Славянский фольклор

Kerelinda Wotson

Славянский фольклор

Начало

Прежде чем ты углубишься в эти страницы, позволь пригласить тебя в пространство, где слово – не просто звук, а древняя тропа, по которой веками ходили люди и тени, звери и боги, ветер и огонь. Это предисловие – мост. По одну сторону – привычная реальность, в которой всё измеряется временем и логикой. По другую – славянский мир преданий, сказаний и былин, где всё может быть живым: кривая ива над омутом, белая кобылица в тумане, искра из костра, полночная звезда, и даже сама тишина, если прислушаться к ней правильно.

Здесь нет случайностей. Каждый образ, каждая тропинка, каждый отзвук человеческого голоса имеет силу: окликнуть, призвать, отвратить, утешить, предупредить. Славянские сказки и былины – это не просто ленты повествований, которыми развлекают у огня. Это обряд, заклятие, карта невидимой местности, где равновесие важно не меньше, чем хлеб на столе. В этих историях человек не отделён от мира иного огромной стеной. Напротив, он живёт на границе, где шаг вправо – в житейскую повседневность, шаг влево – к загадочным соседям: небесным богам, лесной нечисти, речным хранителям, зверям, понимающим язык людей, и духам, что помнят дыхание первозари.

Почему эти сказания переживают века? Потому что они объясняют самое упрямое – наши страхи и надежды, наши правила и исключения. В них живёт древняя педагогика: как не стать гордецом и не навлечь беду, как отдать должное, чтобы получить в ответ, как различить зов, который тебе предназначен, от зова, что уведёт в болото. Славянская традиция не видит в мире жёсткого разрыва между «тут» и «там». Она говорит: простирай ладонь осторожно, но смело. Богам – почёт и мерная речь. Нечисти – знания и границы. Животным – уважение к их собственным законам. Земле – благодарность.

В этой книге ты встретишь разные голоса. Одни звучат из глубинных былин, где тяжёлый меч поётся вместе с судьбой, и каждый подвиг – это не столько победа, сколько договор с миром о праве стоять на этой земле. Другие – из светлых сказок, где наивность ребёнка открывает тайные двери, а случайная запинка в слове вдруг становится ключом. Третьи – из страшных историй, распутывающих хитрые нити ночи. Но все они связаны незримой нитью – представлением о взаимодействии. Человек для славянского мира – не властелин и не пленник, а участник узора, сосед среди соседей, что умеют говорить и молчать, требовать и одаривать.

Спросите: где начинается эта вязь? Ответ, как ни странно, часто звучит в колыбельной. Славянские колыбельные – не только сонная музыка, но и первый урок мироустройства. Материнский голос, пластичный и мягкий, вырисовывает границы дома, окликает хранителей, созывает доброе и отводит недоброе. В них слышно шуршание пола и скрип лавки, дыхание печи и шёпот потёмков. Колыбельные в старину – своеобразная магия речи: не просто убаюкать ребёнка, а укутать его миром, где всё на своих местах. Вот почему в них упоминают и кота-воркотуна, что сторожит сон, и Ладо, и добрых помощников, и даже «баю-баюшки-бай» – не бессмысленный лепет, а звучание древних слов, что умиляют и оберегают.

Колыбельная – это первая договоренность семьи с миром духов. Пока младенец ещё помнит холодную светлую тишину до рождения и легко слышит то, что взрослые успели забыть, мама или бабка мягко говорит за него. Она обещает: мы почтим огонь, не забудем воду, будем приветливы к лесу, поставим хлеб на подоконник – не для голодного воробья, а для того невидимого гостя, который обходит дом по ночам, проверяя, тёплые ли сердца. В этих песнях объясняется, что наш ребёнок – отныне свой, его оберегает семья, род, покровители. И в то же время – его слышат и видят те, кого мы называем «иной стороной». Колыбельные нужны были, чтобы связать колыбель с миром, как узелок на платке связывает память: против дурного глаза, к доброму сну, к благой доле, к правильному ходу дней. Они обучали ребёнка жить в мире, где каждое существо имеет имя и смысл.

Сказки и былины вырастают из колыбельных, как дерево из семени. Сначала – основа: уверенность, что мир разговаривает. Потом – истории, в которых вскрываются их правила. Здесь бог может явиться не как грозный громовержец, а как прохожий, попросивший краюху хлеба. Здесь нечисть – не всегда враг, но всегда иной, требующий точного слова, соблюдения старины, умения слушать. Здесь зверь – не «дикое», а сосед, чьим путём иногда приходится пройти, чтобы выйти к своей судьбе. Кто уважит волка, не назовёт его пустым зверем; кто поймёт речь журавля, тому откроется направление ветров; кто договорится с домовым, в том доме не будет пустых ночей.

Взаимодействие в этих историях всегда двухстороннее. Нельзя взять и не дать. Нельзя спросить и не выслушать ответ, даже если он приходит не словами. Справедливость в славянском сознании – это не ряд строгих законов, а равновесие, которое удерживают через песни, подношения, обеты, обряды и поступки. Герой, который идёт к реке, приносит реке речь – чистую, как вода. Герой, который входит в лес, несёт лесу тишину и уважение. Герой, что обращается к богам, делает это с мерой и честью. И каждый раз он получает не просто помощь, а право прохода, право спрашивать дальше.

Вы заметите: в сказках почти нет окончательного «теперь всё навсегда». Славянский мир цикличен, как смена времён, как круговорот праздников, как путь от посева к жатве и обратно. Каждый подвиг требует подтверждения, каждый договор – обновления. Успех не закрепляют раз и навсегда печатью; его держат живыми связями. Поэтому герои часто возвращаются, ведь к одному и тому же месту можно прийти иначе – с новым пониманием. Поэтому и злое не уничтожают, а обуздывают, связывают, отсылают «куда ворон костей не заносит» – подальше от человеческого порога, но не из мира вовсе. Зло – не абсолют, а нарушение равновесия, и задача героя – не сжечь, а восстановить.

В этой книге вы услышите, как герои обращаются к богам. Их речи – не мольбы без меры и не требовательные приказы. Это обращения, в которых звучит память рода, честь, скромность. Боги – не бесконечно далёкие, а вовлечённые в ход дел: им несут первые плоды, им посвящают победы. Но в каждом таком обращении есть понимание меры: не просить невозможного, не требовать без отдачи, не забывать обеты. История учит, что слово, сказанное «вверх», отзывается «вниз» в делах твоих. И если ты получил дар, то держи его так, чтобы честь твоя не проржавела.

Вы услышите и иной голос – скрипучий, смешливый, хитрый. Это голос нечисти, живущей не в аду, а в складках мира: в омуте, в густом лесу, на перекрёстке. Она не терпит грубости и любит небрежность – потому герой, что идёт в ночь, держит себя в узде. Здесь важно, где ты ступаешь, как ставишь ногу, где опускаешь глаз, когда говоришь «здрав будь». Нечисть – это материал испытаний, лакмус человеческой меры. Она пугает, но и обучает. Кто пройдёт мимо, плюнув через плечо и хохоча, тот собьётся и потеряется. Кто пройдёт с вниманием, тот вынесет урок и получит ход к своей цели.

Не ищите здесь холодной «мифологии» как набора справочных сведений. Это не каталог богов и не энциклопедия чудищ. Это повествования, в которых живёт практическая мудрость – как не ломаться под ветром, как согреться чужим огнём и не обжечься, как слушать так, чтобы слышать, и молчать так, чтобы слово не потускнело. Это тексты, в которых встреча с иным – не экзотика, а испытание меры, и в которых победа – это лад, а не трофей.

Если вы читаете вслух, позвольте словам лечь на язык, как зерно на ладонь. Не торопитесь. Здесь важны паузы. Иногда смысл живёт в тишине между фразами, как домовой живёт в щели между бревнами. Если читаете про себя, всё равно слушайте. Это книги, которые звучат. И если вы поймаете момент, когда звук станет вашим, истории начнут раскрываться – один образ к другому, один знак к другому, как будто кто-то ведёт вас по заранее намеченной тропинке.

И, наконец, примите простое предупреждение: эти сказания не терпят равнодушия. Они не раскрываются тому, кто пришёл посчитать, разложить по полочкам и уйти. Им нужно ваше внимание и ваша готовность вступить в разговор. В этом, может быть, и есть главная тайна взаимодействия людей и богов, нечести, животных: не властвовать, не подчиняться, а слышать и откликаться. Древний мир был устроен как бесконечная перекличка: позывной, ответ, пауза, снова позывной. Мы можем вернуться к этому ритму – через историю, через песню, через внутреннюю тишину. И пусть первая нота этой книги будет как первая нота колыбельной: мягкая, тёплая, надёжная. Баю-баюшки-бай – не к концу, а к началу пути.

Пусть эта книга станет для вас не столько путеводителем, сколько собеседником. Пусть она напомнит, что мир – не пустой зал, а хоровод, в котором каждый шаг имеет отзвук. И если вы спросите у ночи, где дорога, ответ может прийти не громом, а шёпотом – из старой песни, которую когда-то пели над вашей колыбелью. Слушайте. Смотрите. Отвечайте. И вы войдёте в тот лад, где человек, не теряя себя, становится частью большего, а боги, нечисть и звери – не страшилками и не абстракциями, а соседями по общему дому, имя которому – мир.

Славянский фольклор

– Жили-были… В некотором царстве, в некотором государстве… Нет не то. Было это когда-то, при стародавних временах… – Громкий хриплый вздох мужчины – Я столько сказок уже тебе рассказал, даже не знаю, как начать.

– А что кроме сказок больше ничего не существует? В книгах же есть жанры, неужели тут ничего нет? – в комнате раздается ответное детское лепетание – А давай спросим у мамы, она то точно знает.

По коридору раздаются приближающиеся женские шаги, в комнату распахивается дверь и проникает запах теплого молока с медом. Женская фигура подходит к кровати, протягивает девочке стакан молока и усаживается на край кровати между дочкой и мужем, сидевшем в кресле.

– Конечно знаю и тебе расскажу, и читателям поведаю – произнес мягкий женский голос. – В свое время кого я только не встречала на своем пути были и простые сказочники, и быличники, и бывальщики. Многое я у них знавала, так всего и не вспомнить. Бывальщики сказывали о том, что у них на селе происходило, да пересказывали истории из других сел и не только. Быличники – о встречи с нечестью говорили, знали кто и в каком селе лицом к лицу с нечистой столкнулся. Сейчас я расскажу тебе, что мне поведали.

Сказки, былички да бывальщины

Домовой и кот

В деревне, где лес шептал «се бо есть тайна1», жил в старой избе домовой – дедыч невидимый, бородушка мхом, глаза уголья. Хозяев он берег исправно: печь плавно дышала, каша не прикипала, половицы сами вздыхали тихо. И был у хозяев рыжик чудо кот – огнём залит, усы вразваль, глаза янтарные. Кота звали Рыжевлас, а домового меж собой – Дед-Клечик.

Ночью, когда «тьма тьм2», домовой обход держит, печному духу шепчет: «мира-мир», а кот по лавкам – хвостом да тенью. И вот однажды по осени, когда лист «падше, як3 слёзы», забродила в избе печальная тень: некто извне стал посудой звякать да соль пересыпать. Домовой прищурился, кот насторожил уши.

– Слышь, котище-огневик, – молвил Дед-Клечик. – Не добра сень. Не наш ходит.

– Мр-р, – ответил Рыжевлас. – Вижу, вижу. Шуршит, як мышь, а пахнет болотиной.

Домовой поднял ухват, да не ударил – «несть во вражду без меры». Вышел на середину избы, в угол красный поклонился4: «мир дому и вечна память предкам». Кот лег в колесо на пороге, хвост кольцом, глаза – лампадки.

И в тот миг из щели меж полом и порогом протиснулась тень – худющая, длинноногая, с пальчиками как ветви берёзовые. Нечисть болотная, Липун-тягун. Он шепчет: «дайте тепла, да хлеба, да соль без платы». А сам зыркает – унести огонёк из печи, чтоб в хляби тащить.

Домовой тихо: «аще5 гость – сиди честно; аще вор – ступай вон». Липун хихикнул, рванулся к устью печному. Но кот, как искра, вспыхнул, пересёк путь, спину дугой, шерсть в гриву.

– Шшш, – прошипел Рыжевлас. – Се дом не твой, тень болотная. Тут хлеб – с солью, но с правдой.

Липун зашуршал, лапы вытянул: «Тепла хочу! Зимею стыну!» Домовой на то: «несть тепла без труда, несть хлеба без благодарения». И кивнул коту.

Кот, не царапая, обошёл его кругом трижды: раз – против солнца, два – по солнцу, третий – на месте: хвостом провел по полу, как кистью – нарисовал круг. Домовой в круг положил три зерна ржи да щепоть соли: «во имя хлеба, во имя мира, во имя рода».

Липун замедлил, взгляд зацепился, глаза его заблестели жадно. Тянется – а круг не пускает. Слово старо держит: «да не перейдёт злое меж хлебом и солью». Он завыл тонко, как ветер в щелях: «Разреши, дедыч!»

– Судися по правде, – молвил домовой. – Скажи, что принёс.

Липун замялся, потом достал из тени своей веточку вербы да раковину засохшую. «Се – память воды», – прошептал.

Домовой смягчился. «Память – дело добро. Но с мхом твоим – сырь да плесень. Не хочу в избе болота». И шепнул древним словом: «иди ж в мир лесной, к родичам своим. В избе – тепло людское, а тебе – вольный ветер и зябь своя». Кот добавил: «Ежели голод – мышь лови, не огонь кради».

Липун зашипел, но не зло – боязно. Кот моргнул левым глазом: знак охотничий. Домовой бросил в круг горсть высевок: «на дорогу». Круг разомкнулся, и тень, прихватив вербу да раковину, попятилась к порогу. Но прежде чем уйти, обернулась:

– Кто вас бережёт?

Ответил домовой: «род и обычай». Кот тихо мяукнул: «и клык с когтем, когда надобно».

Тень исчезла, «яко дым». Печь вздохнула ровно, огоньчик стал весел. Домовой снял ухват, поставил к стене, снял с полки крошку сахара – гостинец коту.

– Благодарствую, дедыч, – мурлыкнул Рыжевлас, разложившись на тёплой глине. – Дай бог день добрый.

– Не клич высоко, – улыбнулся невидимый. – Скажи лучше: «аще будет воля». И береги красный угол; я – печь и пол.

С той ночи кот да домовой стали товарищи по тихому делу. Кот ловил мышей честно, «яко должено», и ни крошки с печи без спросу. Домовой же гладил его невидимой ладонью, когда ветер хлестал по крыше. Иногда Рыжевлас вскакивал ни с того ни с сего и носился кругами – то домовой игры затевал, гонял пыльцевых духов.

Шёл год своим кругом. Весной, когда капля «плачет и смеётся», домовой вынёс на порог веник – «обнову дому». Кот принёс в зубах травинку зверобоя – «от уроков». Летом они слушали, как ночью «трава глаголет», и знали: добро ходит мягко, зло – косо. Осенью, в дожди, домовой прокладывал сухие дорожки в сенях, кот шагал по ним, как по мосткам, не моча лап. Зимой, в святки, домовой шептал «тише по углам», кот не мяукал зря: «не тревожить предков».

А однажды в метель, когда «несть пути на пядь6», в дверь постучал поздний путник. Хозяин уже было заперся, да кот вдруг сел у порога и жалобно сказал: «мр-оу», шибанул хвостом по щеколде. Домовой кивнул: «отвори; гость Божий». Путник вошёл, отогрелся, хлеба куснул, сказ ему рассказал – как на болоте видел светлячий огонь, да не пошёл за ним. Домовой улыбнулся в усы мховые: «мудро. Не всяк огонь – к людям».

Путник, уходя, оставил в благодарность маленький колокольчик. Привязали его у двери. С тех пор, когда чужое ползло к избе, колокольчик «тинь» – и кот сразу настороже, домовой – на пороге, слово старо – на языке. И шли годы, пока люди не старились, а изба всё жила, как живая: печь дышит, пол ровен, хлеб в меру, и «мир дому» стоит.

И если зайдёшь ты в такую избу, прислушайся: в тепле печном мурчит кот рыжий, а в полумраке углов шевелится мягкая тень – не бойся, то домовой на страже. Скажи: «мир тебе и дому», положи щепоть соли да крошку хлеба. И услышишь в ответ тихое, старое: «аще с миром вошёл – с миром и сядь». А кот ткнётся носом, и будет тебе тепло, «яко под крылом».

Быличка про Банника

Глаголю7 вам, братие и сестры, быличку о баннике добром, да не простом, а ветхим, как колода банная, и тихим, яко пар под сволоком. Было то в деревне нашей, у леса тёмного, где ель скрипит, а колодец шепчет. Стояла банька на окраине: тесовая, обручами опоясана, двери низкие, порог высокий – «аще перешёл, оставь тревоги». И ходил туда люд всякий: крестьянин потный да ткачиха усталая, старцы, младенцы, путники дорожные. Иные говорили тихо: «там банник клубится»,– и крестили плечо, да всё равно шли, «ибо баня – мати 8чистоты».

Сказывали отцы и деды: живёт в той баньке банник, седобровый, кожей веники шуршит, бородою пар меряет. Не злой он, «аще с поклоном», не суровый, «аще по чину». Любит, чтобы входили с добрым словом, оставляли на лавочке щепоть соли, да на полоке – крошку хлеба: «мир дому и хозяину». И будет тогда пар мягок, «яко мёд тёплый», и вода ласкова, «яко ладонь матушки».

Мне же, рабу грешному, довелось с банником свидетися. Был я тогда по весне, весь в грязи пашенной, кости ломит, спина ноет. Пришёл к баньке поздно, звезда ещё не взошла, только зарница на вёдрах дрожит. Отворил дверь, вошёл, кивнул в угол: «мир тебе, дедушка банник». Положил на лаву соль горсть, на полок хлебец. Затопил, воды поддал, сел на край, жду, покуда камни заговорят.

И тут, слышу, по стене бег – не мышь то и не куница, а будто ладонь малый постучит: тук-тук, тук-тук, и затихнет. Пар поднялся сизый, душистый: берёзой пахнет, зверобоем да мятой лесной. Я черпнул ковшичек, полил каменку – «шшш», и пар ко мне, как соболь, мягкий, обволакивает. И голос тогда тонок, стар, но добр, из угла, где веники сушатся: «аще с миром пришёл – сядь ближе, костям твоим полегчает».

Сердце моё ёкнуло, да страх прошёл, будто сняли шубу мокрую. Говорю слова смирные: «благодарствую, дедушка». И слышу – поскребёт кто-то веником по полу, ровно мусор собирает. И вдруг захрустят камни весело, жар будто умный стал: не жжёт, а лечит. Сел я на полок, расправил спину, банник пар подаёт ладно: раз – теплёт, два – жарит, три – отступает, да опять мягко, «яко крыло». И так в такт сердцу моему, пока боль отползла в щели.

Сказываю далее. На третью подачу шепчет банник: «не спеши, мужичок, старые обиды выпаривай, злые мысли выплесни». Я ковш на пол – плеск, и словно с водою чёрнота уходит. Внезапь вижу меж паром тень невеликая: будто дедок седой, с бородой мокрой, глаза – угольки под золою. Не страшен, нет: смеётся глазами и кивком велит – мол, ложись животом. Я послушался, лег, а он веником берёзовым шёпотом прошуршал: «во здравие», и яко рука лёгкая, «боль из костей вытяну». Стоны мои утихли, дыхание ровно, мысли чисты.

А за стеной в то время вьюга родилась – ведь весна капризна: то дождь, то снег. И заскреблась в щели сырость холодная. Я уж подумал – простужусь, да банник ладонью по стене «тук-тук», и тёплый пар плотнее стал, заслонил щели, «яко шуба овечья». Шепчет: «не бойся, дом держу». И правда: сухо, тепло, по полку как по солнечному лучу идёшь, ногам радость.

Было мне чудно. Спрашиваю спустя малость: «дедушка, отчего иной раз сердит ты бываешь на людей?» Отвечает неторопко, как вода в лохани переливается: «аще войдут без чести – шапок не снимут, слово не скажут, хулу поведут да в пар моего с грязью лезут – тогда сержусь. Не люблю крика, не терплю блуда, устав мой прост: чисто входи, чисто выходи, не бранись, не хвастай. И да будет мир бане». И вздох такой, что веники на жерди качнулись.

Потом поведал мне банник и про тайну банную. «Есть, – глаголет, – у пара дверь невидимая, меж камнем и паром, меж дыханием и тишиной. Аще человек сердцем светёл, молитву шепчет да людей добром поминает – пройдёт к дверце сей и вернётся легче. Аще же злостью дышит – заблудится в собственном чаде». Я слушал, да в сердце зарубку сделал: «не гневом топиться, а добром париться».

Когда же настал час уходить, банник тихо хохотнул, «яко вода под ковшом». Говорит: «остави веничек свежий, детей своих с добрым словом приводи, да не по ночи – ночь моя. Днесь отпущаю тебе боль и тоску». И правда: лёг я на лавку, словно в поле на сене: ни ломоты, ни гнёта, голова ясна, руки мягкие. Вышел я в ночь – а звёзды уж горят, иней на пороге искрит, да тепло из двери тянется, «яко дыхание доброго коня».

С тех пор я всяк раз, как в баню иду, кланяюсь низко: «мир тебе, дедушка банник, хозяин жаркий». Кладу соль щепоть, крошку хлеба, иногда – каплю мёду на камень. Пар тогда сладит, «яко песнь тихая», и дом наш не болит. Соседям пою сказы: «не злите банника, почитайте его по чину – и будет в доме здравие». Иные смеются, а иные кивают, и у тех в бане пар добрый живёт.

А кто не верует, тем скажу последним словом: зайдёте вы как-нибудь по осени, когда лист опадает и ветры воют. Отворите дверь, а оттуда – тепло, да пахнет сеном и лесом, да послышится «тук-тук» в уголке. Не пугайтесь, то банник добрый спрашивает: «аще с миром?» Ответьте: «с миром», положите соль да хлеб, посидите молча. И услышите тогда, как пар ваш шепчет старое: «очистися и оживися». И выйдете – и будто на свет заново родились, «яко младенец крещёный», с сердцем лёгким и взглядом ясным. Тако есть, тако и буди.

Быличка про лешего и ведьму

Говорят у нас в Лесной слободе: не ходи вчаще да не поминай лешего всуе, ибо «аще призовеши – явится». А была одна история, что мне баба Марфа перед долгой зимой поведала, «яко истинно во очах сведущих9», и глаголала она тихо, чтоб ветер не унес.

Жила тогда в краю нашем молодая ведьма, рыжеволосая, коса огнём пылает, глаза зелёные, как весенний хмель. Звали её Милана. Не злую силу держала, но травы знала и слово целебное, людям помогала: кому узел боли развяжет, кому сон вернёт. Только была она, «яко росток недорослый», ещё в науке новой, без оберегов крепких. А это, ведайте, лес любит: кто не укреплён, того лес «искушает и испытывает».

Случилось так, что на Петров день пошла Милана в глушь за корнем змиевым да за мхом стяжным. День выдался тихий, жар редкими нитями падал в просеку, птицы щебетали, а лес будто дремал. «Сказаша старцы: не входи в тишину без благословения», – да кто ж молодую кровь удержит? Вступила она в хмурый бор, переступила корень-исток, да и позабыла дорогу, «яко дым пред ветром». Куда ни глянет – тускло, куда ни ступит – треск сучьев, а тропы, что были, пропали.

И словно из-под мха голос пошёл – не шёпот, не рык, а тонкий смех, что ухо щекочет и сердце студит. «Ко мне, младая, ко мне, красная, пряди косу свою меж ветвями, сядем-побеседуем, аще не страшишься». Поняла Милана: леший игрок зашептал, хозяин тёмный, злой вольный. Вспомнила слова наставницы своей, старой Златавы: «Аще леший зовёт – молчи и гляди под ноги. Не спорь с ним, не смейся, не отвечай. Плюнь через левое плечо, да узел на поясе тронь». Плюнула, узел тронула, да только узел был с ниткой новой, не освящённой. Смех стал ближе, «яко тростник над ухом».

Из мрака выступил он: высокий, костлявый, волос на нём мохом с чёрной росой, глаза – дупла пустые, в глубине их зелёный огнь тлеет. Копыто одно, ступня другая, да пальцы длинны, как корни, «крючеваты и студены». И лес вокруг повёлся: ель согнулась, берёза щекою по плечу провела, папоротник раскрылся и закрылся, будто глаз. «Ой ты, рыжа, – глаголет леший, – огнём косу себе выжгла, а сердца не грела. Зачем в мои чертоги пришла, аще не звана? Давным-давно жду, кто тропу забудет, чтоб забавиться. Побудешь у меня до купалы, а там решу: или в сук зелёный обращу, или голос твой в филина вшью».

Милана стянула платок к краю лба, чтоб не видать дрожь. «Се я пришла за корнем, не за бедой, – молвит она шёпотом. – Отпусти, хозяин, а я тебе дар принесу: соль горькую, хлеб белый, мёд густой». Леший засмеялся, «яко дерево треснуло»: «Соль мне что? Хлеб мне что? В моём краю соль – слёзы, хлеб – труха, мёд – смола. Дай мне иную дань: дай мне имя своё истинное, рыжая».

А имя истинное ведьме «яко сердце в груди»: отдашь – и пропала. Знала она, знала, да страх, «яко мутная вода», залез под ребро. Вспомнила тогда «глагол древний»: «Не имя имя есть, но тень его», и назвалась иначе: «Зовут меня Ластовицею». Леший фыркнул: «Лжуешь, огонь-трава. Имя твоё пахнет ромашкой и золью, а “Ластовица” пахнет небом». Поманил рукой, и дорожка под её ногами свернулась, «яко уж», и повела в чащу спиралью.