Офицер. Право на измену

— А если плевать на права?

— Тогда будет больно. Всем.

— Уже больно.

Она протянула здоровую руку, коснулась моего лица. Ладонь тёплая, пальцы чуть шершавые. Провела по щеке, по скуле, остановилась на подбородке.

— Какой же ты... — прошептала она.

— Какой?

— Настоящий. Слишком настоящий для этого мира, где все врут и притворяются. Таким, как ты, трудно жить. И трудно с такими, как ты.

— Это плохо?

— Это страшно. Потому что рядом с тобой невозможно притворяться. А я привыкла. Я два года притворялась, что живу, что мне не больно, что всё хорошо. А ты пришёл — и сломал эту стену.

Она убрала руку. Отвернулась, отошла к кровати, села на край.

— Уходи, Волков. Пожалуйста. Пока я не сделала глупость. Пока мы оба не сделали.

Я подошёл. Сел рядом. Взял её руку — здоровую, сжал в своих ладонях.

— Варя...

— Не надо. Не говори ничего. Просто уйди.

— Я не могу.

— Должен.

— Я ничего никому не должен. Кроме Дашки. И то — не знаю, что я ей должен, кроме любви. А любовь у меня теперь... — я запнулся. — Она разрывается. На две части. И я не знаю, как сделать, чтобы никого не убило.

Она подняла на меня глаза. В них блестели слёзы.

— Уже убило, Миша. Твою жену уже убило. Ты понимаешь? Она сейчас дома, одна, и умирает от боли. А мы тут сидим, держимся за руки, и делаем вид, что ничего не происходит.

Я отпустил её руку. Встал.

— Ты права, — сказал я. — Как всегда, права.

— Иди. И не возвращайся. Пока не решишь, что тебе нужно. По-настоящему. Не на словах, не в мыслях, а в жизни.

— А если решу?

— Тогда приходи. Я буду ждать. Но только если решишь окончательно. Без вариантов.

Я посмотрел на неё в последний раз. Запомнил каждую черту — выгоревшие брови, тонкую шею, забинтованную руку, слёзы, которые она не вытирала.

Вышел в коридор. Прошёл мимо поста медсестры, мимо очереди в процедурную, мимо мужика с цветами, который нёс их своей женщине. Спустился по лестнице, вышел на улицу.

Моросил дождь. Холодный, октябрьский, противный. Я стоял под козырьком подъезда, смотрел на серое небо и курил, хотя врачи запрещали, хотя лёгкие уже болели.

Миха ждал в машине. Увидел меня, завозился, застучал хвостом по сиденью.

Я сел за руль, посмотрел на пса в зеркало заднего вида.

— Ну что, брат, — сказал я. — Домой? Или куда?

Миха гавкнул. Я не понял, что он имел в виду. Может, домой. Может, куда угодно, лишь бы со мной.

Я завёл мотор и поехал.

К Алёне. К дому. К тому, что осталось от нашей семьи.

Потому что бежать нельзя. Потому, что. если я сейчас сбегу — никогда себе не прощу.

Потому что надо смотреть в глаза тому, что натворил.

Даже если эти глаза полны слёз и ненависти.

Глава 7. Михаил

Я открыл дверь своим ключом в одиннадцатом часу вечера.

В квартире было темно. Только на кухне горел свет, и оттуда доносился звук работающего телевизора — тихо, почти на минимуме. Алёна всегда так делала, когда не могла уснуть. Включала фон, чтобы заглушить тишину.

Миха проскользнул внутрь первым, принюхался и, виновато опустив голову, поплёлся на своё место в прихожей. Он чувствовал напряжение лучше любого барометра.

Я снял куртку, повесил на крючок. Прошёл вглубь квартиры. Заглянул в детскую — Дашка спала, раскинув руки, обняв плюшевого зайца. Дышала ровно, спокойно. Значит, не слышала вчерашнего. Или слышала, но уже забыла. Дети умеют забывать плохое. Жаль, что взрослые разучились.

На кухне Алёна сидела за столом с чашкой остывшего чая. Перед ней лежал Дашкин рисунок — тот самый, с женщиной. Развёрнутый, расправленный, будто его рассматривали часами.

Она не обернулась на мои шаги.

— Пришёл, — сказала она в пустоту. Голос ровный, без интонаций. Таким голосом говорят с чужими людьми в очереди. — А я уж думала, ты там и останешься. У неё.

— Я ночевал в части.

— В части. — Она усмехнулась. — Конечно. А днём где был? Тоже в части?

Я молчал. Не умел врать, когда она смотрела так. Не на меня — сквозь меня.

— В госпитале, — сказал я. — Варвара ранена. На учениях.

— Варвара. — Алёна повернулась наконец. Глаза сухие, красные, с тёмными кругами. Не спала всю ночь. — Красивое имя. Она красивая?

— Алён...

— Ответь. Я хочу знать. Она красивая?

— Красивая, — сказал я тихо. — Но дело не в этом.

— А в чём? В чём дело, Михаил? Объясни мне. Я восемь лет ждала тебя из командировок, рожала в одиночку, ночами не спала, когда Дашка болела. Я всё прощала — твоё молчание, твоё равнодушие, твою вечную усталость от меня. Я думала: он военный, у него работа тяжёлая, ему трудно. Я придумывала оправдания. А ты... ты просто ждал другую.

— Я не ждал. Всё случилось...

— Что случилось? — перебила она, вставая. — Что именно у вас случилось? Трахались вы уже или только собираетесь?

— Алёна!

— Что «Алёна»? Я хочу знать правду! Всю! Ты мне должен, Волков! После восьми лет брака ты мне должен хотя бы это!

Она кричала. Впервые за всё время — кричала. Не тихо, не сдержанно, не по-библиотечному. Громко, навзрыд, срывая голос.

Из детской донёсся шорох. Я перевёл дыхание, понизил голос:

— Дашку разбудишь.

— А мне плевать! — заорала она ещё громче. — Пусть слышит! Пусть знает, какой у неё папа! Пусть не обманывается, как я!

— Алёна, прекрати!

— Не указывай мне! — она шагнула ко мне, встала вплотную. Маленькая, худенькая, в старом халате, но глаза горят таким огнём, что я невольно отступил. — Ты мне не муж! Ты — чужой человек, который восемь лет притворялся! Который делал вид, что любит! А сам только и ждал, когда появится та, ради которой он оживёт!

— Это неправда.

— Правда! — она ткнула пальцем в рисунок на столе. — Даже Дашка увидела! Ребёнок увидел то, чего я, дура, не замечала! Что тебя здесь нет! Что ты уже ушёл! Что мы для тебя — клетка, обуза, обязанность!

— Ты не обязанность.

— А кто? Кто я для тебя, Михаил? Скажи честно, хоть раз в жизни скажи правду!

Я смотрел на неё и не узнавал. Восемь лет тихая, покладистая, терпеливая Алёна превратилась в разъярённую львицу. Или не превратилась — просто наконец показала то, что прятала все эти годы.

— Ты мать моего ребёнка, — сказал я. — Ты человек, которого я...

— Кого ты что? — перебила она. — Любишь? Ну скажи. Скажи, что любишь. Может, я поверю.

Я молчал. Потому что не мог сказать. Потому что врать ей в глаза — выше моих сил.

— Не можешь, — кивнула она. — И не надо. Не надо лгать. Я устала от лжи.

Она отошла к окну, обхватила себя руками. За окном моросил дождь, стёкла текли мутными потоками.

— Расскажи мне о ней, — сказала она тише. — Я хочу понять. Что в ней такого, чего нет во мне?

Я подошёл, встал у неё за спиной. Не касаясь. Боясь коснуться.

— Она другая, — начал я медленно. — Не лучше, не хуже — другая. Она понимает мою работу. Не потому, что терпит, как ты, а потому что сама часть этого мира. Она знает, что такое риск, что такое смерть. Она не боится собак, не боится грязи, не боится правды.

— А я боюсь? — Алёна обернулась. — Я, по-твоему, трусиха?

— Ты боишься жизни, Алён. Ты прячешься в библиотеке, в книгах, в уюте. Ты хочешь, чтобы мир был тихим и безопасным. А я — нет. Я не могу быть тихим и безопасным. Я воин. Я волк. Мне нужна охота, риск, адреналин. А дома меня ждёт клетка.

— Клетка? — Голос её дрогнул. — Наш дом — клетка?

— Для меня — да. Прости. Я не хотел тебе говорить, но ты спросила. Ты спросила правду — получай.

Она отшатнулась, будто я ударил её. Слёзы брызнули из глаз, но она не закрыла лицо, смотрела на меня в упор.

— Значит, все эти годы... ты просто терпел? Жил со мной, потому что надо? Потому что Дашка? Потому что женился — и надо досидеть до конца?

— Я не терпел. Я любил тебя. Правда любил. Но это была другая любовь — спокойная, тёплая, как печка. А сейчас... сейчас я не знаю. Я сам себя не понимаю.

— Оч-чень удобно, — протянула она сквозь слёзы. — Не понимает он. А мы, значит, жди, пока он разберётся? Я, Дашка, наша семья — ждите, пока папа поймёт, чего хочет?

— Я не прошу ждать.

— А что ты просишь? Чего ты хочешь от меня?

Я молчал. Потому что не знал ответа. Чего я хочу? Чтобы она поняла? Простила? Отпустила? Приняла обратно?

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал я наконец. — Чтобы Дашка была счастлива. Даже если без меня.

— Без тебя, — повторила она горько. — Легко тебе говорить. А Дашка? Она будет счастлива без отца?

— Я не уйду из её жизни.

— А из моей уйдёшь? — Она смотрела в глаза, не мигая. — Уйдёшь к ней?

— Я не знаю.

— Знаешь. Ты всё знаешь, Волков. Ты просто боишься признаться. Себе боишься.

Она подошла к плите, нажала кнопку чайника. Руки дрожали, но движения были чёткими, будто она выполняла привычный ритуал, чтобы успокоиться.

— Я думала всю ночь, — заговорила она, стоя ко мне спиной. — Думала, как жить дальше. Что делать. Вариантов, знаешь, не так много.

— Алён...

— Дай сказать. — Она обернулась, подняла руку. — Я имею право высказаться. Восемь лет молчала — теперь скажу.

Я кивнул. Села на табурет. Она оперлась о стол, глядя на меня сверху вниз.

— Первый вариант: я делаю вид, что ничего не случилось. Ты забываешь эту свою Варвару, возвращаешься в семью, и мы живём дальше. Как жили. Только ты стараешься быть внимательнее, а я стараюсь забыть, что ты в меня не влюблён. — Она помолчала. — Вариант для слабых. Я не хочу быть слабой.

Я молчал.

— Второй вариант: ты уходишь. Прямо сейчас. К ней, к кому угодно. Мы разводимся, ты видишь Дашку по выходным, платишь алименты. И я начинаю новую жизнь. Без тебя.

— А третий?

— Третий? — она усмехнулась. — Третий — это война. Я борюсь за тебя. За нашу семью. Я становлюсь такой, какой ты хочешь меня видеть — смелой, рискующей, дикой. Я лезу в твою жизнь, в твою работу, я доказываю, что я лучше. Вариант для дуры. Потому что нельзя заставить человека любить. Можно только заставить страдать.

Чайник закипел и щёлкнул, отключаясь. Алёна не двинулась с места.

— Я не хочу воевать, Михаил. Я устала. Устала ждать, устала терпеть, устала быть удобной. Если я для тебя клетка — лети. Я открою дверь.

Она сказала это так просто, так обыденно, будто речь шла о том, вынести мусор или купить хлеба. А у меня внутри всё оборвалось.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушёл?

— А ты правда хочешь остаться?

Мы смотрели друг на друга. Восемь лет брака, общая дочь, общее прошлое — и такая пропасть, что не перешагнуть.

— Я не знаю, чего хочу, — сказал я. — Я запутался.

— Разбирайся. Только не здесь. — Она взяла с вешалки мою куртку, протянула мне. — Иди. Разберись в себе. А когда поймёшь — приходи. Если захочешь. Если нет — не приходи.

— Алёна, ночь на дворе.

— А мне плевать. — В глазах её мелькнуло что-то похожее на торжество. — Ты хотел правды? Ты её получил. Теперь живи с ней. Иди.

Я взял куртку. Надел. Прошёл в прихожую. Миха поднял голову, заскулил — он понял, что происходит.

— Миха остаётся, — сказала Алёна из кухни. — Он тоже часть семьи. И он не выбирал тебя сегодня. Он выбрал меня.

Я посмотрел на пса. Он смотрел на меня, и в глазах его была тоска. Но он не встал. Не пошёл за мной. Остался лежать на своей подстилке.

— Мих, — позвал я тихо.

Одёрнул уши, заскулил громче. Но не двинулся.

— Он чувствует, — сказала Алёна, подходя. — Он знает, кто прав.

Я открыл дверь. Вышел на лестничную клетку. Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком — Алёна не хлопнула, просто притворила.

Я стоял в подъезде и слушал, как за дверью плачет Миха. Как воет, скребёт лапами, пытается открыть. И как Алёна говорит ему тихо: «Не надо, мальчик. Пусть идёт. Если захочет — вернётся».

Я спустился на один пролёт. Сел на холодную бетонную ступеньку. Достал сигарету, закурил.

Сверху донёсся звук открывающейся двери.

— Волков, — голос Алёны. Я поднял голову. Она стояла на площадке, в свете лампочки, худая, бледная, с красными глазами. — Там это... дождь на улице. Сильный. Возьми зонт.

Она бросила зонт — он упал, пролетел мимо меня, загремел по ступенькам.

— Алён...

— Молчи. — Она подняла руку. — Иди уже. Не мучай нас.

Дверь закрылась.

Я поднял зонт. Вышел на улицу. Дождь хлестал так, что зонт не спасал. Через минуту я промок до нитки, но не чувствовал холода. Стоял под фонарём, смотрел на наши окна. На четвёртом этаже горел свет на кухне. Алёна стояла у окна и смотрела вниз. Я видел её силуэт, видел, как она поднесла руку к лицу — вытирала слёзы.

Я хотел вернуться. Сделал шаг к подъезду — и замер.

Что я скажу? Что изменится? Я всё тот же Волков, который не знает, чего хочет. Который разрывается между долгом и страстью, между прошлым и будущим, между женщиной, которая ждала восемь лет, и женщиной, которая заставила его сердце биться заново.

Я развернулся и пошёл к машине.

Сел, завёл мотор. Дворники лихорадочно забегали по стеклу, разгоняя воду. Я сидел и смотрел, как они мечутся, как бьются об рамку, как не могут справиться с потоком.

Потом достал телефон. Нашёл номер Варвары. Долго смотрел на экран. Нажал вызов.

— Да, — ответила она после четвёртого гудка. Голос сонный, но настороженный.

— Это я, — сказал я.

— Знаю. Что случилось?

— Ничего. Всё. Я не знаю. Я ушёл из дома.

Тишина. Потом шорох — она села на кровати.

— Совсем?

— Не знаю. Алёна выгнала. Сказала, иди разбирайся.

— И ты разбираешься?

— Я не знаю, что делать, Варя. Я никогда не знал. Я просто жил, как получалось. А теперь всё сломалось.

— Ты где?

— В машине. У дома.

— Волков, ты идиот. Ты это знаешь? Ты же замёрз, наверное? Под дождём стоишь?

— Стою.

— Я завтра порошусь на выписку.

Я посмотрел на окна. Свет на кухне всё ещё горел. Алёна стояла там же.

Я нажал на газ и выехал со двора. Сегодня я опять буду ночевать в части. А завтра? Что ждет меня завтра?

На светофоре я остановился и вдруг понял: Миха остался там. Мой пёс, моя тень, моя совесть — остался с Алёной.

И это, наверное, правильнее всего.

Глава 8. Миха

Я не понимаю людей.

Они пахнут странно, говорят слишком много и постоянно делают то, чего не хотят делать. Хозяин — хороший, сильный, вожак. Я иду за ним в огонь и в воду, я отдам за него жизнь, я уже отдавал. Но сейчас он пахнет неправильно.

Страхом. Нет, не страхом — он ничего не боится. Растерянностью. Как щенок, который потерял мать и не знает, куда бежать.

Когда он ушёл, я хотел за ним. Рванул к двери, заскрёб лапами, завыл — как в детстве, когда его подолгу не было. Но женщина, Алёна, подошла и села рядом. Положила руку мне на голову.

— Не надо, мальчик. Пусть идёт.

От неё пахло горем. Так пахнет, когда люди плачут. Я знаю этот запах. Когда хозяйка плакала в первый раз? Давно. Я ещё маленький был. Хозяин уезжал надолго, и она сидела на полу, вот здесь, и пахла точно так же.

Я лизнул её руку. Шершаво, солёно. Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Хороший пёс, — сказала она. — Самый хороший.

Я лёг у её ног. Не потому, что не хотел к хозяину. Хотел. Очень. Всё во мне рвалось за ним, по следу, догнать, вернуть. Но она осталась одна. А в стае нельзя бросать слабых.

Хозяин так учил. Защищать стаю. Всех, кто в стае.

Теперь я не знаю, кто в моей стае.

Раньше было просто: хозяин, хозяйка, маленькая хозяйка. Мои. Я их люблю, я их охраняю, я за них умру. А теперь появилась другая. Та, что пахнет мятой и опасностью. Хозяин рядом с ней пахнет по-другому — как перед боем, когда адреналин и драка. Но это не бой. Это что-то другое.

Я не понимаю.

Ночью я не спал. Лежал в прихожей, слушал. Хозяйка ходила по комнатам, не могла найти место. Потом села на кухне и долго смотрела в окно. Маленькая хозяйка спала, но тоже беспокойно — ворочалась, звала во сне: «Папа, папа».

Я подошёл к её двери, поскрёбся. Зашёл, лёг рядом с кроватью. Если она проснётся — я буду здесь. Я защищу. Я всегда защищал, с тех пор как она родилась такая крошечная, пахнущая молоком и счастьем.

Хозяин тогда был счастлив. Я помню его запах — гордость, нежность, радость. Он брал её на руки, такие маленькие, и говорил: «Смотри, Миха, это наша. Защищай».

Я защищал. Я буду защищать всегда.

Даже если он ушёл.

Утром хозяйка не пошла на работу. Она сидела на кухне, пила что-то горячее и смотрела в одну точку. Потом пришла маленькая хозяйка, забралась к ней на колени.

— Мама, а где папа?

— Папа уехал, доченька. По делам.

— Он вернётся?

— Не знаю, малыш. Надеюсь.

Я слушал и не понимал. Как это — не знаю? Вожак всегда возвращается. Он уходил много раз, на день, на два, на много дней. Но всегда возвращался. Потому что я ждал. Потому что мы ждали.

Почему сейчас может быть иначе?

Днём пришла чужая тётя. Соседка, пахнет кошками и старыми вещами. Я её не люблю. Она принесла еду — суп в банке, пирожки. Говорила тонким голосом:

— Алёнушка, ты держись. Мужики они такие, все козлы. Перебесится и вернётся.

Хозяйка кивала, улыбалась, но пахло от неё всё так же — горечью и слезами.

Маленькая хозяйка играла со мной в комнате. Кидала мячик, я приносил. Она смеялась, но смех был грустный.

— Миха, а ты скучаешь по папе? — спросила она, обнимая меня за шею.

Я лизнул её в щёку. Конечно, скучаю. Он моя половина. Без него я не целый.

— А он вернётся? — она смотрела в глаза, ждала ответа.

Я гавкнул. Один раз. Громко. Чтобы она поверила.

Она улыбнулась.

— Ты хороший, Миха. Самый лучший пёс.

Вечером хозяйка вдруг засобиралась. Оделась по-другому, не в халат, а в ту одежду, в которой ходят на улицу. Надушилась чем-то — я чихнул. Позвонила кому-то по телефону:

— Мам, побудь с Дашей часик. Мне надо съездить.

Я насторожился. Куда она собралась? Зачем?

К маленькой хозяйке пришла. Мы остались вдвоём. Хозяйка посмотрела на меня долгим взглядом, потом взяла поводок.

— Пойдём, Миха. Прогуляемся.

Мы вышли на улицу. Я обрадовался — думал, сейчас к хозяину, в его любимые места, на полигон, где можно бегать и работать. Но хозяйка повела меня не туда. Мы сели в машину — редко, она почти не водит, боится. Поехали через весь город.

Я нюхал воздух из приоткрытого окна. Город пахнет людьми, бензином, едой. Но среди всего этого я искал один запах. Его запах.

И нашёл.

Мы приехали к большому белому зданию. Здесь пахло лекарствами и болезнями. И хозяином. Он был здесь. Совсем близко.

Хозяйка вышла, открыла мне дверь. Я выпрыгнул, потянул поводок — туда, внутрь, где он.

— Тише, мальчик, тише, — сказала она. Голос странный — твёрдый, но внутри дрожит.

Мы вошли. Длинный коридор, много дверей, запахи чужие, резкие. Я вёл, она шла за мной. Остановились у одной двери. Я сел. Здесь.

Хозяйка постояла, глядя на дверь. Потом открыла.

В комнате было светло. На кровати сидела она. Та, другая. С мятным запахом и перевязанной рукой. А рядом, на стуле, сидел хозяин.

Он вскочил, увидев нас. В глазах — удивление, страх, вина. Опять этот непонятный запах.

— Алёна? Ты как... зачем?

Хозяйка вошла в комнату. Я за ней. Другая женщина смотрела на нас — спокойно, без страха. Только грустно немного.

— Здравствуйте, — сказала хозяйка. Голос ровный, вежливый. — Вы Варвара, я понимаю.

— Да. — Другая кивнула. — А вы Алёна. Садитесь.

Хозяйка села на свободный стул. Я лёг у её ног. Хозяин стоял, не зная, куда деться.

— Я пришла посмотреть на вас, — сказала хозяйка. — Узнать, из-за кого рушится моя семья.

— Алёна, не надо, — начал хозяин.

— Молчи, — оборвала она. Так резко, что я удивился. Она никогда так не говорила. — Я не с тобой разговариваю.

Другая смотрела на неё внимательно, изучающе. Как на сложную задачу.

— Я понимаю ваши чувства, — сказала она тихо. — Правда понимаю. И мне очень жаль.

— Жаль? — Хозяйка усмехнулась. — Вам жаль? А спать с чужим мужем не жаль было?

— Я не спала с ним.

— Ах, не спала! Значит, просто в любовь играете? В высокие чувства?

— Алёна... — хозяин шагнул к ней.

— Не приближайся! — она вскочила, отступила. — Ты мне противен! Оба вы мне противны!

Я зарычал. Не на неё — на него. На хозяина. Потому что он сделал ей больно. Он сделал больно всем.

Он посмотрел на меня. В глазах — удар. Я никогда на него не рычал. Никогда. А сейчас рычу.

— Миха, — сказал он тихо. — Ты чего?

Я не ответил. Только смотрел. Он чужой сейчас. Пахнет не так. Ведёт себя не так. Я его не понимаю.

— Пойдём, Миха, — хозяйка взяла поводок. — Мы уходим.

— Алёна, постой... — он хотел задержать, но я шагнул вперёд, зарычал громче. Не тронь.

Он отшатнулся.

Мы вышли. Я вёл её обратно по коридору. Она плакала — я слышал по запаху. Но шла ровно, не шаталась.

В машине она долго сидела, сжимая руль. Потом повернулась ко мне.

— Ты молодец, Миха, — сказала она. — Хороший пёс. Ты один остался верным.

Я лизнул её руку. Она пахла горечью и решимостью. Как перед боем.

Дома нас ждала маленькая хозяйка. Бросилась обнимать сначала маму, потом меня.

— Вы где были? Я скучала!

— Ездили по делам, доченька. — Хозяйка улыбнулась, погладила её по голове. — Всё хорошо.

— А папа приедет сегодня?

— Не знаю, малыш. Давайте ужинать. Спасибо, мама, что посидела с Дашенькой.

Они ушли на кухню. А я лёг в прихожей, на своё место. Смотрел на дверь.

Ждал.

Он не пришёл.

Ночью мне снился сон. Будто мы на охоте, в большом лесу. Хозяин идёт впереди, я рядом. Вдруг из кустов выскакивает волк — большой, серый, с жёлтыми глазами. Хозяин вскидывает руку, чтобы дать команду, но волк смотрит на него, и хозяин замирает. А потом волк превращается в человека. В самого хозяина.

Два хозяина стоят друг напротив друга. Один — мой, тот, которого я люблю. Другой — чужой, с такими же глазами, но пахнет по-другому. И я не знаю, на кого идти. Кого защищать.

Я проснулся в холодном поту. Вскочил, отряхнулся. Подошёл к двери спальни, где спала хозяйка с маленькой хозяйкой. Прислушался. Тихо.

Подошёл к входной двери. Понюхал. Его запах почти выветрился. Только слабый след, который тает с каждым часом.

Я лёг прямо у двери. Носом к щели, чтобы ловить воздух с лестницы. Чтобы почуять первым, если он вернётся.

Потому что я всё равно жду. Потому что он мой вожак. Потому что собаки не умеют не ждать.

Даже когда пахнет неправильно. Даже когда рычат на него. Даже когда он делает больно тем, кого я должен защищать.

Я буду ждать. Всегда.

А утром пришло солнце. Я смотрел, как лучи ползут по полу, как просыпается квартира, как маленькая хозяйка бежит на кухню, как хозяйка варит кашу и делает бутерброды. Жизнь продолжалась.

Но без него она была неполной.

Я вздохнул и положил голову на лапы. Ждать — это всё, что мне оставалось.

Глава 9. Варвара

Я не плакала два года.

С тех пор, как мне сообщили о смерти Андрея, я дала себе слово: больше никогда. Слезы — это роскошь, которую не могут позволить себе вдовы. Слезы разъедают остатки сил, заставляют раскисать, терять контроль. А я не имела права раскисать. Я должна была жить. За двоих.

Сегодня я плакала впервые.

После того как Алёна ушла, уводя за собой этого удивительного пса, который рычал на собственного хозяина, я сидела на койке и смотрела в одну точку. Михаил стоял у окна, спиной ко мне, и молчал. Долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца.

— Ты должен идти за ними, — сказала я наконец.

Он обернулся. Глаза красные, но сухие.

— Куда? Зачем?

— Затем, что твоя жена только что видела нас вдвоём. Затем, что твой пёс на тебя рычал. Затем, что ты отец. Иди.

— Варя...

— Не надо, — я подняла здоровую руку. — Не объясняй. Я всё понимаю. Я с самого начала понимала, чем это кончится. Просто надеялась, что ошибаюсь.

Он подошёл, сел на край кровати. Близко. Так близко, что я чувствовала его запах — знакомый уже, родной, опасный.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. — Честно. У меня в голове каша. Я не могу думать.

— А ты не думай. Чувствуй.

— Чувства — это то, что меня сюда привело.

— Вот именно. — Я посмотрела ему в глаза. — Чувства привели тебя сюда. А разум должен вернуть обратно. К семье.

— Ты правда этого хочешь?

Глупый вопрос. Конечно, не хочу. Я хочу, чтобы он остался. Чтобы обнял, прижал к себе, сказал, что всё будет хорошо. Чтобы мы уехали куда-нибудь, где нет прошлого, нет долгов, нет других женщин. Чтобы просто были вдвоём.

Но так не бывает. Не в этой жизни.

— Я хочу, чтобы ты поступил правильно, — ответила я. — А правильно — это семья. Ты сам это знаешь.