На один этаж выше

— Один рамен с курицей, — сказала она кассиру. — И чизкейк. Потом, подумав, добавила:

— И шоколадные конфеты. Кассир поднял глаза.

— Тяжелый день? Роуз устало улыбнулась.

— Очень.

— Тогда возьмите карамельный соус к чизкейку, за счет заведения. Она неожиданно почувствовала, как снова щиплет глаза.

— Спасибо, — сказала она тихо. Пакет был теплым. Домой она добралась почти в восемь. Квартира встретила ее темнотой и привычной тишиной. На кухонном столе все еще лежала чашка, которую она не успела вымыть утром, на стуле висел домашний свитер, на кровати, к счастью, больше не было бумаг — она убрала их утром, когда еще верила в порядок. Роуз сняла туфли прямо у двери, потом пальто, потом поставила пакет с едой на журнальный столик и включила телевизор. На экране появилось какое-то вечернее шоу, люди смеялись, аплодировали, ведущий говорил быстро, в зале мигал свет. Роуз убавила громкость до минимума и села на диван, поджав под себя ноги. Она открыла коробку с раменом, пар поднялся к лицу, запах был теплый, соленый, почти успокаивающий. Она сделала несколько глотков бульона и поняла, что Эвелин была права. Она была голодна, просто весь день не замечала. Телефон завибрировал. Мама. Роуз посмотрела на экран. Сердце сжалось. Она знала, что должна ответить, знала, что она волнуется, но если она сейчас услышит:

— Ну как прошло, милая? То сломается снова, а мама услышит иначнет переживать и, возможно, не будет спать и Роуз придется успокаивать ее, хотя самой сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь просто выключил день и сказал: все, хватит, ты уже достаточно выдержала. Телефон продолжал звонить, потом звонок закончился. Через минуту пришло сообщение. Мама: Милая, как ты? Как прошла встреча? Позвони, когда сможешь. Люблю тебя.

Роуз прочитала сообщение несколько раз, потом набрала ответ: Я очень устала. Расскажу завтра, хорошо? Люблю тебя. Телефон снова лег на диван рядом.

Роуз ела молча, почти не чувствуя вкуса. Шоу на экране продолжалось, кто-то рассказывал смешную историю, зрители смеялись, камера выхватывала улыбающиеся лица. Все это казалось происходящим в другом мире — мире, где люди не думают о презентациях, ошибках, платежах за учебу, ипотеке матери и мужчинах в дорогих костюмах, которые умеют одной фразой обрушить весь смысл месяца. Она открыла чизкейк, съела одну ложку, карамельный соус оказался слишком сладким, идеально. Роуз откинулась на спинку дивана. В голове снова всплыл Максвелл Синклер.

Она взяла телефон и написала Эвелин: Я дома. Купила еду. Ты была права, я была голодная.

Ответ пришел почти сразу. Эвелин: Я всегда права. Ешь и спи. Завтра мир будет менее ужасным. Роуз улыбнулась, потом, уже не думая, открыла поисковик и набрала: Maxwell Sinclair Sinclair Development Group Результаты появились мгновенно: фотографии, статьи, интервью, заголовки. Максвелл Синклер: человек, который перестраивает Нью-Йорк. Sinclair Development Group выходит на новый уровень городского девелопмента. Почему SDG выбирает сложные проекты и редко проигрывает тендеры. Роуз смотрела на экран несколько секунд, потом резко закрыла вкладку.

— Нет, — сказала она вслух. — Сегодня не надо. Она положила телефон экраном вниз, допила воду, телевизор все еще бормотал, город за окном сиял холодными огнями, где-то там, среди этих башен, был офис SDG и, возможно, там уже приняли решение. Роуз не знала и от этого было хуже всего. Она легла на диван, натянула на себя плед и сказала себе, что полежит десять минут, а потом уберет еду, умоется и ляжет нормально в кровать, но тело решило иначе. Усталость накрыла ее без предупреждения.

Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в сон, было не лицо Максвелла Синклера, не экран презентации и не сообщение матери, а маленький стикер, случайно выпавший из ее блокнота и теперь лежавший на журнальном столике рядом с коробкой от чизкейка. Роуз смотрела на него, пока буквы не начали расплываться, потом закрыла глаза и уснула.

Глава 3.

Утро в офисе Sinclair Development Group начиналось раньше, чем в большинстве компаний Нью-Йорка. Никто официально требовал приходить до рассвета. Максвелл Синклер не верил в бессмысленную демонстрацию трудолюбия. Сотрудник, который сидел за столом двенадцать часов и за это время трижды открывал один и тот же отчет, не вызывал у него уважения. Усталость сама по себе не была достоинством, достоинством был результат, но люди в SDG все равно приходили рано. Возможно, потому что компания давно переняла ритм своего владельца. Макс не любил опаздывать. Он предпочитал быть в кабинете до того, как город окончательно проснется, до того, как коридоры наполнятся шагами, до того, как переговорные займут команды, до того, как первые письма начнут требовать немедленных ответов. В семь двадцать пять он уже стоял у панорамного окна своего кабинета, держа в руке чашку черного кофе.

За стеклом Манхэттен был холодным и почти синим. Утреннее солнце еще не поднялось высоко, но уже касалось верхушек зданий, оставляя нижние улицы в тени. Машины двигались тонкими светящимися линиями. Люди казались слишком маленькими, почти условными. Город выглядел как макет — огромный, дорогой, сложный, но все же макет, который кто-то однажды придумал, начертил, рассчитал и построил. Макс всегда любил смотреть на Нью-Йорк именно утром, вечером город отвлекал огнями, утром он показывал структуру.

На столе за его спиной уже лежали документы по Hudson Heights, несколько финансовых отчетов, папка с материалами Richard Hawthorne Construction и распечатка, которую ночной ассистент положил в отдельный черный файл без подписи. Макс сделал глоток кофе, телефон на столе завибрировал ровно в семь тридцать. Он не обернулся сразу, знал, кто звонит. Люди, которым Макс поручал работу, редко опаздывали с результатом, особенно Марк Донован. Он поставил чашку на стол, взял телефон и принял вызов.

— Синклер.

— Донован, — коротко ответил голос.

Марк Донован никогда не тратил время на лишние вступления. Даже в тех редких случаях, когда новость была хорошей, он произносил ее так, будто докладывал о потенциальной угрозе. Впрочем, именно за это Макс его и ценил. Бывший военный, затем специалист по корпоративной безопасности, Марк появился в SDG шесть лет назад после неприятного случая с утечкой тендерной документации. Тогда компания потеряла контракт не из-за слабого предложения, а из-за того, что кто-то слишком рано узнал их цифры. Макс не любил проигрывать, но еще больше он не любил проигрывать вслепую. С тех пор в SDG появилась внутренняя служба безопасности, а во главе — Марк Донован.

Сорок пять лет. Сухое лицо, коротко стриженные темные волосы с сединой, почти полное отсутствие мимики и привычка входить в помещение так тихо, что люди начинали невольно вспоминать, не сделали ли они чего-нибудь незаконного. Он не был грубым. Он просто считал, что информация — это кислород бизнеса и если кто-то перекрывает кислород, нужно знать его имя раньше, чем он успеет зажечь спичку.

— Говори, — сказал Макс.

— Роуз Элизабет Коллинз. Двадцать три года. Родилась и выросла в Нью-Йорке. Отец — Томас Коллинз, умер восемь лет назад. Мать — Линда Коллинз, бухгалтер. Живет отдельно, аренда квартиры на Бруклинской стороне. Адрес подтвержден. Макс молча слушал. Утренний свет ложился на край стола, на черную папку, на его руку с телефоном.

— Образование, — продолжил Марк. — Окончила колледж с высшими баллами практически по всем профильным предметам. Отдельно отмечены дисциплина, аналитика, письменные работы, проектное планирование. Преподаватели характеризовали ее как очень сильного студента, но без склонности к публичному лидерству. Скорее человек, который вытягивает проект за счет подготовки. Макс слегка прищурился, это совпадало.

— Стажировка?

— Проходила стажировку в архитектурно-девелоперской фирме высокого уровня. Отзывы хорошие. Ее рекомендовали оставить в штате, но позиция требовала завершенного университетского диплома, на тот момент у нее его не было.

— Поэтому ушла к Хоторну?

— Да. Через два месяца после стажировки устроилась в Richard Hawthorne Construction. Официально — личный ассистент директора. По факту выполняет часть проектной координации, работу с документами, подготовку коммерческих предложений, коммуникацию с подрядчиками. Макс медленно сел за стол.

— Зарплата?

— Четыре тысячи пятьсот долларов в месяц до налогов. Средняя по рынку для заявленной должности, ниже фактического объема обязанностей. Макс не изменился в лице, но ручка, лежавшая на столе рядом с папкой, чуть сместилась под его пальцами. Вчера он видел не среднюю работу.

— Сейчас учится? — спросил он.

— Да. Параллельно работает и получает университетское образование. Успеваемость высокая, пропусков почти нет, несколько платежей были внесены с задержкой, но без просрочки по статусу обучения. Макс посмотрел в окно. Роуз Коллинз, засыпающая среди бумаг, это почему-то сложилось слишком легко.

— Финансовые риски?

— Крупных долгов нет. Кредиты отсутствуют. Есть регулярные переводы матери, у матери ипотека, платежи напряженные, но без серьезных нарушений. Макс молчал. Марк продолжил:

— Рекомендации хорошие. В колледже — положительные. Со стажировки — положительные. У Хоторна, судя по открытым источникам и контактам, ее ценят. Конфликтов, дисциплинарных проблем, репутационных вопросов нет.

— Личная жизнь?

— Вы просили не заходить в личное.

— Верно.

— Поэтому не заходил. Макс чуть заметно кивнул, хотя Марк не мог этого видеть.

— Что-то еще?

— Есть один момент. Вчерашний файл презентации был изменен утром до встречи. Доступ к компьютеру, с которого вносили изменение, вероятно, имел сотрудник компании Хоторна. Доказательств вмешательства у нас нет, потому что это их внутренняя система, но по временной линии ошибка могла появиться не по вине Коллинз. Макс поднял глаза.

— Кто?

— Недостаточно данных. Если получите разрешение Хоторна на техническую проверку, скажу точнее. Несколько секунд Макс молчал. Перед ним лежала папка с предложением маленькой компании.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Отчет мне на почту. Краткую версию — Оливии.

— Уже отправлено.

— Спасибо, Марк.

— Всегда. Связь оборвалась. Макс положил телефон на стол. Некоторое время он просто сидел, глядя на черную папку. Если бы Макс был человеком мягче, он мог бы назвать то, что почувствовал, сочувствием, но он не любил это слово. Сочувствие слишком часто ставило одного человека выше другого, а Роуз Коллинз, судя по всему, не нуждалась в том, чтобы ее жалели. Ей нужна была возможность и деньги, конечно, но деньги без возможности превращались в подачку. Макс не давал подачек. Он платил людям за ценность. Дверь кабинета открылась без стука.

— Я чувствую, что сейчас услышу что-то, из-за чего мой день станет сложнее, — сказал Лукас Синклер, входя внутрь с бумажным стаканом кофе в руке. Макс даже не поднял головы.

— Закрывай дверь.

— Прекрасно. Уже драматично. Лукас закрыл дверь и прошел к столу. В отличие от брата он редко выглядел так, будто родился в костюме. Сегодня на нем были темно-серые брюки, рубашка без галстука и пиджак, который он нес на плече. В его волосах все еще оставался след ветра, а выражение лица было слишком живым для раннего утра.

— Марк прислал проверку? — спросил он. Макс посмотрел на него.

— Ты слишком много угадываешь.

— Нет. Я просто знаю тебя. Если бы речь шла только о Хоторне, ты бы уже закрыл вопрос, а если речь о Роуз Коллинз, ты будешь делать вид, что изучаешь «кадровый потенциал». Макс откинулся на спинку кресла.

— После обеда поедешь со мной.

— Куда?

— К Хоторну. Лукас перестал улыбаться.

— Вторые переговоры?

— Да.

— Мы не планировали.

— Теперь планируем.

— Дэниел?

— Не нужен.

— О, — Лукас поставил кофе на столик у стены. — Значит, это не про финансовый блок.

— Это про условия.

— Какие? Макс открыл папку Оливии, которую она прислала ему поздно вечером. В ней было три страницы: возможная новая позиция, функционал, уровень оплаты, испытательный срок, образовательные условия. Оливия, разумеется, не просто «дала добро». Она расписала риски, ограничения и добавила в конце короткую фразу: Кандидат может быть рассмотрен только после личного собеседования и оценки профессиональных навыков. Создание позиции возможно при подтверждении необходимости проектной координации в блоке CEO. В переводе с языка Оливии это означало: я не согласна безоговорочно, но дверь открыта.

— Мы предложим Хоторну сделку, — сказал Макс. Лукас смотрел на него внимательно.

— Ты понимаешь, как это прозвучит?

— Сегодня я буду вежлив. Макс закрыл папку.

— Именно на это я и рассчитываю.

Роуз проснулась разбитой, не просто уставшей. Разбитой — будто сон не собрал ее обратно, а только аккуратно сложил обломки в более удобное положение. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится, потом увидела телевизор, который все еще светился без звука, коробку из-под рамена на столике, недоеденный чизкейк, плед, наполовину сползший на пол, и телефон рядом с подушкой дивана. Она так и не дошла до кровати.

Роуз медленно села, шея болела, в висках было тяжело. Во рту остался неприятный привкус сладкого и слез, хотя она уже давно не плакала. Телефон завибрировал почти сразу, будто ждал, когда она проснется. Мама. Роуз посмотрела на экран. Вчера она не ответила. Написала короткое сообщение, не объяснила ничего. И теперь, конечно, мама звонит снова — не из любопытства, а из тревоги, которую пыталась всю ночь держать при себе. Роуз ответила.

— Мам.

— Роуз? — голос Линды был мягким, но внимательным. — Ты проснулась?

— Да.

— Как ты? Роуз откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.

— Нормально. Мать умела молчать так, что ложь начинала выглядеть неловко, она вообще многое умела. Ей было сорок девять, но усталость иногда делала ее старше, а улыбка — моложе. Невысокая, светловолосая, с мягкими чертами лица и глазами Роуз — только более светлыми, почти янтарными. После смерти мужа она долго работала бухгалтером в небольшой фирме, брала дополнительные отчеты на дом, экономила на себе, но всегда находила способ купить дочери нужный учебник, теплое пальто или билеты на выставку, если знала, что Роуз очень хочет пойти. Линда была из тех женщин, которые не казались сильными на первый взгляд, но она удержала их жизнь, когда отец умер, счета остались, ипотека никуда не исчезла, а Роуз было пятнадцать и она еще не понимала, почему взрослые иногда плачут ночью на кухне так тихо, будто извиняются перед стенами. С тех пор Роуз многое унаследовала от матери : привычку считать, привычку не просить.

— Расскажешь? — спросила Линда. Роуз посмотрела на часы, ей нужно было собираться, иначе она опоздает и все же она не встала.

— Встреча прошла… сложно.

— Сложно — это плохо?

— Это значит, что пока непонятно.

— Они отказали?

— Нет. Сказали, что подумают и сообщат решение.

— Это ведь не отказ.

— Нет.

— Тогда почему у тебя такой голос? Роуз потерла переносицу.

— Потому что Ричард опоздал из-за аварии, мне пришлось начинать самой, потом случилась ошибка в презентации, и все было не совсем так, как я планировала.

— Ты справилась? Роуз хотела сказать «не знаю», но мама и так слишком волновалась.

— Да. Кажется.

— Тогда я горжусь тобой. Роуз резко встала с дивана, будто движение могло остановить эмоции.

— Мам, не начинай, а то я сейчас опять буду реветь.

— Ты вчера плакала?

— Немного.

— Милая...

— Все нормально.

— Не говори так, когда не нормально. Роуз подошла к окну. Утро было светлым, но холодным. На стекле отражалось ее лицо: бледное, сонное, без макияжа, с растрепанными волосами.

— Просто день был тяжелый.

— А сегодня?

— Сегодня будет обычный рабочий день.

— По поводу ипотеки, — начала мама осторожно. Роуз сразу выпрямилась.

— Я посмотрю сегодня вечером.

— Нет, Роуз.

— Мам.

— Я не хочу, чтобы ты брала это на себя.

— Я не беру. Я просто помогу.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что мы семья. На другом конце линии стало тихо, потом мама сказала:

— Я не хочу, чтобы моя жизнь мешала твоей.

— Ты не мешаешь моей жизни, — сказала Роуз твердо. — Ты моя жизнь, мам. Поэтому, пожалуйста, не волнуйся. Я разберусь.

— Ты не обязана...

— Я знаю, но я хочу.

— Хорошо. Но не сегодня. Сегодня просто проживи день. Роуз посмотрела на коробку от чизкейка на столе.

— Постараюсь.

— Позвони вечером?

— Да.

— И поешь нормально.

— Мам, мне двадцать три.

— А я все еще твоя мать.

— Аргумент принят. Они попрощались. Роуз убрала телефон и несколько секунд стояла неподвижно, потом оглядела комнату. Все это выглядело как место маленького поражения. Она быстро убрала коробки, выключила телевизор, открыла окно на несколько минут и пошла в душ. Вода была очень горячей, Роуз стояла под ней долго, опустив голову, и позволяла вчерашнему дню стекать с кожи хотя бы внешне. Внутри он оставался, конечно, но снаружи можно было снова стать человеком, который умеет приходить на работу вовремя, отвечать на письма и не показывать, что ночью уснул на диване после провала. Когда она вышла из дома, день казался обычным. Люди шли по улицам, покупали кофе, смотрели в телефоны, ругались на светофоры, смеялись, держали в руках бумажные стаканы, спешили на встречи. Мир не остановился из-за ее вчерашнего дня, даже не замедлился. Это было одновременно справедливо и обидно. Роуз почти машинально повернула к кофейне, где вчера купила себе латте, остановилась у витрины. Внутри было тепло и красиво. Бариста что-то рисовал молочной пеной в чашке. На полке лежали круассаны, маффины, булочки с корицей. На стойке стояла маленькая табличка с надписью: Good coffee, better decisions. Хороший кофе, лучшие решения. Роуз вдруг почувствовала себя ужасно глупо, вчера она купила этот кофе как знак, как маленькое обещание себе, что день будет важным, хорошим, заслуженным.

И что в итоге? Презентация оборвалась. Роуз отвернулась от витрины.

— Больше никогда, — пробормотала она. И пошла дальше, когда она вошла в офис, первое, что услышала, был голос Ричарда, совсем не похожий на его обычный тон.

— Ты понимаешь, что сделал? Роуз остановилась у входа. Мэри, стоявшая за стойкой, тоже подняла глаза, они переглянулись. В кабинете Ричарда дверь была закрыта, но голос все равно доносился отчетливо.

— Это не ошибка, Этан. Ошибка — это когда человек перепутал файл. Ошибка — когда не проверил версию. Ошибка — когда устал и сделал не то, а это было намеренное вмешательство в материалы презентации. Роуз почувствовала, как внутри все похолодело. Мэри медленно положила ручку на стол. В кабинете раздался голос Этана — тише, но напряженно: