Ген Дракона

Пока Анаис переодевалась, Калла достала из кармана небольшой гребень с резной ручкой, на нём были вырезаны крошечные звёзды. Она подошла к Анаис и начала осторожно расчёсывать её волосы, распутывая узлы. Движения её были неторопливыми, почти ритуальными, и в каждом жесте чувствовалась забота, лишённая навязчивости.

- Твои волосы хранят память о твоём пути, - негромко сказала Калла, проводя гребнем по прядям. - В них запутались искры чужих рассветов и тени чужих дорог. Я не стираю эту память, я лишь помогаю ей лечь ровнее, чтобы она не мешала тебе видеть дальше.

Фаэ наблюдал за этим молча, потом фыркнул, но в этом фырканье не было насмешки - скорее, смущение от чужой нежности.

- А мне гребень не полагается? - пробурчал он, стараясь выглядеть равнодушным.

Калла подняла бровь и достала из складок своего одеяния маленькую коробочку, украшенную золотыми цветами орхидеи, похожими на те, что росли в эльфийских лесах.

- Держи и помни, что ты не всегда был тенью на чужой дороге.

Фаэ взял коробочку, покрутил её в пальцах и открыл. Из неё всружилось медовое облако пыльцы орхидеи, он вдохнул, она защекотала ему нос и он чихнул, рассыпая пыльцу по всей комнате. Фаэ тут же взбодрился и окунулся в золотое облако. Сказать,что ему было приятно, означало ничего не сказать, он был в восторге

.

Когда Калла закончила, она слегка коснулась плеча Анаис, лёгким, почти невесомым прикосновением.

- Сегодня ты встретишься с теми, кто управляет этим миром, - напомнила она по матерински, в её голосе не было угрозы, только спокойная готовность к тому, что должно случиться. - Но прежде чем ты войдёшь в их зал, тебе нужно вспомнить: ты не просто гостья здесь. Ты - та, кто заставил Междумирье вздрогнуть. И это что‑то значит.

Анаис глубоко вздохнула, ощущая, как в груди ровно пульсирует Сердце Тьмы, и кивнула.

- Я готова, - сказала она, хотя внутри неё всё ещё дрожало от предчувствия чего то пугающего.

Калла посмотрела на обоих, на девушку с глазами, в которых отражались миры, и на эльфа, который успел искупаться в пальце и сверкал словно солнце и улыбнулась.

- Тогда идём.

Глава 4. "Творцы."

Глава 4. “Творцы.”

Коридор, в который они вышли, был сложен из бело - розового перламутрового камня, напоминавший сердцевину морской раковины. На стенах то и дело вспыхивали узоры, созвездия синего неба, силуэты птиц, летящих сквозь туман, алые рассветы и багровые закаты которые рассекали крылья летучих мышей. Каждый шаг отдавался не звуком, а ощущением, словно пол под ногами помнил всех, кто когда‑либо здесь проходил.

Фаэ летел рядом и время от времени косился по сторонам, будто пытался угадать, где спрятана ловушка.

-Знаешь, мне кажется, что эти стены на меня смотрят, - пробормотал он.

Анаис едва заметно улыбнулась, и это была не весёлая улыбка, а скорее знак того, что страх можно держать под контролем, если не давать ему голоса.

-Наверное, они просто пытаются понять, как эльф умудрился пролезть сквозь дыру между мирами,- хмыкнула она.

- Фиф, - буркнул Локо, но в голосе его мелькнуло облегчение от того, что они снова говорят о пустяках, а не о судьбах миров.

Калла шла впереди, её шаги были почти бесшумны, но каждый из них будто ставил невидимую метку, прокладывая безопасный путь. В какой ‑ то момент коридор распахнулся, и перед ними возник огромный зал. Здесь не было окон, но свет существовал сам по себе, словно белый холодный мрамор, он не падал сверху, а рождался из воздуха. Вдоль стен стояли колонны, увитые золотыми нитями из света на которых вместо цветов мерцали крошечные созвездия. В центре зала, на возвышении, располагался полукруглый стол в форме полумесяца, а вокруг него расположились фигуры, каждая из которых была воплощением своей стихии, своей тайны.

Это была Его семья. Его мама и папа и другие представители.

Её спутник стоял чуть в стороне, не возле стола полумесяца, а у колонны, небрежно облокотившись на неё, сложив на груди руки, словно не хотел, чтобы его читали. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась напряжённая готовность, словно он собирался в любой момент шагнуть между Анаис и пропастью.

Рядом с ним, словно отражение в воде, скрестив руки на груди, стояла девушка, очень сильно похожая на тень. Он увидел на лице Анаис замешательство и заговорил первым.

- Это Зармина, моя сестра ‑ близнец, Сумерки.

Её взгляд был острым и в нём читалось раздражение, смешанное с любопытством.

-Ну вот, - процедила Зармина, чуть наклонив голову, - Ноктус притащил сюда смертную. И не просто смертную, а жрицу Света и Любви. Как будто нам тут мало раздоров и противоречий.

Ноктус не повернулся к ней, его голос звучал ровно, без оправданий и он продолжил представлять свою семью.

Он провёл ладонью по холодному камню колонны, оттолкнулся от нее и шагнул вперёд, слегка отодвинув Анаис за своё плечо, не чтобы спрятать, а чтобы дать ей опору, пока мир вокруг будет качаться от тяжести их имён.

В центре стола, на троне из переплетённых солнечных лучей, сидела его Мать. Её волосы струились, как жидкое золото, и в каждом локоне отражалось по восходу солнца. Платье соткано из самого дорогого шелка, в нём переливались оттенки янтаря, охры, расплавленной меди, а на груди висел кулон, капля застывшего солнца в бирюзовой оправе неба, заставлявшая кожу под ней дышать силой. Когда она подняла взгляд, в её глазах Анаис увидела не просто свет, а тысячи рассветов, каждый из которых помнил своё имя.

-Это моя мать, Царица Солнц, Люминара, - сказал Ноктус, и в его голосе прозвучала не покорность, а уважение, выкованное веками. - Она не просто правит светом. Она решает, какой рассвет достоин взойти, а какой, раствориться в памяти мира.

Рядом, в ярком свете, почти сливаясь с ней, стоял Отец. Его фигура была угловатой, как разлом в скале. Волосы растрёпаны вихрем, точно так же как у его сына. В руке он держал тонкий стержень из чёрного гематитового блестящего металла, каждый раз, когда он слегка поворачивал его, пространство вокруг едва заметно дрожало.

-Мой отец, Хаус, Хеймваль, архитектор пустот. Создатель творческого беспорядка.

У края стола уставленного свитками и рукописями, сидел ещё один член семьи. Он казался старше самого времени. Его мантия была тёмно ‑ серой, почти черно - пепельной, а на воротнике мерцали крошечные символы, которые двигались, как живые рукописи. Он не поднял головы, когда они вошли, но Анаис почувствовала, как его внимание скользнуло по ней, проверяя каждую мысль, каждое воспоминание, и тут же отступило, не оставив следа.

-Это Магистр, Аксиом Велар, мой дедушка, он знает всё, - тихо пояснил Ноктус. - Не потому, что много изучал, а потому что помнит много. В его разуме хранятся все законы, договоры, пути, которые когда‑либо были пройдены и ответы. И если ты спросишь его о чём‑то, он ответит.

Рядом с его матерью у самого края стола, сидел ещё один представитель семьи. Он был невысоким, с руками покрытыми тонкими шрамами и ожогами, светящимися венами, будто в его жилах текла не кровь, а жидкое расплавленное золото. Перед ним на столе стояли десятки сосудов, в которых переливались жидкости всех оттенков, от глубокого фиолетового до прозрачного, как воздух. Он что‑то бормотал себе под нос, время от времени добавляя в колбу щепотку пыли, соли или каплю росы, и каждый раз смесь реагировала, вспыхивала, темнела и начинала тихо звенеть.Он поднял голову, заметив их улыбнулся, не широкой, а почти незаметной улыбкой, в которой было больше любопытства, чем радости.

-А, Ноктус, - пробормотал он, не выпуская из рук пробирку. - Ты привёл свою спутницу. Интересно, очень интересно. Скажи, она пахнет как рассвет или как тень перед рассветом?

Ноктус, едва заметно смутился и нахмурился.

- Велмис, - спокойно сказал он. - Это Анаис. Анаис, это Велмис, мой дядя, алхимик, он управляет всеми формами магического искусства.

- Будь с ней осторожнее, Ноктус. Её запах, это запах мира, который ещё не решил, кем ей быть, - он склонил голову, будто ещё сам не принял решение как к ней относится. Он снова склонился над своими колбами, в его движениях появилась особая тщательность, как будто он собирался не просто смешать ингредиенты, а создать новый оттенок реальности.

Анаис стояла, за плечом Ноктуса, он чуть наклонился к ней и прошептал, - Не бойся. Они просто… присматриваются к тебе как к новому элементу в уравнении, которое решали тысячелетиями и не могли решить.

Царица Солнц медленно подняла руку, и свет в зале стал мягче, словно она убавила его яркость во всей вселенной.

-Ты пришла сюда не по приглашению, - произнесла она, и голос её звучал не как упрёк, а как констатация факта,- И ты пришла не случайно. Междумирье вздрогнуло, когда твои пальцы сомкнулись на руке моего сына. Скажи, ты понимала, что делаешь?

Анаис сделала шаг вперёд, чувствуя, как Сердце Тьмы в груди забилось сильнее. Она не опустила взгляда.

- Я понимала, - тихо, сказала она. - Что если я отвергну это сердце, оно останется одиноким. А одиночество в темноте, это крик, который никто не слышит.

Зармина фыркнула, в этом звуке была язвительность, - Как романтично, - пробормотала она и захлопала в ладоши, хлопки эхом разнеслись по залу.

Хаус чуть наклонил голову, и тень на его плаще шевельнулась, словно живая.

- Свет и тьма - не враги, - произнёс он низким голосом, в котором слышался шум далёких штормов и шёпот пустынь. - Они две стороны одного дыхания. Вопрос в том, сумеет ли она быть этим дыханием, или сломается под твоей тяжестью, Ноктус?

Магистр медленно закрыл свою книгу, и страницы растаяли в воздухе, оставив после себя тонкий аромат старых пергаментов и звёздной пыли.

-Она уже не та, кем была, - сказал он спокойно, глядя на Анаис так, словно видел не только её тело, но и все её прошлые и будущие шаги. - Я уже передал Вельмесу ДНК её волос, скоро мы узнаем, кто её создатель и что за элемент содержится в ней, от которого дрогнуло Междумирье. Оно признало её как часть себя. Это нельзя отменить.

Царица Солнц снова подняла руку, и на этот раз в её жесте было не требование, а приглашение.

- Подойди ближе, - сказала она, и в её голосе прозвучала, материнская строгость. - Мы должны увидеть, сможешь ли ты удержать равновесие.

Анаис глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди пульсирует Сердце Тьмы, ещё сильнее отзываясь на свет, струящийся от Царицы, на презрение, исходящий от Зармины, на вихрь, кружащийся вокруг Хеймваля. Она сделала ещё один шаг, потом ещё, пока не оказалась в самом центре круга. Фаэ остался у края, но его взгляд не отрывался от неё, в нём читалась молчаливая поддержка, обещание, что если что‑то пойдёт не так, он попытается её вытащить.

Зал взорвался не звуком, он взорвался смыслом тишины.

Трещина в пространстве разверзлась, как пасть древнего божества, и из неё хлынул не воздух, не пламя, а сама ткань противоречий, та, из которой ткут миры и из которой рвут их на части. Вихрь взвыл, и этот вой был не шумом, а голосами тысяч судеб, что когда‑то шагнули в Междумирье и не вернулись, их поглотила бездна. Их шёпот вплетался в ветер, их боль становилась холодом, их надежда, ослепительными вспышками, которые тут же гасли.

Хаус поднял стержень, и пространство вокруг него качнулось и пошло рябью, будто реальность была водой, а он камнем, брошенным в самую глубину. Тень за его спиной взметнулась, превращаясь в крылатую бурю, и её крылья били по воздуху с глухим звуком, похожим на удары сердца великана.

- Держи равновесие, - прогремел он, и голос его раскатился по залу, заставляя колонны вибрировать. - Не стой на одной стороне. Не беги от другой. Будь тем, что между ними. Дыханием. Проводником. Если дрогнешь, тебя разорвёт.

Царица Солнц подняла руку, и свет в зале перестал быть мягким, он стал острым, ослепляюще ярким. Её глаза вспыхнули тысячами закатов, и в каждом из них Анаис видела свой возможный конец. В одном она сгорала в этом свете, в другом растворялась в темноте, в третьем рассыпалась на искры, так и не став ни тем, ни другим.

- Покажи нам, кто ты есть, - произнесла Царица, и каждое слово падало, как печать, запечатывая выход. - Не кем тебя учили быть. Не кем ты хотела стать. А кем ты была до того, как спустилась на землю и коснулась сердца Тьмы.

Зармина шагнула вперёд, и сумерки, клубившиеся вокруг неё, потянулись к Анаис, словно щупальцы, пробуя её на вкус.

- Если разобъёшься, - прошепела она, и её голос был колючим и холоднее льда, - мы не будем собирать твои осколки. Здесь не чинят разбитых.

Магистр не шевелился, но Анаис вдруг почувствовала, как его взгляд становится рыбаловной сетью, которая ловит каждое её колебание, каждую мысль, каждое желание бежать. Он не двигался, но знал всё, каждую секунду её жизни, каждый выбор, который привёл её сюда.

Велмис, склонился над своими колбами, и жидкости в них запульсировали в такт с её сердцем. Он тихо пробормотал:

- Интересно… очень интересно… Посмотрим, из чего ты создана.

Анаис стояла в центре круга, и пол под её ногами стал зеркалом не её лица, а её души. В нём отражались все мгновения, когда она выбирала свет, и все мгновения, когда тянулась к темноте.

Фаэ метнулся к краю круга, его крылья трепетали, а глаза были огромными от страха.

- Анаис! Пожалуйста! Обещай вернуться!!

Она обернулась к нему, и на мгновение мир будто замер, вихрь притих, свет стал мягче, даже тень Хауса замерла, прислушиваясь.

- Я должна, - тихо сказала она, - Потому что если я не смогу, всё это теряет смысл.Я стану пустотой, а он останется не услышанным.

С этими словами она шагнула в трещину.

Пространство схватило её, как хищник, резко, безжалостно, мгновенно.

Сначала её накрыло холодом, таким, что кости сковало от мороза, а дыхание превращалось в иней. Это была тьма Ноктуса, его тысячелетнее одиночество, его тишина, которую он прятал среди орхидей. Тьма шептала ей: «Останься. Здесь тихо. Здесь никто не предаст. Здесь никто не уйдёт, здесь никто .....».

Но следом пришёл свет, не ласковый, а обжигающий, выжигающий всё лишнее. Он кричал: «Ты не должна быть здесь! Ты - жрица! Ты принадлежишь рассвету! Отбрось тьму, пока она не поглотила тебя!»

Анаис оказалась в эпицентре между двумя бурями, и каждая из них хотела сделать её своей.

А потом пространство показало ей зеркала.

В одном она видела себя, чистую, светлую, в белых одеждах, с поднятыми к небу руками. В другом, чёрную, с глазами, полными бездны, и тьмой, стекающей с пальцев. В третьем, разбитую, с опущенной головой, потерявшую всё. В четвёртом, холодную, жестокую, принявшую тьму как оружие. Пятое зеркало разбилось в дребезги, не успев отобразить ее новую форму, на сколько оно было уродливым и безобразным.

Каждое зеркало манило её, шептало: «Выбери меня. Выбери меня».

Анаис закрыла глаза. Ветер рвал её волосы, холод и жар боролись внутри неё, пытаясь разорвать на части. И в этот момент она вспомнила не молитвы, не клятвы, не законы храма, она вспомнила прикосновение руки Ноктуса, его взгляд, который впервые тогда ей подарил что‑то похожее на надежду, когда она лежала на жертвенном алтаре и больше всего ей хотелось жить.Он подарил ей выбор.

Она прижала ладонь к груди, туда, где билось Сердце Тьмы, и прошептала:

- Ты не одинок. Потому что я здесь. И я не отпущу. Ни тебя. Ни себя.

И в тот же миг зеркала рассыпались на тысячи мелких осколков, как стекло под ударом молота. Холод и жар столкнулись в её груди, но вместо того, чтобы разорвать её, они сплелись в единый поток, не белый, ни чёрный, а переливающийся всеми оттенками сумерек, рассвета и полуночи.

Вихрь взвыл в последний раз и стих, словно выдохнул. Трещина закрылась с глухим звуком, похожим на удар сердца целого мира.

Анаис упала на пол обессиленная, словно выжженная самим пеклом солнца пустыни и истерзанная ее песками, она открыла глаза, хотела что то сказать, но не смогла.

На её коже мерцали тонкие фиолетовые линии, словно проступившие распухшие вены, как шрамы от молний, что не убили её, а посвятили. В её взгляде была слепота, ни света, ни тьмы, только разум который только что заглянул в бездну и чуть не сошел с ума. Кто то позвал ее по имени, но она не ответила.

Царица Солнц медленно встала, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на интересс.

- Ты удержала равновесие. Не силой. А сердцем.

Хаус опустил стержень на стол и тень у его ног улеглась, словно устав от бури.

- Достойно, - пробормотал он, и в этом слове было больше признания, чем во всех похвалах мира.

Зармина фыркнула, в её взгляде по прежнему читалась язвительность, смешанная с любопытством.

Ноктус шагнул к Анаис и тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс:

— Теперь они знают, ты не случайность. Ты, часть этого мира.

Фаэ подлетел к ней, дрожа от облегчения, и уткнулся ей в плечо, будто хотел убедиться, что она настоящая.

- Ты вернулась, - прошептал он, и его голос дрожал. - Я думал, что потерял тебя.

Анаис улыбнулась, на этот раз по‑настоящему, без напряжения, без попытки скрыть страх, - Я же обещала, что не потеряю себя.

Зал снова наполнился светом, но теперь он не казался холодным. Он был живым, тёплым, почти домашним. И впервые за всё время Анаис почувствовала, возможно, этот мир действительно готов её принять.

Магистр, Аксиом Велар, встал из за стола, медленно подошёл к Анаис, склонился рядом с ней на колени, взял её руку изучая фиолетовые линии на коже. Его взгляд скользил по ним, как по строкам забытого заклинания, и в тишине зала каждый его вдох звучал как приговор.

- Ткань реальности и прошлого переплелась с её сутью, - произнёс он, и слова его падали ровно, без эмоций, но от этой ровности становилось ещё страшнее. - Мы не можем просто «снять» это, как плащ, что надет на нее сейчас. Она стала частью узора заклятья.

Велмис, хмыкнул, не поднимая глаз от колб.

- Знаешь, магистр Аксиом Велар, - добавил он тихо, почти себе под нос, - любовь не любит, когда её стирают. Она упрямая, коварная и бесстрашная.

Велмис на мгновение замер, пальцы его всё ещё сжимали край стола, будто он цеплялся за привычную твёрдость камня, чтобы не провалиться в воспоминания. Он резко выдохнул, и пар от колб окутал его лицо, словно пытаясь спрятать то, что вдруг стало слишком явным.

- Вы спрашивали меня тогда, почему она ушла… - тихо произнёс он, и голос его, обычно острый, как лезвие, вдруг стал шершавым, будто каждое слово царапало горло. - Она бежала от холода, который мы сделали законом. - Он сделал паузу, и в зале стало так тихо, что можно было услышать, как где-то далеко капает вода, будто сама вечность отсчитывала секунды.

- Мы, те, кто правит этим миром, привыкли считать чувства помехой. Мы строили равновесие на отрешённости, на умении не чувствовать лишнего. И чем выше поднимались по спирали, тем холоднее становились наши сердца. Даже любовь мы пытались превратить в формулу, в расчёт, в уравнение, которое можно решить и забыть.

Велмис медленно поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на стыд.

- Вселюбовь была другой. Она видела мир не через призму формул, а через призму света, который рождается в улыбке ребёнка, в шелесте травы, в первом вздохе рассвета. Она говорила, что любовь, это не слабость, а самая сильная магия, потому что она способна растопить даже самый прочный лёд. Но мы… мы смеялись над ней. И делали вид, что не слышим. Она пыталась достучаться до нас, - продолжал Велмис, уже не глядя ни на кого, будто говорил с тенями прошлого. - Сначала словами. Потом тишиной. А потом… потом она поняла, что мы не просто не слышим, мы не хотим слышать. Что для нас её любовь не существует, любовь шум, который мешает сосредоточиться на «важном».

Он горько усмехнулся.

- В тот день она не взяла с собой ничего необходимого, только склянку со средой с семенами орхидей, которые она выращивала в своей оранжерее. Ооо, как она любила эти цветы... Да старую шкатулку, где хранились письмена написанные ею в юности. Я встретил её в коридоре, ведущем к порталам. Она стояла у арки, и свет, падавший сквозь витражи, окрашивал её волосы в оттенки зари и аметиста. Как она была прекрасна в своем разочаровании...

- «Ты уходишь?» - спросил я. И знаешь, что она ответила? Не упрёком, не криком. Просто посмотрела на меня так, будто видела меня впервые, и в то же время будто прощалась со мной навсегда. Она ушла туда ,где ее будут слышать. И прежде чем я успел сделать шаг, она шагнула в портал.

Велмис сжал кулаки, и на мгновение показалось, что даже воздух вокруг него стал тяжелее.

- Я думал, она вернётся. Думал, это просто вспышка эмоций, каприз, который рассеется, как утренний туман. Но дни шли, а её не было. А потом начали появляться знаки, странные совпадения, необъяснимые сдвиги в потоках энергии, внезапные всплески магии там, где её быть не должно. И тогда я понял, она не просто ушла. Она оставила после себя эхо, эхо стало проклятьем.

- Проклятье? - переспросил Аксиом Велар, его голос звучал спокойно, но в глазах читался острый интерес.

- Да, - кивнул Велмис. - Но не в том смысле, который мы привыкли вкладывать в это слово. Для неё проклятье было последним криком, последней попыткой заставить нас почувствовать. Она знала, что мы никогда не поймём её словами. Поэтому она вплела свою боль в саму ткань реальности, в судьбу своего племянника Ноктуса и той, кто станет для него всем, Анаис. Она хотела, чтобы мы увидели, что происходит, когда сердце разрывается от любви. Хотела, чтобы мы наконец-то почувствовали хоть что-то.

Хаус хмыкнул, и тень за его спиной шевельнулась, будто тоже прислушивалась к этой истории.

- То есть она не хотела разрушать мир, - медленно произнёс он. - Она хотела разбудить его.

- Именно, - тихо подтвердил Велмис. - Она хотела, чтобы лёд треснул. Чтобы сквозь трещины пробился свет. И теперь… теперь мы стоим перед выбором: стереть этот узор, который она создала или признать её.

Царица Солнц нахмурилась, будто само упоминание о чувствах было для неё чем-то вроде сквозняка.

- Довольно лирики, - сказала она сухо. — Мы должны заглянуть не в её кровь и не в её память, - произнесла она. - А в тот миг, когда она впервые коснулась Сердца Тьмы. Именно там зародилось это переплетение.

Хаус хмыкнул, и тень за его спиной

шевельнулась, словно недовольная.

- Красиво говоришь, - буркнул он. - Но если ты сейчас начнёшь тянуть её обратно в тот мир… она может не вернуться.

Фаэ метнулся к краю круга, где стояла Анас и в любую минуту был готов разорвать его.

Анаис поёжилась, будто почувствовала, как пространство снова тянет к ней свои холодные пальцы.

Вельмир сделал знак, и магический круг вспыхнул не тенями, а светом, словно кто-то вывернул реальность наизнанку. Велмис щёлкнул пальцами, и склянки вокруг него закружились в медленном танце, будто подчиняясь невидимому ветру.

- Держи дыхание ровным, - пробормотал Вельмир. - Мы откроем дверь.

В тот миг, когда круг достиг пика свечения, Велмис вдруг замер. Его лицо исказилось, будто он увидел что-то, чего не должен был видеть.

- Проклятье… - прошептал он, и в этом слове не было ни сарказма, ни иронии,- Вселюбовь не просто прокляла племянника. Она связала их судьбы так, что если мы сейчас разорвём нить… мы можем стереть само их существование.

Зал будто затаил дыхание. Даже вихрь, казалось, замер, прислушиваясь.

- То есть, - медленно произнёс Хаус, и его голос звучал глухо, будто из глубины пещеры, - если мы снимем проклятие… Ноктус и Анаис никогда не вернутся?

Вельмир кивнул, лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло нечто похожее на сожаление.

- Именно так.

Анаис посмотрела на Ноктуса. Он стоял неподвижно, но в его глазах читался вопрос, который он не решался задать.

- Значит, - тихо сказала Анаис, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо, - мы не будем его снимать.

Зармина фыркнула, скрестив руки на груди.

- Конечно. Потому что кто мы такие, чтобы решать за судьбу миров? Пусть лучше тот или этот мир горит, лишь бы у кого-то была любовь.

Ноктус шагнул вперёд, будто хотел что-то сказать, но Вельмир опять остановил его лёгким движением руки.

- Постой, - произнёс магистр. - Есть ещё один вариант. Мы не будем разрывать нить. Но можем попытаться изменить её узор. Сделать так, чтобы проклятие не управляло ими, а стало частью их силы.

Велмис снова хмыкнул, но на этот раз в его усмешке мелькнула искра надежды.

Он наклонился над склянками, и на этот раз его движения были быстрыми, уверенными, будто он наконец-то нашёл свою стихию.