Ген Дракона

Незнакомец, чья фигура теперь казалась сотканной из переплетённых нитей сумрака, слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего не могла услышать Анаис.

— Ты думала, что выбираешь меня, — прошептал он, и его голос звучал теперь не как голос человека, а как гул далёких грозовых туч, нависающих над океаном.— Но на самом деле, суть Междумирья. Оно не прощает слабости, но и не отвергает смелости. Теперь ты перекресток, в котором сходятся пути. И каждый мир будет пытаться перетянуть тебя на свою сторону.

Анаис хотела ответить, но слова застряли в горле от внезапного понимания:этот выбор не просто связал её с существом, а сделал точкой равновесия. Если она поддастся тьме, миры рухнут в хаосе. Если попытается бежать к свету, тьма сожрёт изнутри. Ей предстояло научиться балансировать на грани, где каждое решение отзывалось эхом в тысячах реальностей.

В этот момент храм, который ещё недавно был её единственным убежищем, начал рассыпаться на фрагменты, на отдельные моменты времени. Анаис видела, как в одной части зала жрицы всё ещё поют, застыв на середине фразы. В другой— каменные плиты, уже покрытые вековым мхом, а в третьей— от храма не осталось даже стен. Это был не конец, а расслоение. Храм переставал быть просто местом, становясь перекрёстком.

Незнакомец протянул руку чуть дальше, приглашая её сделать шаг в самую густую часть мрака.

— Здесь нет дорог, которые ведут только вперёд, — сказал он. — Здесь каждый шаг — прыжок между мирами. Ты готова?

Анаис глубоко вдохнула, чувствуя, как сердце тьмы внутри бьётся в унисон с ритмом Междумирья. Страх не исчез, но он больше не сковывал её, он стал топливом, разжигающим решимость. Она крепче сжала его руку.

— Я готова, — произнесла она, и её голос прозвучал твёрдо. В нём слышался отзвук ветра, гуляющего по забытым землям. — Пока я помню, кто я, никакая тьма не сможет стереть меня.

И они шагнули вперёд — в ту часть, где не было ни дня, ни ночи, ни прошлого, ни будущего, только бесконечное «сейчас», полное возможностей и опасностей. Вслед за ними вихрь теней сплёл над головами арку из мерцающих нитей, словно отмечая начало нового пути. Пути, который отныне принадлежал только ей и ему.

Глава 3. Междумирье.

Глава 3. «Междумирье»

Междумирье, куда они шагнули, не было пустотой — оно было наполнено до краёв. Не светом, не воздухом, а самой сутью переходов.

Здесь не существовало горизонта. Небо и земля, сливались в единую текучую ткань, границы между «вверху» и «внизу» растворялись. По иссиня-чёрному пространству блуждало множество солнц: они скользили словно огненные шары, объятые языками пламени, о которые можно было обжечься.

Осколки чуждых миров, застывшие в гравитации. Разрушенные планеты, блуждающие по кругу, вечно молодые и вечно мертвые, как напоминание всем, кто осмелится бросить вызов богам. Всё вокруг пульсировало, и от их пульсации по пространству пробегали лёгкие волны, заставляя реальность слегка качаться.

Воздух здесь прислушивался, был почти осязаемым, и в нём висели обрывки чужих времён: шёпот молитв, которые ещё не произнесли, и эхо криков, которые прозвучат через тысячелетия. Слова любви и клятвы, жертвы на алтаре, рыцари, присягающие своей королеве. Анаис чувствовала это кожей— каждый такой отголосок оставлял на ней неизгладимый след, словно невидимую руну, выжженную из мгновений.

Под ногами не было твёрдой земли. То, почему она ступала, напоминало вибрирующие тени, сплетённые в подобие дороги. Она не лежала ровно, извивалась, то поднимаясь вверх без лестниц, то ныряя вниз без ступеней, будто сама выбирала направление. Иногда под ногами проступал прозрачный слой, сквозь который можно было увидеть другой мир: там, внизу, текла река из жидкого серебра. Чуть дальше проглядывала пустыня, но холодная. Там в полдень всходило солнце и освещало всё светом зари, но ненадолго, на пару часов. А потом все погружалось в темноту. Вокруг тянулись бесконечные арки и порталы, но они не были высечены в камне, они рождались из ниоткуда, словно вихри Хаоса, принимая форму, когда кто-то смотрел на них. Каждый портал вёл не в конкретное место, а к возможности. Стать кем-то другим, научиться чему- то , забыть что-то важное, или наоборот, вспомнить стёртое. Иногда это был побег, возможность затеряться в потерянных мирах.

Вдали, там, где взгляд терялся в синей дымке, возвышались очертания колоссальных структур— не зданий, не гор, а чего-то, что существовало сразу во множестве миров. Их формы менялись, если на них долго смотрели: то это были шпили, пронзающие небо, то гигантские корни деревьев, уходящие в пустоту, то ряды колонн, между которыми скользили фигуры. Это были целые вселенные со своим мироустройством.

— Этого не может существовать, — зачарованно произнесла Анаис, — Но оно как будто выдыхает мне в лицо.

Сердце тьмы в её груди пульсировало в такт этому месту, и с каждым ударом она всё яснее ощущала присутствие гигантской звезды Мирель, той, которой втайне молилась, когда та разливала на пространство малиновый туман, отсекая небо от земли словно лезвием.

Незнакомец шёл рядом, и его фигура теперь казалась не просто сотканной из ночи, а вырезанной из самого отсутствия света. Он не указывал путь, он позволял Междумирью самому показывать дорогу.

— Здесь нужно чувствовать. Где реальность тоньше, где легче проскользнуть, а где стоит остановиться и прислушаться. Нужно это, чтобы не разорвать ту самую нить, удерживающую равновесие, — держа её за руку, тихо говорил он.

И самое странное — в этом месте время не текло, а расходилось веером в круг. Анаис могла одновременно видеть, как впереди из тумана выплывает будущее, а позади, в дымке, шепчут её прошлые шаги. Каждый миг здесь был перекрёстком, и каждый выбор рождал новые дороги.

Это был совершенно неизведанный мир, со своей структурой, городами, властью, подданными. И ей предстояло понять его, принять... Но было и чувство, что она знала его раньше. Больше всего её поражала гигантская Мирель: в этом мире звезда была ещё больше, и исходящий от неё свет пульсацией бился чаще и глубже. Она могла коснуться её, просто протянуть руку и сорвать, словно плод с дерева.

Оглядевшись по сторонам, Анаис заметила мелкие детали. Они стояли на парадном балконе, глядя на прекрасный мир с его тайнами. Там, внизу, раскинулся город из тысяч огней в ночи. В нём кипела своя жизнь. Она страшилась и волновалась одновременно. Дворец, в котором оказалась Анаис, был прекрасен. Высечен из синего камня самой ночи, отшлифованного до блеска мрамора.

Здание состояло из многих уровней, и каждый с множеством панорамных окон, арок, переходов, мостов. Она не знала, где начало, а где конец всей этой великолепной архитектуре. Воздух был холодным и колючим. Она замерзала. Ткань ритуального одеяния твердела. Ещё немного — она станет сосулькой. Но Анаис не знала, что такое лёд. Она не встречала его во влажных тропиках. Волосы и ресницы медленно покрывались инеем, её трясло, тело сжималось, немело, горело.

Спутник посмотрел на неё, когда она пошатнулась.Одежда на ней стала тонким стеклом, а пальцы — оледенели.

— Ты не выдержишь ещё одного перехода в таком состоянии, — сказал он, в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на сдержанную тревогу. Он сделал жест рукой, и одна из арок вспыхнула неоновым рассеянным светом, превращаясь в проход. Они шагнули вперёд и оказались в покоях, где тьма не была враждебной, а стелилась мягким пушистым ковром. Стены здесь были не из камня, а из прозрачного света, который дышал и принимал любую мысль, воплощаясь в форму от ауры ступившего в это пространство.

Как только Анаис шагнула, на одной стене побежал бурный водопад, на другой раскинулись лианы, переплетённые с корнями диких орхидей.

— Здесь холод не тронет тебя, — и стоило этим словам прозвучать, как воздух стал мягче, а иней начал таять, оставляя на полу мокрые следы, которые тут же впитывались и исчезали. Анаис хотела спросить, почему он не вошёл, не пересёк невидимой границы, а остался стоять там, в другом пространстве. Но слова застыли в горле.

— Завтра ты встретишься с теми, кто управляет этим миром, — тихо сказал он. — Но сегодня ты смертная, едва не замёрзшая на пороге вечности.

Арка опустилась, и он исчез.

Анаис осталась одна, и в тот же мгновение из складки её мокрой одежды выбрался Фаэ. Эльф дрожал мелкой дрожью, в его больших глазах плескался не просто страх — в них отражались все миры, которые он успел мельком увидеть.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты присвоила мой цветок, — пробубнил эльф, голос его дрожал и звучал непривычно тихо, без враждебной нотки.

— Это теперь мой цветок, — в игривой усмешке ответила она, прищурив глаза.

— Ты украла его у меня, и теперь мне должна.

— И что мне с тобой делать? — Анаис хотела коснуться его.

Она радовалась этой встрече, но пальцы всё ещё плохо слушались — холод успел пробраться под кожу, и даже здесь, где воздух стал мягче, внутри неё застыли ледяные нити. Она опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, и Фаэ тут же устроился рядом, на её плече. Тесно прижавшись к щеке и делясь своим маленьким, хрупким, но живым теплом.

— Меня зовут Локорис, можно просто Локо, — тихо вымолвил он.

— Меня — Анаис, жрицы в детстве меня называли Найс...

Стены покоев продолжали меняться: там, где только что струился водопад, теперь тянулась длинная галерея с колоннами, увитыми ползущим плющом, а лианы с орхидеями переплелись в узор, напоминающий древний полукруг, аркой переходящий в аллею. Казалось, пространство прислушивалось к их дыханию и подстраивалось под него, стараясь стать уютнее, безопаснее.

Фаэ осторожно коснулся пальцами её щеки, стирая с кожи остатки инея.

— Ты знаешь, где мы? — спросил он, оглядываясь по сторонам с настороженным, но привычным для эльфов любопытством.

Анаис покачала головой, не в силах подобрать слова. Она смотрела на свои ладони, где под кожей медленно разгоралось тусклое, ровное сияние — пульс Сердца Тьмы, который теперь звучал в унисон с этим местом.

— Мы в пространстве между мирами, — наконец прошептала она. — Там, где нет ни верха, ни низа. И тот, кто призвал меня сюда… он часть этого мира.

Фаэ нахмурился, прислушиваясь не столько к её словам, сколько к тишине вокруг.

— Он не зашёл внутрь, — тихо заметил эльф, кивнув на порог, где ещё дрожал едва заметный контур арки. — Не мог переступить? Или не хотел? Как будто эти покои… хммм… твоё убежище?

Анаис вздрогнула, осознавая правоту его слов. Она вспомнила сдержанную тревогу в голосе спутника, его жест, которым он открыл проход, и то, как намеренно остался снаружи.

— Может быть, это место создано не для него, — сказала она, и в груди у неё шевельнулось странное чувство — не только страха, но и тихой благодарности. — Может, оно откликается только на… нечто другое. На то, что во мне.

Она подняла глаза и увидела, что на одной из стен, где раньше тянулись лианы, теперь проступил тонкий узор — похожий на карту звёздного неба, с незнакомыми созвездиями.

Фаэ проследил за её взглядом и тихо присвистнул.

— Это… след? — пробормотал он, наклоняясь ближе. — Как будто пространство показывает тебе прежнее место и истинное.

Анаис медленно поднялась, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. Холод отступал, но память о нём осталась — в лёгкой дрожи, в том, как странно теперь ощущалось собственное тело,будто оно стало чуть тоньше, прозрачнее, сквозь него можно было разглядеть отголоски других миров или пройти в иной мир. Она приблизилась к стене и осторожно коснулась узора кончиками пальцев. Линии под её прикосновением вспыхнули светом, а затем начали медленно двигаться, складываясь в новый рисунок — дорогу, которая петляла между мирами, обходя опасные места, отмеченные алыми точками.

В этот момент дверь, или то, что ею было, бесшумно распахнулась. На пороге стояла высокая женщина в шёлковом одеянии цвета смолы красного дерева, туника спускалась с плеч до самых ног, её ступни были босые, а волосы струились, словно чёрный дым, кожа была цвета тёмного мёда, глаза яркие, как два осколка ночного неба. В руке она держала чашу, над которой клубился пар.

— Ты дрожишь, — сказала женщина, и голос её звучал так, будто слова рождались не в горле, а в самом воздухе. — Даже если холод больше не трогает тебя снаружи, он остаётся внутри. Выпей это. Это память тепла. То, что помнят камни в солнечных долинах твоего мира, что шепчут корни деревьев земле под теплым дождём.

Фаэ тут же взлетел, заслоняя её своим крошечным тельцем, но женщина лишь слегка улыбнулась, и эта улыбка была не насмешливой, а удивительно спокойной, будто она знала все страхи, какие только могут быть, и давно с ними примирилась.

— Не бойся, — сказала она, протягивая чашу. — Я не из тех, кто забирает. Меня зовут Калла. Я присматриваю за теми, кто приходит сюда впервые.

Анаис посмотрела на Фаэ, и эльф едва заметно кивнул, словно говоря «доверься чутью, но будь осторожна». Она взяла чашу, ощущая, как тепло от керамики медленно проникает в онемевшие пальцы, и сделала глоток. Вкус был необычным, как у ветра с цветущих лугов, смешанного с солью моря, молоком и дымком костра. И в тот же миг по телу прокатилась волна, прогоняя последние остатки ледяного оцепенения. Калла склонила голову, наблюдая за ней с лёгкой, почти материнской внимательностью.

—Завтра тебя ждет великий день, Анаис — предупредительно сказала она.-- Но сегодня еще есть время на отдых, как у маленького эльфа перешедшего с тобой портал.

Фаэ фыркнул:

--- Просто… не люблю, когда друзья пропадают в дырах между мирами.

Калла тихо рассмеялась, и этот смех был похож на перезвон далёких колокольчиков.

— В Междумирье даже самое маленькое упрямство может стать якорем, — сказала она,. — А теперь отдыхайте. Стены этих покоев знают, что вам нужно. Пусть они покажут вам нужные сны.

Она сделала шаг назад, и арка снова сомкнулась, оставив их в мягком, текучем свете покоев. Фаэ зевнул, потянулся и устроился на полу, подложив руку под голову.

— Если эти стены умеют исполнять желания, — пробурчал он, — пусть они сделают так, чтобы завтра никто не пытался нас снова швырнуть сквозь толщу миров.

Анаис села рядом с ним, глядя, как на стене медленно проступает новый узор — очертания тропического леса, где листья шелестели под тёплым дождём, а воздух пах солью и цветами, напоминая о доме, о сёстрах, о безмятежном детстве среди таких же, как она, жриц. Она растянулась на мягком ковре, свернулась калачиком и закрыла глаза, чувствуя, как Сердце Тьмы в груди бьётся ровнее и спокойнее, будто нашло свой ритм. И впервые за долгое время ей показалось, что, возможно, она не одна.

— Когда это мы успели стать друзьями? — не успев закончить последнюю фразу, Анаис провалилась в сон.

Ночь накрыла их одеялом из бархатных лоскутов, пропитанных запахом трав и далёкого моря. Анаис спала, и сны её были не простыми видениями, а странными беспокойными переходами. То она скользила по узким тропам эльфийских лесов, то стояла на краю утёса, глядя, как звёзды падают в океан, заставляя его вскипать. То она гуляла по побережью, и мягкие волны приносили к её ногам дары. Она подносила их к уху и слушала отголоски тайн водных глубин, заворожённая шёпотом древних вод.

В одном из снов она видела себя маленькой девочкой в храме Света и Любви, её учили различать оттенки тишины, слышать, как растёт трава и как шепчутся камни. Жрицы водили её по тайным галереям, показывали священные узоры на стенах и говорили: «Когда придёт час, ты вспомнишь всё». И теперь, во сне, эти воспоминания возвращались не словами, а ощущениями: холодом камня под босыми ступнями, тяжестью ритуального клинка, тихим звоном серебряных нитей, вплетённых в её волосы.

А потом сон изменился. Она оказалась в чудесной оранжерее, где росли дикие орхидеи. Этот сад не был похож на тропический лес, он был полон солнечного света, который проникал сквозь стёкла витражей. Среди цветов мерцали крошечные блики, похожие на светлячков, но в их свете Анаис видела не просто искры — она видела мгновения: чей-то смех, тихий плач, обещание, данное на рассвете. Мужчина и женщина обнимают друг друга, их руки переплетаются в чувственном объятии. Он касается нежно её лица, заправляет пряди шоколадно-молочных волос за ухо, смотрит в глубину глаз цвета крыльев бабочки Морфо — но не голубых, а тех самых редких экземпляров, где коричневый отливает золотой медью. Бережно гладит по щеке, губами касается её лба.

Сад будто затаил дыхание. Орхидеи шептались, раскрывая лепестки бутонов медленно, словно боялись спугнуть мгновение. Крошечные светлячки вспыхивали и гасли, вычерчивая линии, каждая из которых стремилась к одной точке — туда, где стояли они. Мужчина и женщина были сплетены не просто телами — их свет и тень перетекали друг в друга, смешиваясь, рождали новый узор. Он касался её лица так бережно, будто боялся, что она растворится, и всё же в этом жесте была твёрдость. Без неё мир станет пустым. Его пальцы скользили по её виску, по линии челюсти, приподнимая подбородок, и в этом движении было обещание: «Я найду тебя даже там, где нет имён».

Она смотрела ему в светло-пепельные глаза, видела, как чёрные зрачки расширялись, словно пульсирующие звёзды, радужка вокруг отливала фиолетовым. Онау дивлялась: среди людей такие глаза не встречаются. Её руки легли ему на грудь, и под пальцами она чувствовала не просто биение сердца, а ритм, который совпадал с её собственным, как два прилива, наконец-то встретившиеся у одного берега. Его дыхание становилось сбивчивым и прерывистым, и каждый выдох отзывался в ней волной тепла, поднимавшейся из самых глубин, сплетая внутри неё свет и тьму в тугой узел. Внизу её живота разливались целые океаны, готовые подняться с самого дна и выплеснуть свою страсть на берег.

А потом он наклонился, но не к её губам — он коснулся уголка её рта, едва-едва, так, что это было скорее слово, чем поцелуй. И прошептал:

— Ты не просто присвоила моё сердце. Ты стала его ритмом. Без тебя оно стучит бессмысленно и глухо.

Анаис хотела ответить, хотела сказать что-то, но слова рассыпались, словно песочные замки. Вместо этого она прижалась лбом к его плечу, и в этот миг сад вокруг них будто стал меньше, сжался до размера одного вдоха, одного прикосновения, одного обещания, которое они дали друг другу без слов.

И в центре этого сжатого мира, в самой его сердцевине, стоял он — тот, кто пришёл за ней и призвал во тьму. Его лицо и фигура всё ещё прятались во тьме, но тень тянулась к ней, сплетаясь с её светом. «Я не отпущу», — прозвучало не вслух, а где-то внутри неё, как эхо его голоса, как клятва, прошитая сквозь ткань сна.

Но он уже начинал таять, как туман под первыми лучами солнца, унося с собой тепло объятий и оставляя взамен лишь странное чувство: она прикоснулась к чему-то бесконечно важному, но так и не успела прочесть его до конца.

Сон уносил её дальше, в зал, где стены были из синего мрамора, а по ним бежали волны света, отражавшие все оттенки тьмы. Там стояли фигуры в плащах ночи, лица которых она не могла разглядеть, но чувствовала их взгляды — тяжёлые, изучающие, будто решающие её судьбу.

— Она — мост, — прозвучало в тишине зала. — Она может соединить то, что было разорвано.

И Анаис вдруг поняла, что эти слова относятся не только к ней…

Утро пришло не с криком диких животных в джунглях и не с лучом солнца — оно пришло с тихим шорохом, с лёгким и мягким прикосновением к плечу. Анаис открыла глаза и увидела перед собой Каллу. Женщина стояла рядом, держа в руках стопку одежды: льняное платье цвета слоновой кости, тёмно-синий плащ с серебряной вышивкой, напоминающей переплетение звёзд, и мягкие сапоги из тонкой светлой кожи.

— Пора вставать, — тихо сказала Калла. — Междумирье не любит, когда кто-то слишком долго задерживается между сном и явью.

Фаэ уже сидел, прислонившись к стене, и тёр глаза, пытаясь прогнать остатки сна.

— Я не сплю, — буркнул он, хотя по зевку было ясно обратное. — Просто… анализирую обстановку.

Калла улыбнулась, на этот раз чуть шире, и в её улыбке мелькнуло что-то озорное.

— Конечно. Анализируй. А я пока помогу Анаис привести себя в порядок.

Анаис села, чувствуя, как мышцы отзываются лёгкой усталостью, но холод больше не сковывал её изнутри. Калла бережно расправила складки на платье и протянула его.

— Эта ткань помнит тепло солнечных долин, оно соткано из трав и цветов, что растут у подножия гор мира, из которого ты пришла, — сказала она, и в этом объяснении Анаис расслышала правду и о самой себе. — Оно не защитит твоё сердце от яростной молнии Вселенской любви, но поможет не замёрзнуть от проникающего в душу холода.

Пока Анаис переодевалась, Калла достала из кармана небольшой гребень, на резной ручке которого виднелись крошечные звёзды. Она подошла к Анаис и начала осторожно расчёсывать её волосы, распутывая узлы. Движения были неторопливыми, почти ритуальными, и в каждом жесте чувствовалась забота, лишённая навязчивости.

— Твои волосы хранят память о пути, — негромко сказала Калла, проводя гребнем по прядям. — В них запутались искры чужих рассветов и тени чужих дорог. Я не стираю эту память, лишь помогаю лечь ровнее, чтобы она не мешала тебе видеть дальше.

Фаэ наблюдал за этим молча, потом фыркнул, но в этом фырканье не было насмешки — скорее, смущение от чужой нежности.

— А мне гребень не полагается? — пробурчал он, стараясь выглядеть равнодушным. Калла подняла бровь и достала из складок своего одеяния маленькую коробочку, украшенную золотыми орхидеями, похожими на те, что росли в эльфийских лесах.

— Держи и помни, что ты не всегда был тенью на чужой дороге.

Фаэ взял коробочку, покрутил её в пальцах и открыл. Из неё вырвалось медовое облако пыльцы, он вдохнул. Пыльца защекотала ноздри, заставляя чихать и рассыпаясь по всей комнате. Локо тут же взбодрился, выражая восторг.

Когда Калла закончила, она слегка коснулась плеча Анаис — лёгким, почти невесомым прикосновением.

— Сегодня ты встретишься с теми, кто управляет этим миром, — напомнила она по-матерински, в её голосе не было угрозы, только спокойная готовность к тому, что должно случиться. — Но прежде, чем ты войдёшь в их зал, нужно вспомнить: ты не просто гостья здесь. Ты — та, кто заставил Междумирье вздрогнуть. И это что-то значит.

Анаис глубоко вздохнула, ощущая, как в груди ровно пульсирует Сердце Тьмы, и кивнула.

— Я готова, — сказала она, хотя внутри всё дрожало от предчувствия чего-то пугающего.

Калла посмотрела на обоих: на девушку с глазами, в которых отражались миры, и на эльфа, который успел искупаться в пыльце, и улыбнулась.

— Тогда идём.

Глава 4. Творцы.

Коридор, в который они вышли, был сложен из серно- синего сапфира, напоминавшего сердце ночи. На стенах то и дело вспыхивали узоры: созвездия синего неба, силуэты птиц, летящих сквозь туман, алые рассветы и малиновые закаты, которые рассекали крылья летучих мышей. Каждый шаг отдавался не звуком, а ощущением, словно пол под ногами помнил всех, кто когда-либо здесь проходил.

Фаэ летел рядом и время от времени косился по сторонам, будто пытался угадать, где спрятана ловушка.

— Знаешь, мне кажется, что эти стены на меня смотрят, — пробормотал он.

Анаис едва заметно улыбнулась, и это была невесёлая улыбка, а скорее знак того, что страх можно держать под контролем, если не давать ему голоса.

— Наверное, они просто пытаются понять, как эльф умудрился пролезть сквозь дыру между мирами, — хмыкнула она.

— Фиф, — буркнул Локо, но в голосе его мелькнуло облегчение от того, что они снова говорят о пустяках, а не о судьбах миров.

Калла шла впереди, её шаги были почти бесшумны, но каждый из них будто ставил невидимую метку, прокладывая безопасный путь. В какой-то момент коридор распахнулся, и перед ними возник огромный зал. Здесь не было окон, но свет существовал сам по себе, словно синий холодный мрамор: он не падал сверху, а рождался из воздуха. Вдоль стен стояли колонны, увитые золотыми нитями света, на которых вместо цветов и виноградных лоз мерцали крошечные созвездия. В центре зала, на возвышении, располагался полукруглый стол в форме полумесяца, а вокруг него расположились фигуры, каждая из которых была воплощением своей стихии, своей тайны.

Это была Его семья. Его мама, папа и другие представители.

Её спутник стоял чуть в стороне, не возле стола-полумесяца, а у колонны, небрежно облокотившись на неё, сложив на груди руки, словно не хотел, чтобы его читали. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась напряжённая готовность, словно он собирался в любой момент шагнуть между Анаис и пропастью.