Славянский фольклор

Зажёг он свечи перед иконами, расставил соль «крестом», полынь над притвором закрепил и начал читать канон за упокой. Голос его под сводами «яко звон серебряный», а за дверьми – шур-шур ногтями, стон, да «ахи без дыхания». С каждым стихом тени бледнели, «яко иней на солнце», но не уходили – стояли у порога, как вода у плотины.

Тут выбрался вперёд один – молодой, в глазах тоска лебяжья. Погиб на сенокосе, водой захлебнулся. И прямо в церкви воздух похолодел, «яко подле ключа». Шепчет: «Батюшка, не отпет я был. На скорую руку в землю спустили, без звона, без свечи, без слова. Впусти – догори свечка моя». Поп глянул на народ: многие опустили головы – стыдно стало. «Буди благословен день сей, – молвит Венедикт, – отпоём тебя, чадо». И стал читать особый чин, «яко должно». Молодой расправился, улыбнулся тихо – и стал прозрачен, «яко пар над рекою», понемногу растаял. Люд вздохнул свободней.

Но вслед ему шагнул другой – кривой, горбатый, да глаз сверкнул «яко уголь под золой». «А мне, батюшка, чего? Кровь мою не сыскали, убийцу не назвали. Имя моё забыли на поминках, а доля моя горька. Не уйду, доколе не возопиешь». И как поп слово начал, так тот заскрипел зубами, да ладонью по порогу – «царь-порог, пусти меня». Полынь зашипела, соль потемнела, свечи заколыхались. Люд застонал: страшно стало, «яко перед лихорадкой». Поп Венедикт перекрестил его трижды, «яко повелось от дедов», да стихом крепким ударил: «Изыди печаль, умирися злоба». На миг притихло, но тень не ушла: «Имя назови. Имя укажи». А имя-то – тайное, людское, грешное.

«Не дана мне власть суд творить, – сказал поп тихо. – Мне дана молитва». И снова начал канон. Тогда от ворот рвануло целой толпой: вдовы забытые, младенцы, «неположенные в землю с крестом», да те, что от бедной смерти, без поминок. Шепоты смешались: «Помяни! Помяни! Помяни!» И стало в церкви тесно, «яко в житнице в урожай», хотя дверь всё ещё держала их невидимой чертой – солью да словом.

Поп Венедикт пот лбом роняет, голос садится, руки дрожат. Понимает: одной молитвой не утишить всех – память людская дырявая, сердце человеческое лениво. Отпевай не отпевай – если в сёлах не помянут, если долги не возвратят, «тень на пороге стоять будет». И вспомнил он слово древнее: «Жив живыми спасается, мёртв мёртвыми поминается». Обернулся к людям: «Вы, живые, долг платите: имена вспомните! У кого чей грех – принесите, положите перед огнём, да не утаивайте. «Яко сказано: истина свободит.»

И пошёл по церкви шёпот: кто бумажку сложил с именем забытого, кто свечу поставил за соседа, кого при жизни не любил. Старуха Авдотья вывела трясущейся рукой: «За Степана бродника». Парень Федька выпалил: «За Фому-колдуна» – хоть и боялся его. И как полетели эти имена «яко горох по полу», так за дверьми шум стихать стал, «яко дождь, уставший стучать по крыше». Многие тени посветлели, кланяясь, «яко травы при ветре», и отступили к ограде.

Один только – тот горбатый – всё стоял, «яко кол». Зубы скрипят, глаз чёрный глядит. «Имя моё скажи, батюшка, покажи руку, что кровь пролила». Поп Венедикт опустил глаза: не знал, не ведал – дело давнее, «яко пень в болоте». Он и так, и сяк – молитвой, свечой, кадилом – не берёт. «Не дано мне, чадо, суд вершить. Время скажет, земля откроет». – «Не уйду», – шепчет тень, и холодом повеяло, «яко от зимней проруби». Тут свечи вдруг разом вздохнули и погасли – тьма в церкви «яко мешок».

Люд ахнул, кто на колени, кто к стене. Поп ощупью к аналою, кремень – огонь – фитиль. «Господи, помилуй!» – да не берётся огонь, «яко мокрый мох». А из тьмы голос: «Не светом ты меня, батюшка, удержишь, а правдой». И понял Венедикт: дошёл до края – тут власть не его. «Будет тебе имя, – сказал он, – когда свидетели встанут. До той поры не переступишь порога, “да не смешается правда с кривдою”». И последний раз крест осенил дверь «крестом воздушным», солью порог присыпал, да произнёс слово твёрдое: «Запрещаю».

Тень завыла тонко, «яко струна», ударилась в невидимую преграду, рассыпалась искрами холодными – и в землю ушла, «яко вода в песок». Но не в покой – а в ожидание. А прочие – кто с именем, кто со слезой – улеглись тихо, «яко колосья после ветра», и кладбище стихло.

Утром люди вышли – на ограде соль чёрная, полынь сухая, кресты целы. Поп Венедикт стоял белый, «яко мел», голос шепчет, сил нет. Сказал он люду: «Не надейся, братие, на одну церковь. Дом свой держите чист: имя чтущее – душу спасает. Поминайте вовремя, долги возвращайте, слово завершайте, “да не будет тени на пороге”». И добавил: «А того, кривого, вспомните: кто видел, кто ведал – выходите с правдой. Иначе придёт опять в субботу мясоедную, и снова тьма встанет перед дверью».

С той поры в Ладожской стороне пошёл обычай: на Дмитриевскую да Родительскую нести не только кутью, но и записки с «именами забытыми». Полынь над притолокой держали, солью пороги присаливали, вод в полночь не смотрели. И говорили старые бабы у ворот: «Не всякую тень молитва берёт – некоторую правда берёт. “Яко рекомо есть: свет светом, а тьма да отступит». А про попа Венедикта сказывали: смирил он многих, «яко пастырь добрый», да одного не смирил – и в том его мудрость явилась: «не ему суд, а времени». Так и живут: имя берегут – и дом бережётся.

Избушка Ягини

В старом бору, где сосны шепчут «яко старцы седые», стояла избушка на курьих ножках – косая, космачёвая, крыша мхом обросла, окошко одно – «яко глаз колдовской». Жила там баба Яга, «костяная нога», да не злая наповал, но мудра «яко древо глубококоренное». И случилось раз, что на опушке той дороги, «какова меж мирами проходит», шла юная ведьма – рыжеволосая, с косами огненными, плат узорный поверх плеч, зелья в кошельке, травы сушёные в венке. Имя её было Радана, «яко радость утренняя», и шла она в гости к Яге – учение брать, да мудрость проверять.

Шла Радана, «яко свет пробудный», а навстречу ей всадник красный – конь розжаренный, грива пламенная, копыта искры сыплют. Очи у всадника ясные, «яко зоря утренняя», плащ алый-алый. Сказал он голосом звенящим: «Здравы буди, девица огнекоса! Аз есмь Рассвет – гонец первых петухов, стучащий в окна сонные». Радана поклонилась: «Будь благ, красный всадник. Научи, как сердце пробуждать, да чтоб не сожечь». Рассвет улыбнулся: «Помни: “яко солнце встаёт – так и слово истинное, тихо и верно, не огнём, но теплом”. Не спеши жечь – буди». И исчез, «яко дым над росой».

Шла дальше девица тропой жилистой, где след звериный перекрестился с птичьим крылом, и сквозь ветви пал свет ровный. Вышел всадник белый – конь молочный, глаза «яко лёд родниковый», плащ бел, «яко полотно утреннее». Рек он: «Аз есмь День – мерило пути и дела. Где я – там мера и ясность». Радана спросила: «Как держать меру, коли сердце горячо?» День ответствовал: «Положи в ладонь тень и свет – смотри, да не суди скоропал. «Яко рече мудрый: всяко делу своє врємя, и всяко врємени – своё дело». Кивнула Радана, спрятала слово в сердце.

К полудню лес заговорил громче: кукушка смолкла, сова зевнула, треснули сучья – и настала тишина. Шла ведьма, «яко тень огненная», и к вечеру увидела всадника черного – конь чёрен «яко смола ночная», грива – ночь в звёздной пыли. Плащ – бездна, голос – «яко шелест крыльев над озером». Рече он негромко: «Аз есмь Ночь – страж тайн и снов. Не бойся темна: «яко в тьме семена почивают, дабы взойти во свет». Но помни: кто без свечи пойдёт – блуждать будет». Радана поклонилась низко: «Дай же, Ночь, меру страху моему». И дал он ей уголь-искру: «Сей огонь немолвный – не жжёт, но ведёт».

Так дошла она до болота крутого, где кочки «яко спины лягушачьи», а вода глаз не отдаёт. Из тумана вынурнула избушка – повернулась к лесу клювом, к дороге задом. Радана трижды постучала костяшкой рябины: «Избушка, избушка, стань ко мне передом». Избушка посопела, «яко печь сытая», повернулась. Дверь скрипнула: «Кто там, кто есть?» И вышла баба Яга – нос крючком, зуб один меж губ, глаза – «яко угольки в печи». «А, рыжая! Аз тя чаяла. Идём, внучка, хлеби травяной, весть неси».

Села Радана за стол корявый, на котором соль чёрная, хлеб тёмный, квас с тмином. Яга поставила горшок: «Ешь, яко из рук матерних». Поела девица, рассказала: как встретила трёх всадников – красного, белого, чёрного. Яга кивала: «Знаю, знаю. Сии трое – верёвка времён: «утро – за край, день – за середину, ночь – за узел». Коль их услышала – можешь и избушку понять».

«А как её понять?» – спросила Радана, гладя стену шершавую. Яга постучала костяшкой: «Избушка – не дом, но порог. «Яко рекомо: меж лесом и селом, меж живым и спящим». Кто войдёт – да с пустыми руками, тот выйдет с пустою душой. Покажи, что даруешь». Радана вынула: росу утреннюю на травинке – дар Рассвета; белую нитку – меру Дня; уголь-искру – тайну Ночи. Положила на стол. Избушка загудела: брёвна зашептали «яко пчёлы в тёплый день», окошко высветилось, печь вздохнула.

«Добро, внучка, – сказала Яга, – ученье примешь. Но прежде – испытание “яко водами и огнём”. Вынеси на крыльцо три посудины: в одну – воду розову рассветную, в другую – молочную дневную, в третью – чернильную ночную. Придут странники – кого чем напоишь?» Радана вынесла. Вскоре постучали три тени: старик-калека, дитя заплаканное, женщина с узлом тяжёлым.

Сначала старик: руки дрожат, глаза мутны. Радана подумала: «Что старику? Тепло тихое». Дала ему воду розову – рассветную. Он отхлебнул – и взглянул ясней: «Благодарствую, внучка: “яко из мрака поднял еси мя». Потом дитя – щёки солёные от слёз. Ведьма дала молочную – дневную. Ребёнок улыбнулся, смех «яко серебро» зазвенел. Наконец женщина, плечи ломит, узел «яко камень». Радана подала чернильную – ночную. Та выпила – и вздохнула глубоко: «Тяжесть отступила. Во тьме нашла покой».

Яга захохотала, но не зло, а «яко ворона умная»: «Угадала. Рассвет – тем, кому встать; День – кому жить; Ночь – кому забыть боль. Помни сие: не все ключом солнца открываются, иной – лунною тишью. Взайми у троих – раздай троим». И добавила: «А ныне – дар тебе. Слышишь, как лес дышит? Возьми слово древнее: “Стань, как надо, да не как любо”. Коли к порогу придёшь – спроси не дом, но сердце: готово ли?»

Ночь легла на крышу, звёзды «яко маковые зерна» посыпались. Радана вышла на крыльцо, погладила перо совиное, что висело под притолокой. Рассветный всадник где-то далеко уже точил копьё о край неба; белый – складывал меру в ладони людей; чёрный – развешивал сны на ветвях. Избушка тихо повернулась, «яко кошка на тёплом месте», и прижалась к корням. Яга изнутри крикнула: «Поминай, внучка, да забывай – “яко время держит, а сердце ведёт”».

И пошла Радана дальше дорогой меж миров – легка, да не легкомысленна; огненна, да не палящая; тихая, да не немая. Где шла – там травы становились выше, дети меньше плакали, старики глубже спали. Люди потом сказывали: «Ходила рыжая ведьма, у Яги учёная. Кому – рассвет поднесла, кому – день, кому – ночь. «Яко кому что нужно, тому то и добро». А избушка на курьих ножках стояла по-прежнему – страж порога, дом дороги, «яко слово меж вдохом и выдохом» – и ждала, пока новая душа постучит: «Стань, избушка, ко мне передом», и принесёт три дары – утро, полдень и тишину.

Спор Ягини и Змей горыныча

В темный бор, где туман «яко полог невидим» лежит меж елей, а мхи шепчут древним словом, прилетела Баба Яга в ступе – с пестом, как с жезлом, и с метлой-помелом, которым следы заметать. И была ночь чёрна «яко смола кипящая», лишь луны рожок цеплялся за ветви. Из-за сопки, сквозь дым и жар, выпростался Змей Горыныч – триглав, трёхъязычен, каждый глаз «яко уголь тлеющий». Крылья его шевельнулись – и запахло грозой и кузнечным горном.

– Ой ты, Яга-ягаиха, лесная владычица, – пророкотал первый глас, низкий, как подземный колокол. – Чего ступой своей в траву врезаешься? Земля – не твоя, не моя, а общая. «Яко всяк путник – и гость, и страж».

– А ты, змий могучий, – зыркнула Яга, – крыльями не махай, росу не руби. Мне по росе вести идти, а не в пыли вязнуть. Время ныне тонкое – «яко нить паучья», меж осенью и зимою, меж бодрствованием и сном. Не к битве пришла, к слову пришла.

Зашипел второй глас, острый, как стрелка ледяная: – Слово твое кривое, яко корень старый. Ты гостьям рада, коли с дарами, а я рада пламени – оно одно не врёт. Давай спорим, Яга: чья сила вернее – твоя хитрая, травная, или моя прямая, огненная?

Третий глас, задумчивый, поднялся «яко дым над омутом»: – Судия нам кто? Людям не верю – «яко язык их скор, сердце мнительно». Лесу не верю – он обоим нашим ведом. Может, пусть ночь рассудит, что старше – жар или знание?

Яга усмехнулась, зуб на зуб положила, пестом землю легонько ткнула: – Ночь – моя сестрица. Но не попрошу кровницу судить родню. Пусть дорога решит. «Путь – яко река: кого несёт – того узнаёт». Станем три дела творить. В каждом – мера и толк. Кто дело вернее свершит – тому честь. Согласен ли?

Горыныч расправил шеи, чешуёй звякнул «яко сталь закалённая»: – Согласен. Назови первое дело.

– Первое – разбудить деревню, да не огнём, – сказала Яга. – Там дитя заболело, плач его «яко сверчок в печи» тонок. Надобно утро привести без страха.

Первый глас рассмеялся: – Без страха? Что ж, попробуем.

И поднял он крылья, и легонько дохнул жаром на восточный край. Но дым, хоть и тонок, окутал крыши, и собаки залаяли, и дети заревели – пробудилась деревня, да с испугом, с кашлем и слезой.

Яга же ступу повыше приподняла, метлой полукруг начертила, шепнула: «Восток, восток, проснися, светом пролейся, яко молоко тёплое». Дотронулась пестом до ольхи – и птица отозвалась. Песнь пошла бережная, «яко криница журлит», и окна одно за другим засинели, зашуршали половики, загремели ковши. Проснулась деревня – не от страха, от света. Яга лишь плечом повела: – «Яко слово мягко – и камень обтекает».

Другое дело назвал Змей, чтобы равно было: – Есть болото меж кочек, зевающее, «яко пасть голодная». Путник в нём тонет. Надо тропу проложить.

Яга кивнула: – Делай.

Первый глас ударил жаром – вода взвыла, ушла паром, муть осела «яко свинец». Осталась корка хрупкая; ступил путник – и провалился бы, кабы не Яга. Она метлой тростник перетянула, связала «яко косу девичью», шепнула: «Стойте, слова держите». Положила пучки меж кочек, пестом прижала – и вышла тропа живая, упругая. Люди прошли – и не провалились.

Третий глас прогремел с уважением: – Сила твоя в терпении, старуха. Но будет третье дело – моё любимое. Стоит в чаще дуб-сторож, «яко столп небесный». Под ним клад заклят, смех да горе поровну. Кто откроет – того и правда.

Полетели они к дубу. Стоит исполин шершавый, корни «яко змеи сонные» в землю уходят, соки шумят «яко море под корой». На ветви – узел слова, древний. Горыныч загорелся всеми тремя головами, дунул – кора потрескалась, смола стекла, но узел не развязался. Дунул снова – дуб застонал, листья почернели, а узел лишь крепче стал: «яко кто злее давит – то крепче держит».

Яга ступу на землю поставила, на корень села, вздохнула. – Не огню здесь дело. Здесь – памяти. «Яко помнить – тако жить». Дай-ка, змий, язык твой лютый – не для жжения, для слов.

Змей удивился, но высунул язык – длинный, раздвоенный, «яко тропы в распутье». Яга сняла с шеи костяное веретёнце, намотала на язык невидимую нить, зашептала: «Бысть-небысть, жили-были…» И стала сказ выворачивать, как рубаху наизнанку: и про семя дубовое, что в ладони старца лежало; и про девицу, что слезу уронила – в землю, и от той слезы сок стал сладок; и про кузнеца, что к корню приклонился и просил силы не на брань, но на ремесло. Чем дальше Яга говорила, тем сильнее тихо гудел дуб, узел на ветви слабел «яко лёд под солнцем». Наконец – хлоп! – и развязался.

Из-под корня вышла не злато-каменья, а голос – чистый, тонкий, «яко струна гусельная»: «Не вам владеть, а вам хранить. Кто узнал – тот отвечает».

Горыныч трижды моргнул – тлеющие угли в глазах его поблёкли, стали мягче. – Спор наш, Яга, как дым развеялся. Ты не сильнее меня, и я не сильнее тебя. «Яко правое крыло без левого не летит».

– Вот и разумел, огневик, – улыбнулась Яга. – Ты – страж поля бранного, грозы и перепек хлеба. Я – страж троп, младенческого сна и языка людского. Вместе держим край, чтоб не распался. Спориться можно, да жить – ладиться.

Первый глас проворчал, но без злости: – А что людям сказывать?

– Сказывай, как есть, – ответила Яга. – «Яко слово не лжёт, коли к сердцу привязано». Скажи: приходили к дубу – не золота искали, памяти касались. Не всякая сила – пламя; не всякая мудрость – тьма.

И вернулись они каждый в своё: Горыныч – к облакам и утёсам, где гром «яко кузнец» куёт молнию; Яга – к избушке своей на курьих ножках, что поворачивается «то лесом, то полем», да к травам, что шепчут: «Помни, помни». Иногда, в ночь погожую, слышно было над бором трёхголосое пение – не яростное, а равное, «яко хор братский». И дети спрашивали у матерей: кто поёт? Матери улыбались: – То спорят да ладятся. «Яко без спора нет ума, без лада нет дому».

А дуб стоял, корнями вглубь, вершиной в звёзды, и узел на ветви снова завязался – не тугим, но верным. Для тех, кто придёт не с жадностью, а с вопросом, он станет мягким «яко воск на ладони». Для прочих – камнем. И так повелось с тех пор: где Яга слово держит, там Горыныч огонь бережёт; где огонь бережён, там слово не горит. «Яко мир держится на мере, а мера – на сердце».

Как Ягиня приворожить Кощея пыталась

В тёмном бору, где сосны шептали о былом, жила-была Баба Яга костяная нога. Избушка её стояла на курьих ножках, повертывалась к лесу хвостом, ко входу лицом лишь по слову верному. И было у Яги сердце, как сухой корень омелы: треснет – да не сокрушится, горит – да не плавится. Одною ночью, когда луна стояла над болотом, будто серебряная чаша, пришла к Яге тоска-притоска.

– Ох ты, тоска-печаль, откуда в сердце села? – прошипела Яга, угли в печи шевеля. – Не желала я ни родни, ни дружбы, ни ласки. А ныне, видит Доля, тянет меня к Кощею Бессмертному, что «живёт его смерть на игле», да и в игле той мой сон ночной.

И задумала Яга приворожить Кощея. Сняла со сволока ступу дубовую, взяла помело берёзовое – и была готова лететь. Но прежде – чары.

Вынесла она из сундука скатерть тёмную, на ней – узоры-обереги, древние, кривые, как тропы по мху. Рассыпала три горсти соли: из моря Белого, из земли чёрной, из слёз девичьих – у Яги всё водилось. Поставила кувшин с водою, что «вчера не была, ныне бысть», набранную в ключе, где камень шепчет. На порог вышла и проговорила гласом старословесным:

– Во а́зъ, Яга ведающая, глаголю: «Да будет воля на небеси и на земли», да свяжется путь к Кощееву терему, а слово моё да будет крепко, яко «камень краеу́гольный».

С тем словом ступила в ступу, помелом погнала облака – и полетела. Лес расступался, звёзды, как старые знаки, вспыхивали и гасли. Летит Яга, видит – на опушке трое путников у костра спорят: кто избран судьбой, кто оставлен. Первый – богатырь в кольчуге, второй – скрипач, третий – нищий с котомкой.

– К почтенной матушке не враждуйте, – каркнула Яга, – ночи мало, дел много. Куда дорога держит?

– В Изморозную степь, – отвечает богатырь, – там Кощеевы дозоры, там ветер слова крадёт.

– Эх вы, – усмехнулась Яга, – «не искушайте судьбу, да не искушены будете». Кощея ищу. А вы мне не помеха. – И, кинув в костёр щепоть соли, прошептала: – «Свят, свят, свят» – да не для святости, а для пути.

Огни разом раздулись, и в языках пламени показалась дорога, будто из тени вытянутая. Яга ступила – и оказалась в царстве Кощеева: там трава серебром инейным, там воронья костяная резьба на воротах, там тишина резкая, как нож.

Ворота стонали, когда Яга постучала костяшкой пальца.

– Кто идёт? – спросил голос тонок, как струна.

– Я – Яга, матка 18лесная. Пусти, Кощей, гостя пришедшего. «Мир тебе, дому сему», – проговорю по чину.

Ворота раскрылись. Кощей сидел в высоком кресле, высохший, светлоглазый, как лёд в полночь. На груди у него висел ключик серебряный, тонкий, как нить.

– Яга, – усмехнулся он, – о тебе лес шумит. Чего желаешь? Соли? Костей свежих? Слова старого?

– Любовь хочу твою приворожить, – прямо сказала Яга. – «Любо́вь долготерпит, милосердствует», – так глаголют книги. А мне бы, чтоб ты меня помнил, чтоб сердце твоё не в стылую иглу, а ко мне наклонилось.

Кощей хохотнул, да не весело – в пепел.

– Сердце моё в игле, игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в сундуке, сундук – на дубе, дуб – за морем. Как приворожишь то, чего в груди нет?

– А я не сердце твоё, – сказала тихо Яга, – я память твою приворожу. «Во нача́ле бе слово», и словом ты связан. Дозволь мне сказ говорить при свечах трёх: у порога, у печи, у изголовья.

Кощей помолчал, язык костяной у него, а слово – жадное. Кивнул.

Развела Яга огоньки: один – тёплый, как хлеб; второй – сухой, как полынь; третий – синий, как зимняя ночь. Поставила рядом: чаша с водой ключевою, веретено рябиновое, да горсть сырых семян.

– Слушай же, – молвила Яга, пальцем рисуя на полу знаки узорчатые. – «Се бо» жила девушка, да не девица, – сама судьба, звали её Память. Она ходила по миру босиком, и где ступит – там трава помнит след, и где вздохнёт – там звуки не исчезают. И встретила она юношу, да не юношу, – Время его звали. Он шёл вперёд и оглянуться не мог. «С нами Бог», – шептала Память, да Время не слышало. Тогда сплела Память ниточку из трёх волос: первый – из детского смеха, второй – из материнской колыбельной, третий – из имен, что шепчут над могилами. Ниточка та не сердце держит – душу за краешек.

Когда Яга говорила, огоньки плясали, вода тяжела стала, как свинец, а семена тревожно шуршали.

– Возьми, Кощей, сию ниточку, – Яга вынула из воздуха тонкую, едва видимую связь. – Не к себе привяжу, к миру привяжу. Как вспомнишь ты то, что забывал веками, так и взглянешь на меня как на ту, что возвращает.

Кощей протянул костлявую руку, коснулся нити – и вздрогнул. Перед глазами у него прошли леса до обледенения, реки до пересыхания, лица – те, что звал «ничейными». И в каждом – укор. Он отдёрнул руку.

– Ты хитра, Яга. Любовь – не на привороте, а на горе и на радости держится. А я горе страхую, радость гашу. Кто меня полюбит?

– Я, – сказала Яга, и в голосе её не было ни карканья, ни яду, – «яко еси моё дыхание и тень моя долгая». Любовь моя не девичья, не сладкая. Она – как кость, как корень, как печной ухват. Я в тебе не тепло ищу, а правду. Приворожу ли – не знаю. Но зов мой ты слышишь, и уже не стать тебе прежним.

Кощей улыбнулся криво.

– Прозорлива ты. Если хочешь – испытай старые чины. Есть у меня сад, где яблоки не гниют, есть озеро, что память отражает, да только истины не показывает. Сумеешь в трёх ночах пройти: в первую – собрать яблоко несозревшее, во вторую – напоить озеро слезой, в третью – молчать до рассвета, – тогда приду сам. Не будет приворота, будет выбор.

Яга прищурилась: задания не лёгкие, а сердце её – упрямое.

– «Да будет!» – сказала она и пошла в сад.

Первая ночь – яблоки светятся, но ни одно не созрело, все твёрдые, как камни. Яга ходила меж деревьев, слушала. Вдруг слышит: одно яблоневое сердце бьётся медленно, но ровно. Подошла, приложила ладонь: там червячок малый, золотой, в кругу спит. Погладила она ствол, прошептала: – «Не мне, не тебе, но миру» – и яблоко отщелкнулось само, дурно созрев, но истинно.

Вторая ночь – озеро чёрным зеркалом, звёзд не показывает, только прошлые лица. Яга стояла, не мигая. Слеза у неё – редкая, как дождь в засуху. И всё же вспомнила она ладони матушкиной, как в колыбели качала, да песнь: «Богородице Дево, радуйся» – да не в храме, а в избе, где дым да молоко. И катится слеза – одна, чистая. Пала в воду – и озеро вздохнуло: «се, помяну». Звуки зашевелились, как караси в тине.

Третья ночь – молчание. Кощей, говорят, придёт смущать: шёпоты, крики, смех. Яга села на корень, руки сложила, глаза закрыла. Ветер приносил сто голосов: «Повернись! Скажи! Спаси!» Она молчала. Вышел сам Кощей, тихий, как тень.