Славянский фольклор

Полная версия

Славянский фольклор

текст

Kerelinda Wotson

Жанр: сказки мистика фольклор

Язык: Русский

Год издания: 2026

Добавлена: 01.08.26

Серия «Ведьмины сказки»

Ведьмины сказки

О книге

Читать онлайн

Настройки чтения

Размер шрифта

Высота строк

Поля

<1 2 3 4

На страницу:

Перейти

4 из 4

– Заговори, – попросил он. – Скажи, что любишь, что ждёшь, что вернёшь.

Яга молчала. «Молчанием побеждай», – помнила она старую справу. И в том молчании Кощей услышал не пустоту, но место: как пустой горшок для хлеба, как морщинистая ладонь для зерна. Он понял: его принимают не ради бессмертия, а вопреки ему.

Рассвело. «Свете тихий святия славы» коснулся верхушек елей. Яга поднялась. Кощей стоял рядом, ключик на груди дрожал, как лист.

– Приду, – сказал он, не смеясь. – Без чар, без уз. Просто – приду. Но помни: я таков, каков есмь. Мрак – мой плащ, лёд – мой хлеб.

– А я – как да́р, как осина у воды: скриплю, но стою, – ответила Яга. – Не приворожила я тебя, Кощей, а привела к порогу. Дальше – твой шаг.

Вернулась Яга в свою избу. Избушка повернулась к лесу, к тропе, к небу. На лавке – ниточка из волос, тонкая, как паутинка в октябре. Яга не прикоснулась к ней – повесила над дверью, как память.

Прошло три дня, три ночи. На четвертую явился Кощей, без грома, без вихря. Сел на лавку, как обычный путник. Смотрел на печь, на полки, на травы в пучках.

– Чаю? – спросила Яга.

– Чаю, – ответил он.

Пили они молча. На столе лежало яблоко недозрелое, но истинное. За окном озеро, что помнит. В сердце – тишина, в которой слышно, как мир дышит.

– «Слово плоть бысть», – сказал Кощей наконец. – Я остаюсь на ночь.

– «Аминь», – ответила Яга, но без храмовой тяжести, а как старуха, что согласилась на добрый ветер.

Так и началось у них не привороженное, а выстраданное. Баба Яга осталась Ягой – с костяной ногой, с хитрым глазом, с песнями, что старше трав. Кощей остался Кощеем – сухим, хрупким, ледяным. Но там, где «во а́зъ» встречается со «с нами Бог», нашлось место двум одиночествам – быть рядом, не пожирая друг друга.

А ниточка из трёх волос по-прежнему звенит над дверью, когда ветер поёт. И если ночью идти мимо той избушки, можно услышать: шепчет Память Времени, а Время – не бежит, а задерживается на один человеческий вздох. И это – вся магия, что сильнее любого приворота.

Бывальщина про ведьму плачею

Мне дед говорил, а деду его прадед, а тому – старый сторож при кладбище: бывало дело в нашем уезде, где река бежит, а над нею церковь белая стоит, небом умытая. И случилось там в пост великий, во среду светлую, когда «времена и сроки у Господа суть», купеческую дочь, единственную и ласковую, занесли в храм на отпевание.

Купец наш был толст и важен, но сердцем мягок, жена его – тихая, «яко агница безгласна». Девицу их Любаву вся округа знала: шла – как весна в сарафане, речи её – будто ручьи звенят. Да недолго звонали: «аще» злой жар, «аще» недоброе о́ко – только и хватило, чтобы цветок поломать. Притчихи одни – кто говорит, мол, венец ей был заказан, да жених промешкался; кто – что к святцам молилась да свечу не тем углом поставила. А иной так прямо скажет: «Бог весть».

Собрался люд. В храме пахнет ладаном, да слеза свежая, да берестой сырой, коей гроб обит. Батюшка пел «со святыми упокой», а хор – тихо, будто лес дышит. И тут, говорят, на пороге явилась плачея – ведьма ли, не ведьма, а ремесло у неё одно: плакать за погибших, «глас вопиющий», да не по наговору, а по правде. Кто назовёт имя её – тот потом семь ночей без сна. А тут и не знали – зла не ведала, летом лечила травами, зимой детей от лихорадки отшептывала.

Вошла без звука, «яко тень проходящая». Платок на челе – черней ворона, глаза – как две воды глубокие. Встала у левки, где свечи тонкие, перекрестилась не косо, а по-старому, целуя край пальцев, шепнула: «Во а́зъ грешна, помилуй». И заплакала. Да так, что у стойких мужиков в груди застыло, а у женщин платочки намокли. Слово её пошло не словом, а песнью древнею, что старше иконостаса, старше берёзы на паперти:

– «О, чадо светлое, лико чистое! Во чреве матери носимое, во радости купели омытное! Увы мне, увы! Земля землёю, прах праху – «якоже писано бысть», но сердце человеческое где положим?»

И дует, говорят, от её речи не стужей, а весенним ветром; слышно, как река за окном отвечает: «аминь». Купчиха приникла к гробу, руки ломает, а купец, какой был глыба, сел на каменную плиту и стал мал, как мальчик. Батюшка сперва сурово зыркнул – мол, не по уставу плач столький, – да и он бороду в грудь уронил. Потому что плачея не кругом, а прямо к сердцу говорила:

– «Не зазываю мёртвых, не кличу теней; плачу по живым, кои без Любавы осиротевша. Мати, мати! Утешися: «блажени плачущии, яко тии утешатся». Отец! Не ропщи: «Господь даде, Господь и отъя; буди имя благословено».

А потом стала шептать как-то тихо, меж свеч и икон, будто с кем-то спорить: «Отпусти, Доля, не держи узду крепко. Сей цветок не мне, не земле – небу». И всяк, кто слышал, скажет: в ту минуту на храмовую слезу отозвался колокол сам собой – «бум» да «горько», тонко, будто детский смех и плач вместе.

Три круга обошла плачея вокруг гроба, не запинаясь, ступой мягкою, вышивкой по камню. И на третий круг протянула ладонь, да не коснулась – воздух один взяла, да губами прикрыла, как младенцу лоб. «Да будет свет», – молвила старословно, и свечи одна за другой отступили слёзой вниз. А на лице Любавы, говорят, тень тяжёлая ушла, и стало оно как у спящей – не холодной, а будто прислушивающейся.

Тут одна баба пискнула: «Колдовство!» – и перекрестилась в страхе. А плачея ей сквозь слёзы: «Не трепещи, мати: «не во чародействах спасение», но в милости. Аз слёзы не творю – только собираю. Сколько падёт – столько и понесу». И вытерла платом мокрым каменную подпору, где кто ни возьмись, всегда темно, да сыро. «Пусть стена не плачет, коли людям плакать надобно», – сказала.

Отпели. Несли Любаву за церковный двор, к липе старой, под коей снег поздно тает. Плачея шла следом, но тише травы, и песнь её уже была не горькой, а ровной, как стежка к дому: «Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоея Любавы. Яко Ты еси живот и воскресение». Сугробы подтаивали, воробьи били крылышками в резные ставни, и казалось, что март отступает перед тем словом – не из-за ведовства, а из-за правды.

Поставили крест. Купец поклонился в землю. Купчиха приложилась к сырой доске как к иконе. А плачея сняла плат, выжала – вода из него текла чистая, будто из ключа. «Возьми, мати, – протянула купчихе, – не на приворот, не на остуду: на утешение. Омывай очи, когда туман станет. «Свет во тьме светит, и тьма его не объят».

С тех пор, говорят, как только в нашей церкви плакать начинали – будь то по солдату потерявшемуся, будь по младенцу кроткому, – являлась, «коли благословено», та же плачея. Никого не брала, ничего не требовала, только «слово слезное» приносила, как хлеб насущный. И пока её голос звучал – не рыком, не криком, а ровной речью – люди стояли крепче, земля под ними была теплее.

А кто спросит: «Куда она делась?» – тому скажут старики: «Аще услышишь в тёмную пору, как в храме пустом шепчут: «помяни нас, Господи», – знай: не ветер стонет, плачея бродит, слёзы собирает в свой платок. На суд принесёт – да и скажет: «Не по мне рыданье, по любви». И будет ей ответ: «аминь».

Как Алеша у медведя крал

В темном бору, где сосны гудят, яко трубы, а мхи мягки, яко перины, жил-был медведь могучий, именем Михайло Потапыч. Сей зверь был не простой лесной хозяин, но хранитель бочонка волшебного, что от пращуров19 ему достался. Говорили старцы: «аще покотиши бочонок по дороге светлой и словом добрым накажеши, явится град каменный, со сводами высокими и слугами невидимыми, яко ветер – работают, а не видятся».

Держал Михайло бочонок под корнем дуба седого, к которому «ни зверь, ни змий» приблизиться не смели. А был у нас в селе паренек ловкий, Алеша по прозвищу Лихогляд: «очи у него зорки, ноги резвы, язык сладок». Вот тот Алеша, услыхав от бабок-ворчух про бочонок чудесный, прикинулся лесному товарищу: «Аз есмь, дескать, слуга добрый, старцу и младенцу полезный, дайте мне, лесные, слово молвить».

Пошел Алеша в бор по просеке лунной, встречает Михайлу: тот сидит, как гора, лапой бороду чешет. «Здрав буди, добрый хозяин, – молвит Алеша, кланяясь в пояс, – да помоги страннику: заблудихся, аще не укажеши тропу – погибну». Медведь сердце имел не злое, возрычал мягко: «Ступай за мной». И повел Алешу старательно, через буреломы да кочки, в поле выводит. Пока шли, Лихогляд глазом косым примечал дуб седой, корень распаханный и в тени – бочонок мал, бокастый, обручами схваченный.

Ночью же, когда Михайло уснул под моросящим дождем, Алеша тихонько вернулся, «яко тать нощной20», крадучись меж орешников. Подошел к дубу, шепнул: «Господи, помози», да и вытянул бочонок из норы. Только покатил – и земля под ним будто бы вздохнула. Катится бочонок, звенят обручи, а Алеша произносит, как бабка учила: «Во имя добра, явися, град белокаменный!» И вдруг – «се, се!» – на чистом поле выросли стены светлые, палаты с окнами слюдяными, ворота резные, а калитки сами раскрываются, «яко объятия материнская».

Зашел Алеша, и слышит: шур-шур по полу, засвистело в печах, загудели трубы. Слуги невидимые враз постелили скатерти узорчатые, вынесли караваи румяные, квас студеный, да лапти сушеные – «кому что надобно». «Эй вы, добры молодцы невидимые, – молвит Алеша, – уготовьте мне чертог да постель мягкую, да чтобы, аще позову, явится конь огнегривый». И все исполнилось: конь топнул за стеной, звеня уздой невидимой, постель задремала пухом, и лампада – ничего не видно, а свет есть.

Жил бы Алеша, как князь, да совесть его, «аще и тонка», а все же шепчет: «Не твоё берешься держать». И вот в ту пору Михайло Потапыч проснулся, нашел нору пусту, зарычал так, что лунь из камыша вспорхнул. «Ой ты, дуб-дубок! – сказал он, – видел ли, кто бочонок мой унес?» Дуб молчит, только листья шепчут: «Алеша, Алеша». Пошел медведь по следу, лапой следит, носом роет, и вышел к полю, где новый град стоит «яко с небеси сошед».

Подошел медведь к воротам. Ворота ему сами распахиваются, слуги невидимые шепчут: «Великий гость!» А Алеша на крыльце, в кафтане чужом шелковом, улыбается: «О, Михайло Потапыч, прости, что бочонок твой заимствовал. Не во зло, а во благо: людям помогать хочу». Медведь глаза сузил: «Слово твоё – сахар, да мысли твои – полынь. Всякая вещь по роду и месту стоит. «Аще не твоё – не трож», так старцы рекли».

Алеша не уступает: «Слуги невидимые, накройте стол, угостите гостя». И зашумели палаты, пар пошел, запахи сладкие повисли. Медведь сел, хлебнул квасу, и – сердце его смягчилось. «Не стану я, – думает, – костью в горле быть: коли уж взял – да будь по тебе. Токмо помяни: «не гордись, человече, яко вся слава – трава».

Прошли дни. Стал Алеша людей из слободок да деревень в град пускать: кому хлеба, кому крыша, кому печь натопить. Слуги невидимые трудятся без устали, и радость большая пошла. Да вдруг случилось зло: пришел жадный староста из соседнего села, услышал про чудо, да задумал бочонок себе прибрать. «Аще котить – замок явится, аще спрятать – у меня будет власть». Ночью пробрался он, да начал бочонок покатывать дворами тайком, произнес слова неправые, не от сердца, а от алчности. И разом стемнело, ветры завыли, палаты заскрипели. Невидимые слуги, «яко тени смущенные», перестали слушаться.

Алеша понял: «Не к добру». Побежал к воротам, а навстречу – Михайло. «Видишь, – молвит медведь, – не всякому слово ключ. «Чистому – чисто, а скверному – во осуждение». Давай-ка, Алеша, обратно бочонок на корень положим, «да будет место всякой вещи своё»». Алеша голову повесил: «Виноват есмь. Прости, отец-лес». Сняли бочонок со сводов, вывезли в поле. Алеша покатил его по траве и сказал смиренно: «Во имя мира, сокройся, чудо, покуда час не настанет». И замок потихоньку занырнул в туман, «яко корабль в млечных водах», растворился, и только круглая трава легла, примялась, да росою засверкала.

Староста же жадный споткнулся в темени, упал носом в крапиву и неделю потом шмыгал, «яко мышь в амбаре»: так и запомнил, что чужого желать – себе беду звать. Алеша вернул бочонок Михайле, поклонился до земли: «Возьми, хозяин лесной, и научи меня разуму». Медведь лапой его коснулся, не ударил, а благословил: «Пойми, добрый молодец: чудо не за тем дано, чтоб пузо набить, но дабы нужду облегчить. «Аще имаши 21– делись, аще не имаши – не воруй». И коли час придет великий – сам покатим бочонок, людям в утешение».

С той поры Алеша стал разумнее: ходил меж людей, работал, «не гордясь», и только по особой беде, когда пожар деревню пожрал или моровая тень на поля падала, приходил к дубу седому. С медведем вместе, как братья, покатывали бочонок. Замок являлся, слуги невидимые выходили служить, кормили голодных, согревали мерзнувших, поили больных травами душистыми. А как беда проходит – опять: «аще время мине22», – бочонок на корень, замок – в туман, слуги – в тишину.

И сказали люди: «Добро с разумом – пшеница со жнецом; аще без разума – плевелы». А дуб седой листом шептал: «Мир дому сему». И Михайло Потапыч, старея, усмехался в усы: «Слава Богу за всё». И был мир. И была сказка. Аще кто спросит: «Правда ли это?» – ответим: «Аще веру имаши – будет тебе по вере».

Как ведьма дочь замуж выдавала

За болотом кочковатым, в дебрях лесных, жила-была ведьма Чувелиха – хитрая да смышленая, да не злая по природе, токмо своенравная. Имела она дочь единородную – Меланью светлокосу, девицу стыдливую, добронравную, что поутру росу собирала, по вечерам птицам пела, а промеж тем травы сушила и стариков лечила. И рекала Чувелиха, шевеля веник березовый: «Аще добрую долю дочери желати, надобно ей мужа достойного. Не абы кого, но царевича бы – дабы честь рода укрепити».

И стала Чувелиха думать-раздумывать, как суженого приманить. В тот час по тракту большому царевич Горислав ездил: то на охоту, то на богомолье, то государевы дела вершил. Молва шла: «Царевич – молодец из молодцов, статен, да не горд, глаз светел, мысль ясна». Чувелиха и решила: «Аще к нам дороженька его ведома, так и судьба не мимо пройдет».

В полночь, под «звезды тиха», вынесла Чувелиха из сундука плат вышитый, на нем узоры змеевины, да цвет хвощевой, да знак древний – круг небесный. Шепнула: «Аще бысть воля Божия, тако и путь положится». Взяла метлу, не для полета стало быть – с теми делами она осторожна была – но для черты обереговой: очертила круг у лесной тропы, трижды прошептала: «Да мимо не минеши, аще добр помысл твой23».

Наутро ехал Горислав с дружиной. Туман синий над болотом стлался, птицы молчали – непозволенный час. И тут кони их, словно мягкая рука прикоснулась, сбавили ход, а царевич увидал девицу – Меланью – у зыбины стоящую, воду из ключа черпающую в ковш берестяной. Лицо – как месяц меж облаков, речь – тихая, «яко ключевая». И спросил: «Дева кроткая, кто ты и чьих будешь?» Отвечала Меланья, поклонившись: «Аз есмь дочь вдовствующей травницы. Аще милостив будеши, напои дружину твою живою водою, путь легче станет».

Царевич испил – да так, будто свет в нем разгорелся. Уселся на пень, слушает, как девица говорит, не торопясь, не искушая. Дружина же меж собою перешептывалась: «Нешто лес нас пленит?» Но спокойно им было, «яко во храме». Тут из-за елок выступила Чувелиха, низко поклонилась: «Мир дому вашему, добрые люди. Есть у нас крошево, хлеб да гриб, и квас березовый. Аще не гнушаетесь – почтите наш стол».

Погостили. Горислав с Меланьей беседовал о травах, о правде, о том, что «аще добро твориши – добро и пожнеши». И сердце его склонялось. Но порядок царский строг: не взять ему девицу без благословения отца-царя и без испытаний, «яже закон повелевает». Сказал: «Добра ты, дева. Аще суждено – свидимся мы во дворце. Но прежде явись с матушкой на праздник Спасов, там суд людской, да Божий, ясен».

Чувелиха улыбнулась в усы… которых, впрочем, не имела, но привычка колкая у нее была. Думала: «Аще дойдет дело до дворца – смех их, да скука их, да зависть их Меланью опалит. Надобно бы укрепок невидимый, да не лукавый». И в ту ж ночь она связала три нити: красную – на любовь, синюю – на правду, белую – на милость. Прошептала: «Не привораживаю, но ограждаю: аще вера чиста – помоги; аще мысль лиха – иссуши». И вложила нити в косу дочерью.

Пришел Спас. Народ стекся: купцы, стрельцы, бабы в платах, боярыни в жемчуге. Царь на крыльце, мудрый и строгий. Рядом – царевна-сестра, добрым глазом глядит; а окрест – завистливые. Вышла Меланья в сарафане, скромна, как зоренька. Чувелиха держится позади, низко кланяется, а сама внимлит, как поле к дождю. Царь вопрошает: «Кто вы и с чем пришли?» Меланья ответствует: «Не златом пришли, не лестью, но со трудом нашим. Аще угодно – покажу, что рука женская и душа незлобная дому царскому пригодна».

И начались испытания. Первое – «на кротость»: велено было успокоить царева коня буйногривого, что никому руки не давал. Подошла Меланья, не шепчет чар, не свистит, только ладонью тихо к глазу коню прикоснулась и сказала: «Аще не боишися – и аз не убоюся». Конь фыркнул, дыхнул ей в плечо и смирился. Второе – «на смекал»: пута тайная, узор старого узелка, где улик скрыт – кто во дворце ворует хлеб сиротам. Взяла Меланья веретено, нити свои вынула – красную, синюю, белую, – пряла, и по тому, как нить дергалась да путалась, вывела воришку – не бедняка, а приказчика злого. Люд возроптал, царь нахмурился, но правда – «яко солнце», не спрячешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.