Храм оракулов

Kerelinda Wotson

Храм оракулов

«Ведьмины сказки» Версия «Храм оракулов» 2026

От автора

В этой книге у сказок появляются хранители — Сюаньэ, богиня, отвергнутая небесами, и её ученик Мо. Они не становятся главными героями в привычном смысле. Через их голоса древние сюжеты обретают новую форму, сохраняя связь с традицией и вместе с тем становясь частью авторского сказочного мира.

Некоторые истории могут показаться вам знакомыми, другие, возможно, прозвучат впервые. Эта книга не является научным или этнографическим исследованием: перед вами художественное прочтение мифологических сюжетов, созданное прежде всего ради атмосферы, образов и живого сказочного звучания.

Если в тексте встретятся незнакомые имена, понятия или образы, в конце книги вы найдёте краткие примечания.

Приятного путешествия на гору Куньлунь.

Как все начиналось

Странствия. Века. Откровения, обратившиеся в пепел, и рассказы, что осели на дно души. Всё это я принесла на Куньлунь — в мёртвый храм забытой лунной богини. Здесь я замерла. Здесь в ледяном безмолвии мне открылось знание — и эликсир бессмертия обжёг гортань. А потом началось ожидание.

Время перестало существовать. Я лишь записывала собранное — и слушала тишину. Она была густой, как старая кровь. В беседке на возвышении, откуда открывался вид на призрачное цветение у подножия, я сидела в дождливый день — такой же серый и бесконечный, как все до него. Чай стыл в чашке. И вдруг — резкий, надтреснутый звон колокольчика прорезал морось.

— Неужели дождалась, — выдохнула я, и слова утонули в дожде. Сделала глоток — медленный, до дна. Тишина. Звон не повторился. Я отставила чашу и ступила под дождь.

Он стоял у ворот, вцепившись в дорожный посох. Семнадцать? Девятнадцать? Мальчик, в чьих глазах застыла вековая усталость — усталость прочитавшего то, что не следовало читать. Лицо — бледное, с резкими, почти надменными чертами: хищный излом скул, прямой нос, тонкие, бескровные губы. Ни следа солнца. Руки — бледные, с длинными пальцами, созданными для кисти и свитков, но изуродованные верёвочными мозолями.

Одежда кричала о падении. Выцветший конопляный халат, штопаный-перештопаный, но воротник и манжеты — если вглядеться во тьму — подшиты шёлком, тонким, как шёпот. Нижняя рубаха из пожелтевшего хлопка — выглажена до хруста, словно саван. Пояс — грубая пеньковая верёвка. И на ней — нефритовый амулет: разломанная книга. Камень высшей пробы — нарочно исцарапан, нарочно заляпан грязью, будто красота здесь была преступлением.

— Кто ты, путник? Чего ищешь в священном храме? — мой голос упал с верхней ступени, как камень.

— Приветствую вас, — он поклонился ровно настолько, чтобы не уронить достоинство. — Меня зовут Мо. Слухи донесли: в храме поселилась шаманка, собравшая неведомое и нашедшая эликсир. Но я вижу перед собой богиню. Неужели я ошибся?

— Вот, значит, как обо мне шепчутся. Простая шаманка, — я шагнула к нему, и он застыл, не в силах оторвать взгляд. — Печально.

Он смотрел. Я позволяла. Если он пришёл за моими знаниями — пусть с первого вдоха привыкает к тому, кто перед ним.

Лиловые глаза. Зрачки — вертикальные, звериные, сужаются не от света, а вбирая лунное сияние. Во тьме они мерцают аметистовым огнём, холодным и чуждым. Волосы — чёрные, как бездна, уложены в высокую причёску «облака бессмертных», но пронзают её не золотые шпильки — заколки из чёрного нефрита, полумесяцы и обугленные ветви корицы, тронутые пламенем иного мира.

Халат цвета полуночной сливы — почти чёрный, но стоит упасть лунному лучу — проступает фиолетово-синий траурный отлив. Широкие рукава «летучей мыши», шлейф тяжёлого бархата волочится за ней, расшитый серебряной паутиной и падающими звёздами. На плечах — дымчато-серая накидка с обожжёнными краями, будто вырванная из пожара. Широкий пояс чёрной кожи. Три подвески-полумесяца: белая, зелёная, чёрная. Сталкиваясь, они звенят не нежно — глухо, надтреснуто, как разбитое стекло.

Она не парит. Её подол тащится по камням, оставляя за собой иней — но он чернеет и исчезает через мгновение, будто сама земля отторгает этот след. Она не улыбается. Лишь кривит губы, и в уголках рта сгущаются тени — осколки мёртвой луны.

— Что ж, — мой голос был тих, но воздух вокруг задрожал. — Если ищешь знаний — я поделюсь. Но знание — не дар. Какую цену ты готов заплатить?

Мо не дрогнул. Бледный, как покойник, но без страха в голосе.

— Я простой смертный. Нет у меня артефактов, магия мне неподвластна. Всё, что могу отдать, — жизнь.

— Решительно, — я медленно, как змея, протянула руку. — Это мне по душе.

Он не колебался ни мгновения. Шагнул в пустоту между нами и вложил ладонь в мою. И тотчас на его поясе, рядом с разбитой книгой, материализовалась подвеска — полумесяц из чёрного нефрита, жадно впитавший каплю его тени.

— Это твой путь обратно. У тебя есть день, чтобы проститься с теми, кто ещё держит тебя в мире живых, — я разжала пальцы. — А потом начнётся обучение.

— Как мне вас называть?

— Моё имя — Сюаньэ.

Я отступила. Он не заметил, как я растворилась в стене дождя, стала частью серого воздуха, развоплотилась у него на глазах. Он всё ещё смотрел на пустую беседку, а я уже входила под своды зала оракулов. Вспыхнула первая свеча — резко, с треском, будто вскрикнув.

Всё повторяется вновь. Ну вот. Начинается.

История первая, как создавался мир

Луна догорала за круглым окном, затянутым рисовой бумагой. Сюаньэ сидела на краю каменного подиума, поджав ноги, и нефритовые полумесяцы на её поясе тихо позвякивали, когда она наклонялась к чайной пиале.

— Ты спрашивал, откуда приходят знания, — сказала она, не глядя на Мо. — Они приходят из первого утра. А то утро началось с крика.

Она отпила чай, и тени на её лице словно углубились.

— Я расскажу тебе то, что не пишут в свитках. То, что шепчут старые камни на дне Восточного моря.

Мо расположился напротив, положив котомку с книгами на колени. Он уже знал: когда Сюаньэ говорит так — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, — лучше не перебивать.

В начале не было ничего. Даже пустоты. Это называлось Хаос — Хуньдунь1. Он не имел ни формы, ни цвета, ни запаха. Он просто был — как сон без сновидца.

В этом сне свернулся клубком Пань-гу. Он спал восемнадцать тысяч лет2. И ещё восемнадцать тысяч. А потом проснулся.

Тьма была плотной — её можно было потрогать. Пань-гу пошевелился и понял: он не может разогнуть ни рук, ни ног. Вокруг была скорлупа — твёрдая, как нефрит, и тягучая, как смола. Яйцо Хаоса.

— Мне тесно, — сказал Пань-гу.

Его голос прокатился внутри яйца, но никто не услышал.

Тогда он нащупал рядом с собой топор. Тот появился сам — из желания быть свободным. Не оружие, не инструмент — сама воля, ставшая железом. Пань-гу размахнулся и ударил.

Скорлупа треснула. Свет хлынул внутрь — такой яркий, что Пань-гу зажмурился. Лёгкое поднялось вверх и стало Небом. Тяжёлое опустилось вниз и стало Землёй.

Но Небо и Земля хотели сомкнуться снова. Они помнили, что были едины, и тянулись друг к другу, как разлучённые любовники. Тогда Пань-гу встал между ними.

Он рос. Каждый день Небо поднималось на один чжан, Земля опускалась на один чжан, и Пань-гу вытягивался на один чжан. Он стоял так восемнадцать тысяч лет. Ноги уходили в глину, руки подпирали небесный свод. Он не ел, не пил, не спал. Только дышал.

Его выдохи стали ветрами. Вдохи — тишиной. Когда он моргал, на Небе вспыхивали молнии. Когда вздыхал — по Земле разливались туманы.

Но даже бессмертный устаёт. В день, когда Небо и Земля застыли на расстоянии девяти тысяч ли друг от друга, Пань-гу упал. Падал долго — целый год. А когда его тело коснулось Земли, оно рассыпалось.

Из левого глаза выкатилось Солнце. Из правого — Луна. Кровь разлилась реками. Жилы стали подземными водами. Плоть превратилась в почву. Волосы упали на землю и проросли лесами. Зубы и кости сплавились в скалы. Костный мозг растекся нефритом и серебром.

Дыхание, которое он не выдохнул при жизни, осталось в пещерах и стало ветрами подземелий. А голос? Голос Пань-гу не умер. Он разбился на тысячи осколков, и каждый осколок стал душой. Так появились первые духи — шэнь и гуй. Те, кто взял осколок света, стали небожителями. Те, кто взял осколок тьмы, — демонами.

Но был один осколок, который не выбрал ничего. Он зарылся глубоко в землю и ждал.

Мо поднял голову:

— Что это за осколок?

Сюаньэ улыбнулась уголком губ. Её лиловые глаза блеснули в свете селенитовой лампы.

— Это я. Или не я. Этот осколок стал первым человеком. Потому что человек — тот, кто не знает, свет он или тьма. Он просто живёт между ними.

— Значит, люди родились из голоса Пань-гу? — тихо спросил Мо.

— Из его крика. Из того самого крика, которым он сказал: «Мне тесно». Каждый человек рождается с этим криком внутри. Поэтому мы постоянно хотим больше места — в душе, в сердце, в мире.

Сюаньэ взяла со столика маслину в меду и положила в рот.

— Есть ещё кое-что, — добавила она, жуя. — Когда Пань-гу упал, с его тела слетели насекомые, которые жили в шерсти. Они превратились в первых драконов. А блохи стали тиграми. Вот почему тигры такие злые, а драконы — мудрые. Пань-гу чесался, когда спал в яйце.

Мо рассмеялся — негромко, но искренне.

— Ты не веришь? — спросила Сюаньэ. — Не веришь, что мир родился из зуда?

— Верю, — сказал Мо. — Потому что ты рассказываешь.

— Тогда слушай дальше.

Когда первые духи увидели, что мир пуст, они позвали женщину по имени Нюйва. Она слепила из жёлтой глины людей — тех, кто не был рождён из крика. Она лепила их руками, и они были маленькими и глупыми. Но умели радоваться. И это было хорошо.

А потом Нюйва устала. Она бросила верёвку в грязь и взмахнула ею. Капли грязи стали знатью. Так появились те, кто считает себя выше других.

— И твой род, — тихо сказал Мо.

Сюаньэ промолчала. Её пальцы коснулись нефритового полумесяца на поясе.

— И мой род, — наконец ответила она. — И твой тоже. Мы все из грязи или из крика. Разница только в том, помним ли мы об этом.

Она встала, подошла к окну и отодвинула бумагу. Небо за окном начинало светлеть. Последние звёзды таяли, как льдинки в чае.

— Тебе пора, Мо. Ты искал знания о начале мира. Теперь ты знаешь: в начале был крик, теснота и топор.

Юноша поднялся, поклонился — неглубоко, как простой торговец, но Сюаньэ заметила, как выпрямилась его спина.

— Почему ты рассказала мне это? — спросил он. — Ты не похожа на тех, кто дарит ответы просто так.

Сюаньэ обернулась. Её лицо было наполовину в тени.

— Потому что ты ищешь не то, что нужно. Ты ищешь знания в книгах. А знания живут там, где было тело Пань-гу. В камнях. В реках. В зуде.

Она помолчала.

— И ещё. Когда я была смертной, я тоже задавала этот вопрос. Никто не ответил мне. Теперь отвечаю я.

Она махнула рукой, и дверь зала оракулов открылась сама собой.

— Иди. И помни: мир родился не из гармонии. Он родился из того, что кому-то стало тесно.

Мо вышел во двор, где пахло сухими хризантемами. За его спиной Сюаньэ тихо добавила:

— И когда тебе станет тесно в твоём знатном роду, который ты так старательно прячешь... вспомни Пань-гу.

Он замер на мгновение, но не обернулся. Дверь закрылась с глухим стуком нефритовых полумесяцев.

История вторая, как Фуси приручил огонь и подарил людям судьбу

Храм оракулов стоял на вершине холма, поросшего коричными деревьями. В отличие от обители Чанъэ, здесь не было ни лунного камня, ни белых циновок. Вместо них — черепаховые панцири на низких столах и гадательные кости, ещё хранившие тепло углей.

Мо вошёл, стряхивая с бамбуковой шляпы вечернюю росу.

Сюаньэ уже ждала его. Сегодня она была не в тёмно-фиолетовом халате, а в чёрном, с вышитыми серебром триграммами. Глаза — лиловые, как всегда, но в них мерцало что-то новое. То ли отсвет огня, то ли древний жар.

— Садись, — сказала она, указывая на подушку из рисовой соломы. — Ты пришёл в храм оракулов. Значит, хочешь узнать о судьбе.

— Я хочу узнать, как судьба появилась. Кто первый спросил у неё дорогу?

Сюаньэ усмехнулась и подбросила в бронзовую чашу щепотку сухих листьев. Те вспыхнули, и дым потянулся к потолку, складываясь в извивающуюся ленту.

— Судьбу не спрашивают, странник. Её берут. Или не берут. Но первым, кто осмелился взять её в руки, был Фуси.

Она замолчала, глядя на танцующее пламя.

— Слушай.

После того как Пань-гу рассыпался, а Нюйва слепила людей из глины, мир был ещё диким. Люди жили в пещерах, ели сырое мясо и не знали, что такое завтра. Они боялись грома и не понимали, почему реки текут, а звёзды движутся.

И тогда среди них родился Фуси.

Он не был похож на других. Тело — человеческое, но хвост — длинный и чешуйчатый, как у дракона. Он появился на свет в болотах, где небо встречается с водой, и первое, что увидел, — паутина, натянутая между двумя тростниками. В каплях росы на ней отражался весь мир: горы, облака, рыбы и птицы.

— Всё связано, — прошептал Фуси и запомнил это.

Он рос быстро. В три года научился читать следы зверей. В пять — различать голоса ветра. В семь сплёл первую верёвку из конопли и завязал на ней узел, чтобы не забыть, сколько дней прошло от одного полнолуния до другого.

Но главное открытие ждало его в горах.

Однажды, преследуя раненого оленя, Фуси забрёл в ущелье, где земля дышала дымом. Из трещин в скалах вырывался жар, от которого плавились камни. Это был огонь — сын молнии, заточённый в недрах. Люди бежали от него, потому что огонь жёг и пожирал леса.

Фуси не побежал. Он сел напротив самого большого пламени и спросил:

— Зачем ты жжёшь?

Огонь зарычал и выбросил язык в сторону юноши. Фуси не отодвинулся. Тогда пламя стихло и ответило:

— Я жгу, потому что я голоден. Я ем лес, траву и шерсть зверей. Никто не дал мне другой пищи.

— А если я дам тебе пищу, которая не сжигает мир? — спросил Фуси.

Огонь заколебался. Никогда прежде его об этом не спрашивали.

Фуси отрезал кусок оленьего мяса, насадил на палку и протянул в пламя. Мясо зашипело, почернело, но потом запахло так, что у самого Фуси потекли слюнки. Он вытащил палку, остудил мясо и съел.

— Это вкусно, — сказал он. — Ты можешь готовить пищу, а не жечь леса. Согласен?

Огонь удивился. Он никогда не пробовал готовить. Но ему понравилось, как мясо отдаёт ему часть своего сока. С тех пор огонь согласился жить рядом с людьми — в очагах, в жаровнях, в кузницах. А взамен люди кормили его дровами и маслом.

Но Фуси не остановился. Он понял: если огонь можно уговорить, то и реки можно заставить течь в нужную сторону. И горы — расступаться. И судьбу — подчиниться.

Он пошёл на восток, к реке Ло. Там, из воды, поднялся конь-дракон3 с узором на спине. Узор был из точек и чёрточек — восемь триграмм4. Фуси смотрел на них три дня и три ночи, а потом засмеялся.

— Это и есть судьба! — воскликнул он. — Не то, что предрешено, а то, что можно вычислить.

Он снял кору с дерева и нарисовал восемь знаков: ☰ (небо), ☷ (земля), ☳ (гром), ☴ (ветер), ☵ (вода), ☲ (огонь), ☶ (гора), ☱ (озеро). И сказал людям:

— Всё, что происходит, складывается из этих восьми. Если ты знаешь, как они движутся, ты знаешь будущее.

Люди не поверили. Тогда Фуси взял три палочки, бросил их на землю и предсказал, что через три дня пойдёт дождь, хотя небо было чистым. На третий день хлынул ливень. Он предсказал, что рыбаки поймают осетра с золотой чешуёй, — и они поймали. Он предсказал, что старый дуб упадёт на восток, — и тот упал.

— Как ты это делаешь? — спросил вождь племени.

— Я не делаю, — ответил Фуси. — Я читаю. Мир написан теми же триграммами. Нужно только уметь смотреть.

И тогда люди попросили его научить их. Так появилось гадание — не магия, а разговор с судьбой.

Но была у Фуси и тёмная сторона. Ведь он был получеловеком-полудраконом. Драконья кровь шептала ему: «Ты можешь не только читать судьбу, но и менять её. Для себя. Для тех, кого любишь».

Фуси полюбил девушку из своего племени. Её звали Нюйва — та самая, что лепила людей из глины. Но она была его сестрой. Драконьи законы позволяли такое, человеческие — нет. Фуси мучился. Он взял триграммы и спросил у них: можно ли ему взять Нюйву в жёны?

Триграммы ответили молчанием.

Тогда Фуси понял: даже тот, кто читает судьбу, не может переписать главные строки. Он заплакал и ушёл в горы. А когда вернулся, придумал для людей правила брака — чтобы никто больше не мучился таким выбором.

— Зачем ты рассказываешь мне это? — спросил Мо.

Сюаньэ подбросила в чашу новые листья. Пламя взметнулось, и в нём на миг показался хвост дракона.

— Затем, что ты ищешь знание. Фуси тоже искал. Он нашёл огонь, триграммы и судьбу. Но не нашёл покоя. Потому что знание не лечит сердце. Оно только показывает, где болит.

— А что лечит?

Сюаньэ встала, подошла к черепаховому панцирю и провела пальцем по трещине.

— Действие, — сказала она. — Фуси перестал гадать и начал делать. Он сплёл первую сеть для рыбы. Он приручил животных. Он обучил людей шелководству. Он сделал больше, чем все оракулы вместе взятые.

Она повернулась к Мо. Её лиловые глаза светились в полумраке.

— Помни: судьба — это не то, что написано на небе. Это то, что ты вышиваешь на земле. Фуси дал людям нитки и иглу. Остальное — за тобой.

Мо молчал долго. Потом спросил:

— А что случилось с Фуси в конце?

Сюаньэ улыбнулась — впервые за весь вечер, но улыбка была горькой.

— Он ушёл на восток, туда, где море встречается с небом. Говорят, он превратился в дракона и улетел за горизонт. А его триграммы остались. Ими до сих пор пользуются те, кто хочет узнать будущее, не понимая, что будущее уже началось.

Она задула свечу.

— Ступай, Мо. Завтра я расскажу тебе про Шэньнуна — того, кто попробовал все травы. А сегодня спи.

Мо поклонился и вышел в ночь. Над храмом оракулов горели звёзды, и они складывались в восемь знаков. Но юноша не умел их читать. Пока не умел.

История третья, как Шэньнун попробовал все травы и нашёл лекарство от смерти

Солнце ещё не село за коричные деревья, но храм оракулов уже заливало оранжевым светом — густым, как отвар куркумы. Мо вошёл раньше обычного и застал Сюаньэ сидящей на низком помосте. Она перебирала сухие корешки в глиняной чашке. Чёрный халат с серебряными триграммами был распахнут, и под ним виднелась простая конопляная рубаха — как у крестьянки.

— Ты рано, — сказала она, не поднимая глаз. — Соскучился по сказкам?

— Я слышал, что есть бог, который пробовал яд и не умер, — ответил Мо, садясь на циновку. — Расскажи о нём.

— О Шэньнуне? — Сюаньэ усмехнулась и отложила корешки. — Божественный земледелец. Тот, у кого живот был прозрачным, как нефрит. Хочешь узнать, каково это — видеть, как отрава проходит по твоим внутренностям?

Мо кивнул.

— Тогда слушай. Но предупреждаю: эта сказка горькая. Как полынь.

Она подбросила в жаровню щепотку сухой коры, и над огнём поднялся густой дым.

После того как Фуси научил людей гадать и ловить рыбу, они всё ещё голодали. Ели кору, коренья и сырое мясо, но не знали, что можно сажать зёрна в землю. Они болели и умирали от лихорадки, потому что не умели отличать целебную траву от ядовитой.

И тогда с неба спустился Шэньнун.

Он не был похож на дракона, как Фуси. Он был человеком — с ногами, руками и лицом, обветренным ветрами. Но у него была странность: живот прозрачный, словно вырезанный из цельного горного хрусталя. Сквозь кожу можно было увидеть все внутренности — желудок, печень, кишки — и то, как по ним движется пища.

— Зачем тебе это? — спросили люди.

— Чтобы видеть, что полезно, а что убивает, — ответил Шэньнун.

Он взял мотыгу из нефрита и пошёл в поле. Выкопал первую борозду, бросил в землю пять зёрен — риса, пшеницы, ячменя, проса и сои — и сказал:

— Отныне вы не будете собирать, вы будете сеять.

Люди не поверили. Но через сто дней из земли выросли колосья, и голод отступил. Так Шэньнун стал первым земледельцем.

Но он не остановился. Он видел, как люди кашляют кровью, как у них гноятся раны, как они корчатся от болей в животе. И тогда он решил: попробует каждую траву, каждый корень, каждый гриб — чтобы узнать, что лечит, а что убивает.

Он ушёл в горы. Три года бродил по лесам и долинам. Каждый день срывал растение, жевал его и смотрел сквозь прозрачный живот, что происходит внутри. Если трава успокаивала боль в желудке — клал её в мешок справа. Если вызывала рвоту или жар — в мешок слева. Если убивала — падал и лежал, пока яд не выходил.

Он пробовал тысячу трав. И ещё тысячу. И ещё.

Некоторые растения дарили силу. Женьшень — жевал его корень, и ноги переставали уставать. Эфедра — от неё прояснялся ум, можно было говорить с духами. Имбирь — согревал в холодные ночи.

Но были и те, что едва не убили его.

Однажды он нашёл красивый красный гриб с белыми пятнами. Съел — и через минуту живот почернел, по венам побежала чёрная кровь. Он упал на землю и пролежал три дня, не дыша. Люди уже хотели похоронить его, но на четвёртый день он открыл глаза.

— Не ешьте этот гриб, — прошептал он. — Я запомнил его.

— Зачем ты мучаешь себя? — спросили люди.

— Если я не попробую, вы попробуете. И умрёте. Пусть лучше умру я.

Так он собрал триста шестьдесят пять лекарств — по числу дней в году. И записал их в книгу, которую назвали «Шэньнун бэньцао цзин» — «Канон корней и трав Божественного земледельца».5

Мо слушал, затаив дыхание.

— Значит, он создал медицину?

— Да, — кивнула Сюаньэ. — Но это не всё. Однажды он понял: среди трав нет той, что лечит от старости. Люди всё равно умирали — не от яда, не от болезни, а от времени.

Шэньнун опечалился. Он спросил у неба: «Почему я могу вылечить всё, кроме одного?»

Небо ответило громом. А потом с неба упала лиана с жёлтыми цветами. Шэньнун съел её — и вдруг почувствовал, что его кости стали лёгкими, как у птицы. Он поднялся в воздух и полетел к облакам.

— Это трава бессмертия! — закричали люди. — Он нашёл её!

Но Шэньнун не обрадовался. Он посмотрел вниз, на землю, где остались его ученики, его пашни, его больные, которых он не успел вылечить. И разжал пальцы. Лиана выскользнула и упала обратно на землю.

— Я не возьму её, — сказал он. — Бессмертие — не для того, кто лечит. Бессмертие для того, кто уже ничего не должен.

Он вернулся на землю и прожил ещё сто лет, уча людей отличать мяту от болиголова, полынь от чернобыльника. А когда умер, его тело не разложилось. Оно превратилось в гору, на которой до сих пор растут все лекарственные травы мира.

— Почему он отказался от бессмертия? — тихо спросил Мо.

Сюаньэ взяла из чашки сушёный корень имбиря и положила в рот.

— Потому что он был не богом, а человеком. А человек, который попробовал все яды мира, знает: вечная жизнь — это самый медленный яд. Она делает тебя равнодушным. Шэньнун не хотел быть равнодушным.

Она помолчала.

— Ты знаешь, что он умер, когда попробовал траву, которую не смог распознать? Это был маленький синий цветок на берегу ручья. Шэньнун улыбнулся, съел его, посмотрел на свои почерневшие кишки и сказал: «Вот и всё. Запомните этот цветок. Он называется "смерть земледельца"».

Мо опустил голову.

— Он знал, что это яд? — спросил он.

— Знал. Но если бы он не попробовал, кто-то другой мог бы съесть его по ошибке. Шэньнун ушёл, унося с собой последнюю отраву. Это и есть подвиг — не в том, чтобы выжить, а в том, чтобы умереть за других.

Сюаньэ поднялась, подошла к окну. За ним уже зажглись первые звёзды.

— Иди, Мо. Завтра я расскажу тебе о Хуан-ди — Жёлтом императоре, который победил хаос. А сегодня запомни: медицина родилась из боли одного человека. Каждое лекарство — это чья-то отравленная печень.

Мо поклонился и вышел. В его котомке лежал сухой лист мяты, который он сорвал у порога. Он поднёс его к носу и вдохнул запах — прохладный, горьковатый, живой.

— Спасибо тебе, Шэньнун, — прошептал он.

И звёзды над храмом оракулов замерцали ярче.

История четвертая, как Хуан-ди победил хаос и научил людей сражаться

В этот вечер храм оракулов был пуст. Даже черепаховые панцири молчали, не потрескивая на углях. Мо сидел на своей обычной циновке и ждал.