Это тоже видно в реестре, если есть основание для запроса. У тебя теперь есть.

Май. Марку в июне исполнилось четыре. Я отсчитываю недели и получаю то, чего не хочу получать: на свадьбе Полина была примерно на восьмом месяце. Антон женился на ней почти перед родами. Значит, пока я поздравляла её с удачным контрактом и удивлялась свободному крою пиджака, он уже выбирал ребёнку фамилию.

— Антон утверждает, что Полина знала о нашем разводе, а ты знала о Полине? — спрашивает Ирина.

— Я знала, что у нас талантливый коммерческий директор.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она откидывается в кресле.