Храм оракулов

— Ты рано, — она смотрела не на Мо, а в пустоту заката. — Или поздно. Время здесь — зыбь над бездной.

— Сюаньэ, — он наконец решился. — Три вечера я ношу в себе вопрос. Он тяжёлый, как мокрый саван. Ты учила меня о богах. Теперь я хочу знать о тебе.

Она медленно перевела взгляд. В лиловых зрачках, вертикальных и чуждых, зажглось нечто похожее на боль.

— Ты ищешь то, что я прячу даже от луны, — голос её дрогнул, впуская древнюю печаль. — Моя история — не о победах. Там только глина, кровь и женщина, которой давно нет. Но сегодня — годовщина. Слушай. Сначала ты должен узнать Линь.

Она взяла сухой лист корицы, и он хрустнул в её пальцах, как чужая кость.

— Моя учительница была жрицей Чанъэ 14. Не сама себя я вылепила — меня вылепила та, что стала деревом. Это сказка не о богах. Это сказка о зеркале, которое разбилось.

Сюаньэ выдохнула, и с выдохом пришла скорбь. Она рассказывала, и слова падали, точно комья земли на крышку гроба.

Давным-давно Чанъэ изнывала в Нефритовом дворце. Бессмертие душило её. Заяц толок корицу, тени ползли, а внизу люди горели и гасли, как свечи. Ей было скучно — не тоскливо, а именно скучно, с ледяным презрением сытости.

— Я спущусь, — бросила она зайцу, сбрасывая лунный шёлк. — Выберу игрушку. Ту, что станет моим голосом.

— Госпожа, это запрет Нефритового императора...

— Я украла эликсир у мужа. Что мне какой-то запрет?

Она падала всю ночь, наслаждаясь ветром, не думая о тех, кого коснётся. На рассвете приземлилась у деревни, где жила Линь — сирота, пасшая гусей. Странная: ночами смотрела на луну и задавала вопросы, а не просила подачек. Чанъэ явилась ей в холщовом платье, с серебряными глазами, и Линь упала на колени, узнав богиню.

— Построй мне храм, — повелела Чанъэ, подняв её лицо за подбородок ледяными пальцами. — Живой. Будешь моими руками, моей забавой на земле.

Они пришли к мёртвому дереву на холме. Чанъэ коснулась коры, и дерево взорвалось белым цветом.

— Здесь твой алтарь. Не из камня — из запаха корицы и лунного света. Люди придут слушать тишину.

Линь работала ночами, сбивая руки в кровь. Чанъэ смотрела. Когда девушка падала от усталости, богиня не давала ей спать — пела, заставляя тело двигаться дальше. Ей нравилось смотреть, как смертная ломает себя ради её прихоти.

— Ты станешь зеркалом, — учила Чанъэ с улыбкой. — Зеркало не чувствует. Если переполнишься чужой болью — сойдёшь с ума. Но мне-то что? Я возьму другую.

Линь училась быть пустой. Принимала горе и гнев, плакала чужими слезами, а Чанъэ лишь пожимала плечами: «Терпи. Это твоя жертва». Ни тепла, ни жалости. Только игра.

Сюаньэ замолчала. Чай остыл. Звёзды проступали на небе, острые, как иглы.

— Чанъэ просто развлекалась, — прошептала она, и голос её был полон горечи. — Линь горела, а она грела руки.

Через пять лет богине наскучило. Она явилась проститься — не с грустью, а с облегчением зрителя, покидающего скучную пьесу.

— Я возвращаюсь на луну. Насовсем.

Линь рухнула на колени.

— Но... как же я? Моя боль? Одиночество?

— Ах, это. — Чанъэ зевнула, взмывая в воздух. — Найди ученицу, передай ей эту пытку. Только тогда сможешь уйти в тишину.

Линь осталась. Сорок лет она слушала чужие страдания, отражала их, сходила с ума от пустоты. Первая ученица сбежала. Вторая разбилась рассудком. Третья — Юэ15 — осталась.

Сюаньэ посмотрела на свои руки, будто до сих пор видела на них кровь.

— В ночь, когда я приняла храм, Линь подошла к коричному дереву, — её голос сорвался. — Она легла на землю и перестала дышать. Тело стало вторым деревом. Кора — её кожа. Слёзы — роса. А боль стала запахом корицы. Чанъэ не оплакала её. Для богини это была лишь минувшая шалость.

Она встала, и тени окутали её, как саван.

— Юэ — моё смертное имя, — прошептала она, глядя на восходящую луну. — Теперь ты знаешь. Я слышу, как она плачет в ветвях каждую ночь. И ничего не могу сделать. Только помнить. И никогда не прощать.

Она ушла во тьму храма, оставив Мо одного. Тишина звенела. Наверху, в коричных ветвях, и правда кто-то шептал — старый голос и молодой. Один говорил о брошенной любви. Другой — о возвращении в ничто.

История девятая, как Юэ нашла эликсир, убила демона и стала богиней, которой не нужно небо

Небо над храмом ещё серело, когда Мо открыл глаза. Сюаньэ сидела на краю беседки, свесив ноги, и в первых лучах её лиловые глаза казались почти чёрными — две остывшие золы. Нефритовые полумесяцы на поясе висели неподвижно, будто умерли вместе с ночью.

— Ты проснулся, — бросила она, не оборачиваясь, и в голосе не было ни тепла, ни холода — одна усталая констатация.

— Прости. Твоя история о Линь и Чанъэ… была долгой.

— Долгой и печальной, — кивнула она, и на мгновение её голос дрогнул, впустив старую, запёкшуюся горечь. — Но не моей. Моя — страшнее.

Мо сел, разминая затёкшую шею.

— А что случилось с Юэ? С ученицей Линь, что осталась в храме?

Сюаньэ резко повернулась. В лице больше не было привычной насмешки — только бездна усталости, и где-то на дне её плескался гнев.

— Юэ — это я, — отчеканила она, и каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Линь дала мне это имя, потому что «Юэ» значит «луна». Я выдержала, когда две другие сошли с ума. Выдержала — и прокляла себя за это навеки.

Мо замер. Сюаньэ спрыгнула с края, налила в пиалу холодный чай — резко, расплескав.

— Хочешь дослушать? Будет горько. Это сказка о том, как я стала Сюаньэ.

Она начала, и голос её был полон старой, незаживающей ярости.

Когда Линь превратилась в дерево, я осталась одна. Семнадцать лет, а внутри уже зияла чёрная дыра. Три года я притворялась ею: принимала чужую боль, слушала, плакала чужими слезами. Но святая пустота, которой учила Линь, не приходила. Вместо неё росла ненависть. Я ненавидела тех, кто шёл ко мне со своими бедами, ненавидела луну за равнодушие, ненавидела Чанъэ, которая играла Линь, как куклой, и швырнула её умирать. Я хотела не отражать страдания — я хотела рвать их. Хотела силы.

Однажды явился старик с молодыми глазами и прошептал об эликсире бессмертия16, что спрятан под горой Куньлунь, в логове демона Моюя. Я прогнала его, но слова застряли во мне, как отравленная стрела. «Бессмертие. Сила. Никогда больше не чувствовать боли». А я чувствовала — постоянно. Боль Линь, боль всех живых, свою — жгучую, разъедающую. Я была сосудом, переполненным ядом.

В ночь лунного затмения, когда Чанъэ отвернулась от земли, я взяла лук Линь и ушла в горы. Шла семь дней, и каждый шаг был проклятием собственной слабости. Пещера встретила меня смрадом гнилых цветов и грудой костей. Демон Моюй 17 вышел — прекрасный юноша с пустыми глазами. Я ненавидела его в тот миг так, что дрожали руки.

— Ты пришла за эликсиром, — ухмыльнулся он. — Он заберёт твою душу.

— Моя душа умерла вместе с Линь, — выплюнула я. — Отдай его, или я вырву его сама.

Мы бились. Стрелы проходили сквозь него, как сквозь туман, а он насылал худшее: умирающую Линь с укором во взгляде, пустой храм, полный праха, моё дряхлое тело. Я кричала — не от страха, от ярости. Почему я должна вечно страдать?! И тогда я сделала то, чему меня учили. Я стала ничем. Вырвала из себя всю любовь, всю память, всю боль — стала зеркалом, в котором ни отражения. Демон завопил, лишившись пищи, и рассыпался. Его тьма хлынула в меня, отравила каждую клетку. А потом я выпила эликсир.

Серебристая жидкость обожгла гортань, но вместо полёта к луне я рухнула на колени. Глаза вспыхнули лиловым — цветом, которого нет в природе. Чанъэ взглянула с небес — и отвернулась с презрением. Даже богиня, игравшая смертными, побрезговала мной. Я стала ни человеком, ни демоном, ни божеством — ошибкой, проклятием.

Вернувшись в храм, я поняла: меня не узнают духи, а ученицы сходят с ума или бегут. И тогда я приняла это. Перестала злиться, перестала надеяться. Умерла заживо. Это не просветление — это капитуляция. Я стала равнодушной, как луна. Принятие силы — это когда тебе больше нечего терять.

Сюаньэ замолчала. Солнце залило беседку золотом, но в её глазах не отражалось ни лучика. Мо сидел, не смея дышать.

— Ты поэтому рассказываешь всё мне? — наконец выдавил он.

— Да, — ответила она бесцветным голосом, в котором не осталось ни гнева, ни скорби — только бесконечный покой пустоты. — Ты можешь принять мой дар. Или отказаться. Я научилась ждать. Триста лет — не срок.

— А что будет с тобой, если я приму силу?

Сюаньэ улыбнулась — впервые по-настоящему, но улыбка эта была как трещина на старом фарфоре.

— Я уйду. В тишину. Не в смерть — в покой. Ни радости, ни горя. Это и есть мой выбор — принять свою силу, отпустив всё.

Она протянула ему пиалу с холодным чаем. Пальцы Мо дрожали. А Сюаньэ уже смотрела мимо него, туда, где коричные деревья качались под ветром, и лицо её было безмятежным, как мёртвое море.

История десятая, как Сюаньэ отвергли небеса, изгнали демоны и как она стала никем

Храм встретил Мо привычной полутьмой, но в ней сегодня чувствовалось напряжение — будто сам воздух затаил дыхание. Черепаховые панцири лежали неподвижно, гадальные кости остыли, а Сюаньэ сидела на пороге, свесив ноги наружу, и её спина была прямая, как сломанное копьё. Ветер швырял ей под ноги сухие листья корицы, а она даже не моргала.

Мо вошёл беззвучно. Он не приходил несколько дней — носил в себе страх и вопрос. Сел рядом, не спрашивая разрешения.

— Думал, — произнесла она глухо.

— Думал. — Его голос дрогнул. — Я не знаю, готов ли принять... Это слишком темно. Слишком тяжело.

— Темнота — это свет, который ты ещё не научился ненавидеть, — усмехнулась она, и в этой усмешке скрежетнула старая боль. — Но ты пришёл не за ответом. Ты пришёл за новой сказкой.

Мо кивнул.

— Ты рассказала, как убила демона и выпила эликсир. Но что было потом? Когда Чанъэ отвернулась, а Нефритовый император не прислал журавля... Куда ты пошла? Что делала?

Пальцы Сюаньэ сжали нефритовый полумесяц с такой силой, что побелели костяшки. Она резко встала, прошла вглубь храма и зажгла три свечи — белую, чёрную, красную. Пламя рванулось вверх, будто испуганное.

— Ты хочешь услышать, как меня пинали и небеса, и бездна? Как я выла в пустоту, а она молчала? Как я стала мостом для тех, кто никому не нужен, потому что сама была ничьей? — её голос сорвался на крик, а потом опал до шёпота. — Садись, странник. Это будет долгая ночь. Я расскажу, как меня не приняли ни боги, ни демоны, и как я от отчаяния научилась равнодушию.

После того, как эликсир обжёг мне гортань, а лиловый яд залил глаза, я вернулась в храм. Коричное дерево Линь цвело белым, но сама Линь молчала под корой. Я села у алтаря и три ночи звала Чанъэ. Шептала, умоляла, проклинала. Луна была глуха.

На четвёртую ночь с неба упал серебряный лист — всего три иероглифа: «Ты не моя». Я не заплакала. Я разучилась плакать. Но внутри всё разорвалось с таким воем, что задрожали стены. Я сунула лист за пазуху, и он жёг кожу, как клеймо. «Не её». А чья? Кому я нужна такая — с демоном в крови и луной в глазах?

Я пошла на восток, к Нефритовому дворцу. Сорок дней босиком по камням — ноги не чувствовали боли, но душа истекала кровью. Я стискивала зубы и твердила: «Там поймут. Там примут. Должны». У ворот меня встретили драконы — синий и зелёный. Они скрестили шеи и зарычали.

— Прочь, смердящая демоном! — прорычал синий.

— Я бывшая жрица Чанъэ! — крикнула я в отчаянии. — Я убила демона! Дайте мне шанс!

Драконы переглянулись и расхохотались. Но ворота открылись — не от милости, а от презрительного любопытства.

Нефритовый император18 смотрел на меня, как на грязь под ногтями. Его голос был льдом.

— Ты пришла к бессмертию через кровь. Ты — ошибка. Ты не можешь быть среди богов. Ты не чиста.

— Я хотела силы, чтобы прекратить свою боль! — вырвалось у меня с рыданием. — Я не могла больше быть пустой! Неужели нет мне места, пусть самого низкого? Я согласна мыть полы в небесных конюшнях!

Он лишь махнул рукой. Ветер ударил в грудь, и я вылетела за ворота, рухнув лицом в грязь. Драконы смеялись. А я лежала и думала: «Боги — жестоки. Может, демоны добрее?»

Я пошла вниз. В мир трещин и чёрного дыма, где всё дышит ненавистью. Воздух стал густым от серы, а внутри меня уже жила тьма. Я думала: «Там, внизу, я буду своей». Владыка демонов сидел на троне из черепов, и его красные глаза буравили меня.

— Ещё одна падшая бессмертная? — прохрипел он. — Чем обязаны?

— Вырежи из меня божественность! — взмолилась я, падая на колени. — Оставь только тьму! Я хочу быть как вы — чистой ненавистью!

Он втянул воздух и захохотал так, что затряслась земля.

— Ты воняешь цветами и молитвами. Ты — полукровка, грязная смесь. Демоны чисты, а ты — отрава. Пошла прочь, пока я не скормил тебя голодным духам!

Меня швырнули сквозь все слои реальности. Я упала в болото к смертным, и внутри всё кричало: «Некуда. Никому. Нигде».

Я стала призраком. Тридцать лет бродила среди людей невидимкой. Они проходили сквозь меня, не замечая. Я видела, как рождаются дети, стареют, умирают — и завидовала каждой слезе, каждой морщине. У них была жизнь. У меня — вечность быть никем.

Я пыталась убить себя. Бросалась со скал, топилась, пронзала сердце ножом. Кости срастались, вода выталкивала лёгкие, раны затягивались с мерзким чмокающим звуком. Я орала в пустоту: «Забери меня! Хоть кто-нибудь!» Пустота молчала.

Однажды, на двадцать пятый год этого ада, я забрела в разрушенный храм забытой богини. Статуя без лица, вся в трещинах. Я рухнула перед ней на колени и завыла — впервые за тридцать лет. Это был не плач, это был крик раненого зверя, выдирающего из себя остатки души.

— Почему меня никто не хочет?! — вопила я. — За что мне это проклятие?!

И статуя ответила ветром в трещинах — тихим, как вздох:

— Потому что ты искала место, которое уже занято. Боги, демоны, люди — у них есть дом. Твой дом — между. Мост. Ты нужна тем, кто потерян. Таким же, как ты.

Я подняла голову. Лиловые глаза горели в темноте, но внутри всё вдруг стихло. Не надежда — покой. Мёртвый, холодный, равнодушный. Я поняла: если меня нигде не хотят, значит, я могу быть везде. Могу слушать тех, кто ничей. Могу быть зеркалом, в котором отражается только чужое, а своё — давно выжжено. Это и есть моя сила — пустота, которая не ждёт, не просит, не плачет.

Я вернулась в храм, зажгла свечи и открыла двери.

— Приходите все, кому некуда идти, — сказала я без гнева и без любви.

И они пришли. И приходят до сих пор.

Сюаньэ замолчала. Свечи догорели до половины. Мо сидел, не смея дышать. А она смотрела сквозь него, и лицо её было безмятежным, как мёртвое море.

— Ты поэтому здесь, — прошептал он. — Не потому, что не можешь уйти. А потому, что кто-то должен остаться.

— Да, — сказала она бесцветно. — Теперь ты знаешь всё. Моё место — между. А твоё? Ты ещё не решил.

Она погасила красную свечу.

— Ступай. Думай. Завтра я буду ждать тебя с ответом.

Мо поднялся, поклонился — низко, в пояс — и вышел в ночь. Нефритовые полумесяцы на поясе Сюаньэ звякнули в последний раз, и звук этот был глух, как разбитое стекло, упавшее в бездонную тьму.

История одиннадцатая, как Царь обезьян научил Сюаньэ управлять своей силой

Храм оракулов встретил Мо тишиной — не гнетущей, а трепетной, как затаённое дыхание перед важным словом. Сюаньэ сидела у алтаря, перебирая сухие корешки, и не подняла головы, но в её позе была нежная покорность судьбе.

— Ты решил, — произнесла она мягко.

Мо сел, прижимая котомку. Слова кололи горло. Он пришёл отказаться, но лиловые глаза, три полумесяца на поясе, усталая складочка губ — всё это просило его остаться, и он не мог вытолкнуть «нет».

— Я... — он запнулся.

— Не можешь, — договорила она с тёплой печалью. — Я понимаю. Тогда послушай историю о том, кто был так же потерян, и о том, кто научил меня не бояться своей силы. — Её голос дрогнул от благодарности к тому, о ком она собиралась говорить.

Она бросила в жаровню кору, и дым взвился прозрачной нитью.

— После того как меня отвергли Небеса и вышвырнули демоны, я скиталась, никому не нужная. И встретила Царя обезьян19, Сунь Укуна. Того, кого не принимали ни боги, ни демоны, но он стал равен Небу. 20. Он научил меня тому, чему не смогли научить ни Чанъэ, ни Линь: как любить свою тьму. — Сюаньэ улыбнулась воспоминанию, и в этой улыбке было больше нежности, чем во всех её словах прежде.

Мо подался вперёд, и она продолжила.

— Это было в год, когда я совсем отчаялась. Я бродила по Куньлуню, и демоническая сила выжигала траву вокруг меня. Я не умела с ней справляться. На закате я сидела на скале, и вдруг услышала шорох. Огромная обезьяна с золотыми глазами жевала персик и смотрела без насмешки — с сочувствием. «Ты та самая полудемоница, которую все прогнали?» — спросил он. Я ответила, а он вдруг превратился в орла, в рыбу, в камень, а потом снова в себя и засмеялся. И в этом смехе было тепло, а не издёвка.

— Сунь Укун сел рядом и протянул мне половинку персика — жест, полный простой доброты. «Я следил за тобой три дня. Твоя божественная и демоническая половины рвут тебя. Я тоже был между. Меня никто не хотел. Я родился из камня. Знаешь, что я сделал? Я создал своё место. И ты создашь». Я вздохнула: «У меня только проклятие». А он ткнул меня пальцем в лоб — не грубо, а почти ласково: «Нет проклятий. Есть сила, которую ты боишься. Хочешь, я научу тебя?»

И я сказала «учи» — с надеждой, которую он зажёг во мне.

Сюаньэ перевела дыхание, и в голосе её зазвучала благодарность.

— Он был жёстким, но каждое его суровое слово дышало заботой. Первое: «Прыгай со скалы. Ты бессмертна, но страх держит тебя. Доверься мне». Я прыгнула — и не разбилась. Приземлилась, а он свесился сверху: «Видишь? Я верил в тебя». И в его голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах. Второе: привязал к дереву и выпустил тигра. «Позволь тьме течь». Я выставила руку, и чёрный шип пронзил зверя. Он кивнул: «Хорошо, но слишком много. Нужно как вода из узкого горлышка — ровно столько, сколько нужно». И он сам, своими большими пальцами, поправил мои руки на кувшине, и это прикосновение было неожиданно нежным. Три дня я училась дозировать, а он терпеливо сидел рядом, подбадривая.

Самое трудное — превращать тьму в свет. Он показал медитацию, которой научился у своего учителя Пути21. И я часами дышала, чувствуя, как две половинки танцуют. На седьмой день я открыла глаза, и лиловый стал глубже, спокойнее. Я обрела власть над собой. И тогда Сунь Укун сказал: «Твоя сила — для защиты тех, кто потерян, как ты и я когда-то. Я защищал своих обезьян, потому что любил их. Ты будешь защищать тех, кто придёт к тебе, и это будет твоей любовью». Он запрыгнул мне на плечо маленькой обезьянкой, и я ощутила, как с плеч упала тяжесть. «Запомни, Сюаньэ: никто не даст тебе места. Ты должна взять его сама. А если неоткуда — создать. Создай с любовью». Он исчез, оставив запах персиков и тихий смех. Я осталась одна, но впервые не чувствовала себя брошенной. Я села на камень и улыбнулась, благодаря его всем сердцем.

Сюаньэ замолчала. Свечи догорали. В храме стало очень тихо.

— Вот так Царь обезьян научил меня не бояться, — сказала она с нежностью. — Я перестала изгонять из себя тьму или свет. Я приняла и то, и другое с благодарностью. И теперь могу делиться.

Мо поднял глаза, полные решимости.

— Я хотел отказаться, — признался он. — Думал, я слишком слаб. Но теперь... Если ты смогла, если он смог, то и я смогу. Я принимаю твою силу и знания. Я стану твоим учеником.

Он положил на алтарь фамильную печать — прошлую жизнь.

Сюаньэ посмотрела на него, и лиловые глаза смягчились, наполнились тихой радостью.

— Ты уверен, Мо? Обратной дороги не будет.

— Уверен, — сказал он, и голос его дрожал от доверия.

Она подошла и кончиком пальца коснулась его лба — жест, полный материнской ласки. Вспыхнул лиловый свет, и вены Мо запульсировали теплом и холодом одновременно.

— Тогда начнём. Путь долгий, но теперь ты не один. — Её голос был мягок, как колыбельная.

— Спасибо, учительница, — прошептал он.

— Не благодари, — она улыбнулась по-настоящему. — Работа только начинается. Завтра до рассвета... прыжок со скалы.

Мо побледнел, но Сюаньэ вдруг рассмеялась тихим, хрипловатым смехом, и в нём было столько нежности, что у Мо перехватило дыхание.

— Шучу. Или нет? — и она подмигнула ему.

Храм оракулов наполнился смехом — впервые за много лет, и этот смех был как благословение.

История двенадцатая, как Сюаньэ приручила первого дракона

Прошла неделя с тех пор, как Мо принял силу и знания Сюаньэ. Его глаза больше не темнели до лилового, но внутри переливались две реки — демоническая мощь и божественный свет, — и Мо чувствовал, как они понемногу притираются друг к другу, словно старые любовники после долгой разлуки.

Этим вечером он сидел в храме оракулов на привычной циновке, уже не странником, ждущим сказок, а учеником, в чьём сердце вызревала тихая преданность. Сюаньэ вошла из тени, неся в руках нефритовую шкатулку, и в её движениях сквозила сдержанная материнская забота — та, что не признаётся вслух, но выдаёт себя бережным касанием к вещи.

— Ты готов к следующему шагу? — спросила она, и под её строгостью Мо угадал тепло, согревавшее его все эти дни.

— Я готов, — ответил он, и внутри всё сжалось от благодарности за то, что она не оставила его.

— Хорошо. Сегодня я расскажу тебе о том, как я получила своего фамильяра22. — Её голос чуть дрогнул, когда она произнесла это слово, но тут же окреп. — Ты видел его однажды краем глаза — тень в углу зала. Он приходит, когда хочет, и уходит, когда хочет. Но он всегда рядом. Его зовут Шэньлун 23— Духовный дракон. И он древнее, чем все боги, которых ты знаешь.

Мо оглянулся, и в тёмном углу ему почудилось ответное движение. Сюаньэ заметила это и мягко, почти нежно, усмехнулась:

— Не бойся. Он не покажется, пока я не позову. Сначала — сказка. Садись удобнее, мой ученик.

Она начала, и в её низком голосе зазвучали ноты глубокой, выдержанной, как старое вино, благодарности.

— После того как Царь обезьян научил меня управлять своей двойной природой, я вернулась в храм Лунной богини, но уже не как жрица, а как хозяйка. Коричное дерево Линь цвело круглый год, и я чувствовала: она рада за меня, её любовь никуда не делась. Но одиночество стало ещё острее. Сила была при мне, а рядом — ни души, способной разделить молчание. Боги отвернулись, демоны боялись, люди не видели. Даже Чанъэ больше не посылала серебряных листьев. Я была одна в целом мире.

Однажды ночью, когда я сидела у алтаря и пила чай из лепестков корицы, земля под храмом содрогнулась. Трещина прошла от алтаря к порогу, и из неё потянулся чёрный дым — не горький, не пугающий, а древний и торжественный, как дыхание самой вечности. Я не испугалась. Взяла свой лук, натянула тетиву и замерла в ожидании — напряжённая, но с затаённой надеждой.

Из трещины показалась голова. Драконья. Чешуя чёрная, с лиловым отливом, точь-в-точь как мои глаза. Глаза-угли, в которых тлел мудрый, понимающий огонь. Дракон был огромен — его голова заполнила половину зала. Он вылезал медленно, тяжело, будто пробуждался от тысячелетнего сна, и каждое его движение дышало достоинством.

— Кто ты? — спросила я, не опуская лука, но уже чувствуя странное родство с этим существом.

— Я — Шэньлун, — ответил дракон голосом, похожим на далёкий горный обвал. — Я спал под этой горой, когда ещё не было ни богов, ни демонов. Меня разбудила твоя сила. Ты пахнешь и светом, и тьмой. Что ты такое?

— Я то, что не приняли ни там, ни здесь, — ответила я, и в моём голосе прозвучала вся скопившаяся боль.

Дракон усмехнулся, выпустив клуб дыма, и в этой усмешке мне почудилось сострадание.

— Знакомое чувство. Меня тоже никто не принял. Боги боялись моей силы, демоны чурались моего древнего происхождения. Я ушёл в землю и заснул, думая, что никогда не проснусь.

— Зачем ты пришёл? — спросила я, уже опуская лук, потому что сердце моё, изголодавшееся по родству, потянулось к нему.

— Посмотреть на ту, кто нарушила мой сон. И спросить: нужен ли тебе спутник? Я стар и одинок. Ты молода и одинока. Может быть, мы пригодимся друг другу.