Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой. Часть 2

Полковник фон Штаубе, после испытаний, уже мысленно готовился стать генералом от кавалерии, а майор Левенберг, подумывал о полковничьих галунах и выходе в отставку с хорошим пансионом, ведь его кадеты показывали самые лучшие результаты в учёбе. А вот с дисциплиной было не очень. Как докладывал Кригс, — «Имеется подозрение, господин майор, что часть кадетов, появляется в казарме только к утру, что может повлиять на сам процесс обучения. Выставленные караулы не могут задержать нарушителей, уж больно ловки канальи, уходят от караулов в считанные мгновения». И думалось господину майору, что один кадет, это делает постоянно, подавая плохой пример другим, следовательно, хорошо учим молодёжь – не попадается в засады. Но с другой стороны, весна, живительные силы природы, красивые девушки Копенгагена… Эх. На обучаемость не влияет, ну и ладно, пусть милуются, они же не кадеты основных курсов, они парни нюхавшие порох, имеющие ранения и опыт боевых действий. Им можно и отступить от некоторых пунктов устава.

Карл был немного огорчён, тем фактом, что встречаться с Хелен стало немного сложно, ведь фрау Хельга, вернулась от родни и занялась своими привычными делами в доме. Так что с Хелен приходилось встречаться либо под чутким присмотром, либо уходить гулять по городу или кататься в коляске по окрестностям в поисках приличного сеновала. Зато девушка посетила несколько кофеен, куда она не могла заходить по причине стеснения в средствах, но Карл баловал свою возлюбленную лучшими образцами городских кондитеров.

— Моя жемчужинка, выбирай всё, что тебе понравится, и ещё давай домой возьмём, маму побалуем, — приговаривал Карл, подбадривая стесняющуюся Хелен.

— Карл, но это же так дорого?

— Любовь моя, не дороже денег. Так получилось, что содержание мне платят как из казны моего добрейшего герцога, так и из казны добрейшего брата его, Антона Ульриха. А куда мне тратить деньги? Мне хватает и на слугу Томаса и на Хаймулю, а потом куда девать такую кучу серебра? Вот я тебя и балую, сладкими пирожными, кофе и всем остальным, — при этом Карл произнёс это почти шепотом, почти на ушко, с золотой сережкой. Как однажды сказал влюблённый Карл, — «Эти серёжки тебе на память о совместно проведенном времени».

— Карл. А как ты смотришь на наше дальнейшее будущее, я в Дании, а ты будешь в России? Как мы будем жить дальше, Карл? – Поинтересовалась как-то на прогулке Хелен, задав самый главный женский вопрос, всех времен и народов.

— Милая моя Хелен, я уже давно продумал план, хороший план, как Юлий Цезарь или Ганнибал. Суть его проста как удар хлыста. Я заканчиваю учебу, мы с тобой совершаем помолвку, я еду в Россию, выкупаю дом в Санкт-Петербурге и, после летней компании, возвращаюсь за тобой, моё обожание. Там в столице России, мы идём под венец в Лютеранской кирхе, а дальше живём долго и счастливо. Вот и весь план.

— Карл, а если я не соглашусь, — немного хихикая, возразила Хелен, — а если мама и папа будут против брака? Что тогда? – И она подмигнула Карлу, сузив свои большие глаза и улыбаясь своей очаровательной улыбкой.

— А тогда, я приеду и увезу тебя сам, «скраду», как говорят казаки. – На полном серьёзе ответил Карл.

— Милый, не надо меня красть, я тебя сама украду, всё-таки я дочь капитана, почти что пирата. – И Карл получил долгий поцелуй в губы, сладкий и возбуждающий как лучшее вино с берегов Рейна.

— Тогда мы украдём друг друга, моё сокровище.

Хайман, только посмотрел на голубков и облизался своим языком, убирая следы крема от пирожного со своего носа. Вот что значит любовное воркование в лучшей кондитерской города.

В очередное воскресенье, в кирхе, куда многие кадеты стали прилежно захаживать, Карл, как и основная масса военных, выискивал глазами свою возлюбленную. Он увидел её сразу, он не мог не увидеть, он сперва её почувствовал, всей душой почувствовал, спинным мозгом почувствовал, как она прошла в сопровождении фрау Хельги в храм и заняла место в третьем ряду правого крыла, где в основном молились дворяне и зажиточные горожане. Хелен расправила своё голубое платье, поправила чепец, так, что бы можно было посматривать украдкой на Карла и, взяв псалтырь в руки, поднесла его к своему лицу, как будто она усердного его читает и повернув свою очаровательную головку в лево, подмигнула Карлу. За что тут же получила лёгкий кивок головой и улыбку возлюбленного. Через пару мгновений, он услышал в голове её голос.

— Как я рада тебя видеть Карл. Я соскучилась, Карл.

— А я ещё больше рад тебя видеть, любовь моя. Но я соскучился без тебя ещё больше.

— Такого не может быть, мы с тобой скучаем одинаково.

— Может, но я тебя больше и тяжелее, значит и со скученность у меня больше, шире и тяжелее.

— Карл, мы сегодня пойдём гулять?

— Обязательно, любовь моя. У меня сегодня для тебя будет маленький сюрприз.

— Карл. Сюрприз должен быть большой, ты же больше, шире и тяжелее.

— Этот сюрприз будет маленький и приятный.

— Карл, не смеши меня, мы же в церкви. Твой сюрприз всегда был для меня большим и приятным. Хи-хи. «Und Gott sprach zu ihnen: Seid fruchtbar und vermehrt euch und füllt die Erde» — нравоучительно процитировала Хелен.

— Ох, Хелен, не перепутай молитвы.

— В случае чего ты мне их напомнишь Карл, но не тут и не сейчас.

На этом, разговор произнесённый без единого звука, был прерван звуками органа, и под куполом кирхи пронеслись первые слова совместного песнопения пятидесятого псалма, — «Erbarme dich meiner, Gott, nach deiner großen Barmherzigkeit ……»

Конечно же, после службы Хелен была отпущена фрау Хельгой, погулять с молодым человеком в город Копенгаген, под весеннее солнце, под взгляды горожан и общественный присмотр местных старушек.

Они отошли от храма практически на целый квартал, воркуя друг другу на ушко, всякие любовные признания, пока Карл, не остановился, развернул за плечи Хелен к себе лицом, и взяв её руки в свои, наклонился к ней и тихо произнёс, — Хелен, а давай мы сегодня обручимся? Пока не далеко ушли от кирхи.

— Карл, ты что, серьёзно?

— Абсолютно серьёзно Хелен. Мы любим друг друга, чего тянуть, я же военный, всё может случиться в моей жизни. Решайся.

— Я боюсь Карл, а вдруг мама будет против помолвки, а папа так и вообще не знает сам неизвестно где. Но я люблю тебя Карл, поэтому я согласна. Пойдём быстрее к пастору, объявим о помолвке и получим благословение. – Быстро проговорила Хелен, боясь спугнуть момент, боясь, что кто-то передумает, или найдутся какие либо обстоятельства, как всегда неожиданно. Всё это она проговорила, с любовью смотря в глаза Карла, снизу вверх, чуть привстав на цыпочки, потом перевела свой взгляд на руки своего жениха, в коих покоились её маленькие ручки, обвитые мозолистым ладоням Карла и прижалась к нему всем телом.

— Благословляю вас дети мои, — перекрестил местный пастор Карла и Хелен, — готовьтесь к венчанию, соблюдайте заповеди и в скорости я надеюсь совершить обряд. – Так буднично, местный пастор благословил молодых, после чего отпустил их с Богом и устало уселся в своё кресло. Это была пятая пара за сегодняшний день, объявившая о помолвке. Как посоветовал пробст Копенгагена, — «Не препятствуйте, кто мы по сравнению с Его волей?»

— Мама, мама! – Хелен влетела в свой дом как метеор, — Посмотри, — И продемонстрировала фрау Хельге золотое колечко с камнем, которое было одето на безымянном пальце левой руки в стенах храма Божьего.

— Хелен! Что это? Откуда?

— Мама, ты что, не понимаешь? Мы с Карлом обручились, и пастор нас благословил, теперь мы официальные жених и невеста, — подпрыгивая на месте от нетерпения и прихлопывая в ладошки, прощебетала Хелен.

На пороге дома стоял Карл, с довольным лицом, обвешенный корзинами на руках из которых торчали горлышки бутылок и различная снедь, вкусно пахнущая и соблазнительная на вид.

— Господи помилуй. – Только и произнесла фрау Хельга, ноги её подкосились, и она села на мягкий стул и заплакала, сама не зная от чего, то ли от радости, то ли от печали. Скорее от радости, от нежданной радости. Засиделась Хелен в девицах.

Колечко с бриллиантом, было изготовлено в Неаполе, в мастерской неаполитанского ювелира Андре Тукарно, веселого человека средних лет, с открытым загорелым лицом, с умелыми руками и неповторим чувством прекрасного, как у всех художников и скульпторов Италии. «Берем кусок золота и убираем лишнее, бросаем горсть камней, вот и получается шедевр. Всё просто» — Это был девиз и поговорка Андре.

По дороге из Амстердама в Гамбург, где в Амстердаме Андре совершил пару сделок по приобретению камней, для своей мастерской, он не на долго задержался в Копенгагене у своего компаньона, выставив за одно на продажу несколько изделий собственноручного изготовления. Звёзды сошлись таким образом, что именно в этот день, Карл и Хелен посетили ювелирный салон. Сам Андре представил коллекцию своих работ, и Карл с Хелен выбрали изящное колечко с бриллиантом в окружении маленьких сапфиров и аметистов. Андре опытным взглядом определил, по какому случаю приобретается колечко и сделал скидку на молодость жениха и красоту невесты. Карлу стало как-то тепло на душе, от того, что колечко ему продавал сам мастер, аж из самого Неаполя. Карл не торгуясь, получил скидку, не смотря на то, что его кошель разбух от неистраченного жалования.

Примерив колечко, Хелен шмыгнула носиком и чуть не расплакалась, оно было великовато.

— Сеньорита, не стоит печалиться от такого пустяка. Позвольте, я измерю ваш прекрасный пальчик и, через десяток минут всё будет в порядке. – Андре щёлкнул пальцами, и помощники компаньона измерили пальчик Хелен.

Через десяток минут ей примерили колечко, которое ей было в самый раз. – Вот так сеньорита Хелен, теперь ваша ручка будет неотразима, — улыбнулся ей Андре и по-дружески подмигнул Карлу. А уже в кирхе, свободной от прихожан, Карл надел на пальчик Хелен колечко, в знак вечной любви и верности.

Осталось только пойти на базар и в лавки, где закупиться продуктами и вином на стол. Карл не собирался упустить возможность и поторговаться за каждый талер. Но торговаться ему не пришлось, Хелен всё выбирала сама, и торговалась сама, Карл только выполнял функции грузчика и разносчика. На городском рынке её все знали, она часто захаживала туда за покупками. Хелен несколько раз демонстрировала, как бы случайно своё колечко, и торговки с рынка глядя на Карла складывали в уме два и два, в душе радуясь за свою постоянную клиентку. Но в винном погребке, царстве мужского самолюбия, Карл отвёл душу, тут Хелен была ему не ровня. Опыта и вкуса в вине, у Карла было на троих.

Отметили помолвку, в маленьком, уже семейном кругу. Фрау Хельга, после третьего бокала вина, сославшись на то, что устала за день, отправилась в свою комнату, оставив молодых наедине. Молодые через некоторое время, дав маме уснуть, переместились в спальню Хелен, где тоже остались наедине, и где, не гася свечу Хелен изучала отметины войны на теле Карла, водя по ним своим пальчиком, непременно потом целуя борозды и шрамы на теле. В перерыве между изучением, любовь брала своё. Старались всё делать тише, чтобы не тревожить маму. Но фрау Хельга не спала, она радовалась за дочь, что ей достался такой видный жених, приближённый к императорскому двору, под присмотром такого замечательного, деликатного пса. «Пусть милуются, теперь можно», — засыпала со слезой на щеке фрау Хельга, под ритмичный скрип кровати в спальне Хелен.

— Стой солдат! Не дёргайся, а не то я проткну тебя штыком, окружайте его братцы, не дайте уйти. – Командовал сержант городского патруля, обнаружив на темной улице города высокого солдата, бредущего по темным улицам, явно навеселе и задумчиво считавшего звезды над шпилями Копенгагена.

— Эй-эй. Осторожнее парни, да не тыкайте в меня штыками, а не то кафтан попортите, мне тогда сержант голову оторвет, — посоветовал Карл солдатам патруля, косясь на штыки ружей чуть ли не упиравшихся ему в грудь.

Кадет Мюнхгаузен, возвращался во дворец, в академию, в свою казарму. Ночью, от своей невесты Хелен и находясь в состоянии лёгкого блаженства и мечтаний, забыл про патрули, про соблюдение осторожности, про маскировку и разведку. Забыл про все свои навыки лихого разведчика под чарами своей невесты.

— Так, солдатик, без разговорчиков, тут караулка недалеко, сейчас мы тебя доставим к господину лейтенанту, а поутру, получишь свои десять плетей, как самоходчик и нарушитель дисциплины. А ежели, господин комендант пожелает, то и добавят ещё с десяток горяченьких.

— Ладно, ладно, веди, буду смирно себя вести, твоих «горяченьких» ждать. – Ответил Карл и, повинуясь направленному на него штыку, потопал в окружении четырёх солдат патруля в караулку. Хайман в это время, неотступно следовал за ним, складывая в своей голове различные планы побега.

Караулка находилась недалеко от места поимки кадета Мюнхгаузена. Был это обыкновенный двухэтажный дом, зажатый между соседними однотипными домами с покатыми черепичными крышами. На первом этаже, располагалась караулка, а на втором кабинет лейтенанта и канцелярия одновременно, с диваном, на котором его благородие изволило спать, повесив всю службу на плечи сержанта. Сразу поднявшись по тёмной лестнице на второй этаж, сержант постучал в дверь и деликатно, прокашлявшись, произнёс, – Господин лейтенант, мы тут самоходчика поймали.

— Какого ещё самоходчика, отстань от меня дурень. – Затем возникла тишина, кто-то за дверью завозился, чертыхаясь на все лады, — Самоходчика? Так что ты стоишь дубина, заводи своего самоходчика. — Сержант толкнул дверь рукой, а второй затолкнул Карла в темную комнату, именуемой в армии канцелярией. Перелетев порог кабинета от сильного толчка в спину, Карл врезался во что-то мягкое, которое оказалось лейтенантом, вставшего с дивана. Карл своим весом снёс того к стене не дав офицеру возможность зажечь свечу. Загрохотал упавший на пол стул, рядом грохнулся подсвечник со свечой, а под плечом Карла на стену стекало мягкое тело лейтенанта. Моментально, на одних инстинктах, выработанных на войне, Карл схватил крепкий деревянный стул, и с размаха, как мужик дубиной, приложил им сержанта, от чего он вылетел обратно за дверь, сметая с порога своих товарищей. После чего, не обращая внимание на ругательства и проклятия сержанта и громких стонов лейтенанта, со всего маху запустил стул в окно, разбив раму и выбив стекло, осыпавшееся на улицу стекольным звоном. Перезвон стоял знатный, в тишине ночи стекло раскалывалось о мостовую, как недописанная симфония для литавр, сопровождаемая свистками караульных, солдатской матерщиной и лязгом взводимый курков. Карл чуть пригнувшись, прямо с места прыгнул рыбкой в разбитое окно, придерживая рукой треуголку, — казённую, между прочим. Совершив кульбит, приземлившись на мостовой и перекатившись в сторону по разбитому стеклу, он вскочил на ноги и, перемахнув через ближайший забор, дворами и огородами, петляя как заяц, помчался к заветному забору академии, выдерживая генеральный курс на север города.

Очухавшиеся солдаты, толпой, с матюгами, полезли на улицу, мешая друг другу в проёме дверей. Но случилось то, о чём потом переговаривался ещё целый год весь Копенгаген. На первого же появившегося в дверном проёме солдата набросился страшный пёс, который зарычал у самого горла смельчака и защёлкал зубами, обрызгивая кафтан липкой слюной. Солдат, увидев у своего горла клыки и почувствовав их холод, а так же сверкающие в отражении луны глаза, сомлел и стал валиться назад, создавая толчею. Его сослуживцы, увидев большого пса и падающего товарища, поспешили обратно, крича что-то несуразное и создав очередную свалку в дверном проеме. Втащив за воротник своего сомлевшего смельчака, бывшего без сознания обратно в караулку, они забаррикадировали дверь, и сидели тише воды, боясь даже дышать, наведя стволы ружей на дверь, постоянно крестясь и читая про себя молитвы, ну кто знал, конечно. Просыпалась улица, просыпался город. Утром уже весь город знал, что на караул в южной части города напал оборотень, который был в облике солдата. Полковник, выслушав лейтенанта рано утром, поинтересовался, а как он выглядел тот оборотень. На что лейтенант, не моргнув глазом сообщил, — высокий, с волчьей головой с большими зубами и в форме солдата Датской кавалерии, господин полковник. Да и вообще было темно, ничего не разглядеть. Он специально не дал мне свечу зажечь. Ведь известно с древних времен, что оборотни боятся света.

— Кавалерии говоришь, оборотень говоришь, ну-ну. Свободен. – После чего полковник прошёлся по кабинету, сел в кресло и, закрыв глаза, вспоминал недавний разговор с полковником фон Штаубе, о том, что в академии проходит курс обучения кадет, родом из Саксонии, служит кадет в России, а оплачивает его учёбу герцог Брауншвейгский. Так вот при нём находится северный волк, выдающий себя за охотничью собаку. И этот волк, который собака, вхож к Его величеству, и время от времени составляет ему компанию на охоте, и иногда подъедается у Штаубе, чуть ли не дома. Надо навестить Штаубе, старого приятеля, вина выпить, с собачкой познакомиться. Ведь полковник тоже большой любитель охоты.

— Кадет Мюнхгаузен, а что это у вас руки порезаны и на лице ссадины? – Поинтересовался утром на построении, фельдфебель Кригс.

— Вечером на конюшне поскользнулся в темноте, когда проведал Маркиза, господин фельдфебель, — не моргнув глазом, и сделав уставное ответственное лицо, ответил Карл, выпятив грудь колесом.

По строю прошлись смешки. Треть кадетов вчера вернулись к полуночи, преодолев забор, только Карл вернулся под утро, лег спать, не успев поведать о своих приключениях. Но лицо и руки говорили, что он провёл лихую ноченьку, в борьбе с какой ни будь особой. Маркизой например, или баронессой, о помолвке ещё никто не знал. А утром друзья окружили его, и он им рассказал, что его арестовал патруль, но он сбежал в окно, прыгнув со второго этажа, после того как отметил помолвку с Хелен и фрау Хельгой.

— Поскользнулся, говоришь об досочки поцарапался, на ногах не удержался. А ну-ка дыхни. – Кригс приблизился к Карлу и понюхал его дыхание. – Да нет, не пил, но глаза то шальные.

— Чуть-чуть, господин фельдфебель, да и то днём. – Согласился с Кригсом кадет Мюнхгаузен.

— Ну раз господа кадеты не могут стоять на ногах после трёх бокалов, я вам устрою марш по лесу. Вы хоть и кавалерия, но пешком ходить надо уметь. Да и по плану у нас предусмотрен пеший марш.

Три часа полуэскадрон кирасир, под присмотром Кригса, проводил учения в лесу за полигоном. Три часа господа кадеты учились лазать по деревьям, высматривать врага, определять направление в лесу, прятаться за деревьями, маскироваться и разжигать огонь в ямках. Как заявил Даниил Гротте, сидя под деревом на привале, — «После такого похода, я спокойно могу поехать в Британские колонии в Северную Америку и быть там индейским вождём с дипломом Датской военной академии».

Колонна кадетов медленно возвращалась во дворец, предвкушая обед и небольшой отдых, однако, не доходя до плаца их встретил посыльный на взмыленном коне и передал приказ строится на плацу и ждать распоряжений. Что дисциплинированный Кригс и сделал, повернув колонну к дворцу, где уже строились другие кадеты ускоренных курсов.

На плацу, перед кадетами стояли фон Штаубе с офицерами академии и лейтенант гарнизона Копенгагена, в сопровождении знакомого Карлу пехотного сержанта. Непоседливый барон сразу догадался, что это прибыли по его душу. Тремя сутками ареста, дело, судя по всему, не ограничится.

— Карл, а к тебе кажется гости, — тихо проговорил Август Бисмарк, который как и все друзья знал о приключениях друга в городе.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — ответил Карл в полголоса.

Бог не выдал, а свинья вообще осталась голодной. Сержанты командовали, а шеренги делали два шага вперед, лейтенант и сержант из городского гарнизона осматривали кадетов в надежде отыскать ночного возмутителя спокойствия, так шустро покинувшего караулку через окно. На второй шеренге кадетов, лейтенант понял, что в него пока не плюют и не вызывают на дуэль, кинув тяжелую крагу в лицо, только потому что кадеты понимают, что он на службе. Сержант уже вообще потерял связь с реальностью, потому что кадеты, дворяне почти со всей Европы, не просто корчили ему рожицы, но строили такие гримасы, на который читалось одно – «Ты труп».

— Лейтенант, ваш беглец наверняка должен был быть поцарапанный, — осколки стекла, высота, булыжники, всё это должно было оставить следы на руках и лице нарушителя спокойствия. Верно же? – Задал вопрос лейтенанту, фон Штаубе.

— Да, да, господин полковник, должны быть следы, царапины там всякие, — осторожно согласился офицер с полковником.

Правда никто не додумался предлагать господам кадетам снимать кафтаны и камзолы, так можно было и до международного скандала дойти, а вызовы получить пачками. Но пройдясь вдоль шеренг, никто под описание не подходил. Все кадеты как на подбор были высокими, широкоплечими, некоторые имели порезы от бритвы на лице и всё. Но когда очередь дошла до кадетов кирасир, то тут оказались в замешательстве все, начиная с фон Штаубе, до лейтенанта и сержанта.

Кирасиры предстали перед своим командованием в полной красе. Перед взором командование предстояла только что выведенная из учебного боя часть, ухмыляющаяся и с таким взглядом, от которого даже у врагов кровь должна стыть в жилах. Головорезы Кригса, сжимали в своих руках цевьё ружей, неуставные ухмылки и жесткие взгляды, как взгляд в прицел, провожали проверяющих. Даже фон Штаубе и Левенбергу стало немного не по себе.

Абсолютно все высокие, абсолютно все широкие, абсолютно у всех злые лица, от того, что задерживается их обед и, абсолютно все с царапинами и ссадинами на лицах и руках. А некоторые и с синяками на щеках и скулах. В помятых кафтанах, с прорехами от острых сучков, в мятых треуголках и грязных сапогах. Лейтенант сразу сообразил, что он никого не узнает. Никогда. Только сейчас в его голове вспыхнула единственная здравая мысль за день, мысль ему говорила, что перед ним стоят не просто кадеты, а дворяне, которые через месяц, оденут свою офицерскую форму, и никакая сила на свете не удержит их от того, чтобы не кинуть в лицо лейтенанта перчатку. Повод? Да сколько угодно. Вплоть до того, что плохо посмотрел. От этой мысли лейтенанту стало жарко. Он ускорил шаг и, пройдя вдоль шеренги, развернувшись доложил полковнику, что он никогда никого не видел, тем более в темноте, да и вообще он просит прощения за беспокойство, всех он уважает и приглашает в гости распить вина, в любое время, когда кадеты будут свободны.

Сержант, следуя за своим лейтенантом, в последний раз повернулся к шеренгам и на левом фланге, увидел два серых глаза, волчий оскал и крупные белые клыки. Ужас пробрал его до печёнок, лицо побледнело, в ушах набилась вата, а собственная рука три раза перекрестила его, под сразу вспомнившиеся молитвы, — «Господи! Спаси и сохрани».

Процессия удалилась с плаца, а фельдфебель Кригс, посматривал на шеренги кадетов и качался с каблука на пятку. С тяжелым взором, держа руки за спиной, с ехидной улыбкой, охватывающей строй кадетов одним взглядом, так, как это умеют делать все фельдфебели мира, внятно и не сильно громко произнёс, — «Теперь, олухи Царя Небесного, вас даже родная мать не узнает, только я один, смогу сразу вас узнать и определить, — кто есть, кто». — Повернув голову и взглянув на левый фланг строя, так же сказал, — «Ну и ты тоже».

У Кригса были свои источники в комендатуре города, а сержантская почта работает без перерывов и отдыха. А опыта и смекалки в вопросах обведения вокруг пальца офицеров, хватит на десяток умных кадетов.

Хайман, облизался и улыбнулся Кригсу. Два сапога пара.

Санкт-Петербург приходил в себя после длинной зимы. Ручейки талого снега пробивали себе тропинки по мостовым города, стекая в Неву и наполняя её водой. По самой реке плыли льдины, как заблудшие в морском тумане корабли, переливаясь белизной на солнечном свете весеннего светила. Горожане, пережившие лютые морозы и занесенные снежными вьюгами улицы, радовались каждому лучику солнца, подставляя под весеннее тепло свои лица. Казённые строения, к которым были отнесены и царский дворец, вместе с Петропавловской крепостью и полковыми казармами и городками, получали свою долю солнечного света, переливаясь белым облицовочным камнем и синими стенами, принимавшие новый, весенний вид, после снежной и мрачной северной зимы.

В Семёновской слободе, в трактире «У Капеллана», гвардейцы уже в который раз собирались отведать свежевыловленную рыбу, запечённую на углях, подаваемую на блюде в окружении запечённой репы. Просто, вкусно и полезно, и не располагает к чревоугодию, греху, сопутствующему сразу после великого поста и Светлой Пасхи. Офицеры трапезничали не торопясь, смакуя каждый кусочек белого мяса, сдобренного сливочным соусом.

Майор лейб-гвардии Семёновского полка, Сухонов Владислав Борисович, получив во временное командование батальон, приказом императрицы был оставлен командовать этим же батальоном, но уже на постоянной основе, ну а за отличие в летней прошлогодней компании, второй строкой этого же указа и получил звание майора гвардии, что в обычной армии приравнивалось к полковнику. Сформировав свой батальон из офицеров, отличившихся в прошлогодней компании, он с самого начала нового года готовил свой батальон к кровавым сражениям в Бессарабии.