Офицер. Право на измену

Вечером, когда я вернулся домой, Алёна встретила меня в прихожей. Она плакала.

— Что случилось? — спросил я, чувствуя, как внутри все холодеет. — Дашка?

— С Дашкой всё хорошо, — всхлипнула она. — Со мной плохо. Я устала, Михаил. Я так устала ждать тебя. Ты приходишь и даже не замечаешь меня. Не спрашиваешь, как у меня дела. Не целуешь просто так. Мы как соседи, которые спят в одной постели.

Я замер. В голове пронеслось: «Она знает? Про Варвару? Про то, что я думал о ней сегодня целый день?»

Но Алёна не знала. Она просто чувствовала. Как Миха чувствует. Как все чувствуют, кроме меня.

— Алён, я...

— Не надо, — она подняла руку. — Не оправдывайся. Я не для того говорю, чтобы ты оправдывался. Я для того говорю, чтобы ты знал. Мне больно. И если так будет дальше, я не знаю, сколько выдержу.

Она ушла в спальню, тихо прикрыв дверь.

Я остался в прихожей. Миха подошел, сел рядом. Мы сидели в темноте, и я думал о том, что жизнь разделилась на «до» и «после». И переломный момент наступил сегодня. С утренней кучи на полу до вечерних слез жены.

— Что же ты со мной делаешь, — прошептал я. То ли себе, то ли Михе, то ли той, другой, чей смех с хрипотцой никак не выходил из головы.

Пёс молчал. Только прижался теплым боком к моей ноге. Верный. Преданный. Единственный, кто не предаст.

А я? Я уже предал. Мысленно. И это было только начало.

Дорогие читатели!

Благодарю вас за интерес к моей новой книге.

Роман основан на реальных событиях, но не лишен художественного вымысла автора.

«Офицер. Право на измену» — это про любовный треугольник. Это про отношения двоих, в которые часто вмешивается третья сторона.

Михаил и Миха – человек и пёс. Измена и верность.

Если роман вас зацепил, то:

- добавьте книгу в библиотеку, чтобы не дать ей затеряться,

- подпишитесь на автора, чтобы точно не пропустить новинки,

- поставьте лайк и напишите комментарий – ваше мнение бесценно.

Именно ваша активность и отзывы помогают истории находить новых читателей.

Также вас ждут и другие мои произведения:

Дневник обманутой жены

https://litnet.com/shrt/3mRA

Предательство по Уставу

https://litnet.com/shrt/BL-_

Поцелуй чужими губами

https://litnet.com/shrt/IbXQ

Альфонс и его дамы

https://litnet.com/shrt/-wJv

Неверный. Семья, которой НЕТ

https://litnet.com/shrt/zvOz

Бархатная ловушка

https://litnet.com/shrt/0hL2

Развод на троих

https://litnet.com/shrt/6u6e

Искренне ваша, Лара Читай!

Глава 3. Михаил

Ночью мне приснился странный сон.

Будто я стою посреди чистого поля, а вокруг — ни души. Только высокая трава, ветер и небо, такое синее, что глаза режет. И вдруг из этой травы выходит волк. Огромный, серый, с желтыми глазами. Он смотрит на меня, и я понимаю — это не просто волк. Это я сам. Моя дикая, свободная часть, которую я давно запер в клетке под названием «правильная жизнь».

Волк подходит ближе. Я чувствую запах его шерсти, слышу дыхание. Он открывает пасть, и вместо рыка оттуда вырывается голос. Женский. С хрипотцой.

— Ты забыл, кто ты есть, — говорит она голосом Варвары. — Ты приручил себя сам. Но диким зверем нельзя стать домашним. Можно только притворяться.

Я хочу ответить, но просыпаюсь.

В комнате темно. Алёна спит, отвернувшись к стене. Ее плечи вздрагивают во сне — плачет даже там. Миха сидит в дверях и смотрит на меня. В темноте его глаза горят зеленым.

— Чего не спишь? — шепчу я.

Он молчит. Только вздыхает и уходит в прихожую, где у него лежанка.

Я лежу, смотрю в потолок и понимаю, что больше не усну. В голове крутится этот сон, голос Варвары, волчьи глаза. Встаю, иду на кухню, курю в форточку, хотя Алёна терпеть не может запах в квартире. Плевать.

За окном занимается рассвет. Город просыпается — первые машины, первые трамваи, первые собачники во дворе. Где-то там, в части, уже поднимают бойцов. Где-то там Варвара, наверное, тоже не спит, пьет кофе в своей казенной квартире и думает о чем-то своем.

А я думаю о ней. И это хуже всего.

В часть приезжаю за час до подъема. Пустые коридоры, сонный дежурный, запах хлорки и табака. Прохожу в вольеры, проверяю собак. Все спокойны, кроме кавказца — он в лазарете, зашивают раны, которые оставил Миха. Козлову влетело по первое число, но я не стал наказывать строго. Сам виноват — недоглядел за псом, не предупредил срыв. Моя ответственность.

Миха бежит рядом, принюхивается, проверяет территорию. Он всегда так делает по утрам — обходит периметр, метит углы, слушает, не случилось ли чего за ночь. Сейчас он особенно насторожен. Может, чует мое состояние, может, свое что-то.

— Не суетись, — говорю я ему. — Всё нормально.

Он косится на меня, и в этом взгляде читается явное сомнение в моих умственных способностях.

В 8:30, когда я пью чай в столовой, заходит Соколов. Вид у него такой, будто он всю ночь мешки таскал.

— Товарищ старший лейтенант, там это... капитан Соболева пришла. Спрашивает, когда можно продолжать.

— Пусть подождет.

Соколов мнется, переминается с ноги на ногу.

— Еще что-то?

— Там Козлов плачет. Говорит, кавказца усыплять придется, рана тяжелая, может не выжить. Жалко пса, хороший был, только дикий.

Я молчу. Кавказец действительно был хорош. Требовал особого подхода, но в работе — зверь. А теперь по моей вине лежит под капельницей.

— Скажи ветврачу, пусть делает всё возможное. Если нужно лекарства из города — выпишет счет, я оплачу.

— Есть.

Соколов уходит. Я допиваю чай, иду к штабу. Варвара стоит на крыльце, греется на утреннем солнышке. Сегодня она в обычной полевой форме, без знаков различия, и, если бы не погоны, можно было бы принять за студентку-практикантку. Молодую, красивую, но с умными глазами, которые выдают опыт.

— Доброе утро, — говорит она.

— Доброе.

— Как ваша собака?

— В порядке. А кавказец — под вопросом.

Она кивает, будто ждала этого ответа.

— Можно его посмотреть? У меня есть некоторые знания в ветеринарии. Не основные, но могу помочь с реабилитацией, если потребуется.

— Зачем вам это?

— Затем, что собака не виновата в том, что у нее сдали нервы. И затем, что, если мы его потеряем, вы будете винить себя. А мне нужен адекватный командир для работы, а не мужик с комплексом вины.

Я смотрю на неё. Она выдерживает взгляд. Ни тени смущения, ни капли кокетства. Просто констатирует факты.

— Пошли, — говорю я.

В лазарете пахнет лекарствами и страхом. Кавказец лежит на боку, тяжело дышит, глаза затянуты пленкой боли. Ветврач, пожилой прапорщик дядя Коля, колдует над капельницей.

— Ну что? — спрашиваю я.

— Плохо, Миша, — дядя Коля качает головой. — Кровотечение сильное было, пока остановили — много потерял. Если до вечера не оклемается, придется решать.

Варвара подходит ближе. Кавказец рычит, пытается поднять голову, но сил нет. Она садится на корточки, протягивает руку. Пес скалится, но она не убирает руку, просто ждет. Минута, две. Пес перестает рычать, нюхает воздух, закрывает глаза.

— Тихий, тихий, — шепчет она. — Всё хорошо. Ты сильный. Ты справишься.

Я смотрю и не верю своим глазам. Кавказец, который никого не подпускал к себе, кроме Козлова, расслабляется под ее рукой. Дышит ровнее, даже хвостом виляет — едва заметно, кончиком.

— У него шок, — говорит Варвара, не оборачиваясь. — Не столько физический, сколько психологический. Он не понимает, что произошло, почему на него напали, почему он один и почему болит. Ему нужен голос, присутствие, уверенность, что его не бросят.

— Вы можете побыть с ним? — спрашивает дядя Коля. — У меня еще трое в очереди на прививки.

— Могу.

Я выхожу на улицу, курю. Через стекло видно, как Варвара сидит рядом с кавказцем, гладит его по лобастой голове, что-то шепчет. Пес слушает. Верит.

— Товарищ старший лейтенант, — голос сзади.

Я оборачиваюсь. Козлов. Красный, заплаканный, руки трясутся.

— Простите меня, товарищ старший лейтенант. Я не уследил. Я всё понимаю, три наряда вне очереди, гауптвахта, что хотите.

— Остынь, — говорю я. — Твоей вины тут мало. Собака психанула, бывает. Ты за ней следил, кормил, гулял?

— Так точно.

— Значит, не твоя вина. А моя — что не проверил пса перед выходом, не заметил признаков стресса. Так что шагом марш в казарму, отдыхать, и через два часа — на занятия.

Козлов смотрит недоверчиво, но уходит. А я стою, курю и думаю о том, что Варвара сейчас делает мою работу. Ту часть работы, которую я никогда не умел делать — лечить души. Собачьи, человеческие — неважно.

К обеду кавказец пошел на поправку. Дядя Коля сказал, что это чудо, и косился на Варвару с подозрением — не колдует ли, случаем? А она просто улыбалась и пила чай в моем кабинете, пока я разбирал бумаги.

— Спасибо, — сказал я, не глядя на неё.

— Не за что. Я же психолог. Собаки — та же психика, только честнее.

— Честнее?

— Они не врут. Если любят — любят, если боятся — боятся, если злятся — кусают. А люди врут. Себе в первую очередь.

Она смотрит на меня, и я понимаю, о чем она. О том, что я вру себе, когда думаю, что всё нормально. Что у меня хорошая семья, любимая работа, верный пёс. Что я счастлив.

— А вы? — спрашиваю я, чтобы перевести тему. — Вы себе не врете?

— Я? — она усмехается. — Я вру каждый день. Что всё хорошо, что я сильная, что мне не больно. Но я хотя бы знаю об этом. А большинство даже не знает.

— И что у вас болит?

Она молчит долго. Так долго, что я думаю — не ответит. Потом говорит тихо:

— У меня муж погиб. Два года назад. Подрыв на мине. Мы прожили вместе четыре года, а детей так и не успели. Я осталась одна в тридцать лет. И теперь я приезжаю в части и пытаюсь помочь людям, которые могут погибнуть завтра. Чтобы хоть что-то значило. Чтобы хоть как-то оправдать, что я живу, а он — нет.

Я смотрю на неё и вижу — впервые вижу — не психолога-исследователя, не уверенную в себе женщину, а живого человека. Сломанного, но держащегося.

— Простите, — говорю я.

— За что? Вы не виноваты. Никто не виноват. Просто так бывает. Жизнь — большая сука, которая любит ломать игрушки.

Она допивает чай, встает.

— Пойду я. На сегодня хватит впечатлений. Завтра продолжим.

У дверей останавливается, оборачивается.

— Знаете, Михаил, ваша собака вчера спасла мне жизнь. Я не забуду этого. И если вам когда-нибудь понадобится помощь — любая — я рядом. Потому что такие вещи долгами не считаются, но помнятся.

Она уходит. А я сижу и смотрю на дверь, за которой только что скрылась женщина с голосом с хрипотцой и глазами, в которых прячется бездонная боль.

Вечером я еду домой и думаю о ней. О её муже, о её одиночестве, о её силе. И о том, что Алёна рядом, живая, тёплая, любящая, а я думаю о другой. О той, которую видел три раза в жизни.

Дома меня ждет сюрприз.

Дашка встречает с рисунком в руках. На рисунке — я, Миха и она. Мы стоим на полянке, светит солнце, и все улыбаются.

— Это наша семья, папа! — кричит она. — Смотри, как похоже!

Я смотрю и вижу, что в углу рисунка есть еще одна фигура. Маленькая, с косичками.

— А это кто? — спрашиваю.

— Это тётя, — отвечает Дашка. — Я не знаю, кто она. Просто мне показалось, что кого-то не хватает. Можно, она будет с нами?

Алёна, которая стоит в дверях кухни, бледнеет.

— Дашенька, иди мой руки, ужин готов, — говорит она тихо.

Дашка убегает. Мы остаемся вдвоем в прихожей.

— Что это значит? — спрашивает Алёна. В голосе дрожь. — Почему она нарисовала чужую женщину?

— Не знаю, — отвечаю я. И это правда. Я правда не знаю. Но внутри всё холодеет от догадки.

Дети чувствуют. Они видят то, что взрослые прячут за улыбками и словами. Дашка нарисовала ту, о ком я думал весь день. Ту, кто уже вошел в нашу жизнь, хотя ногой не ступала на порог.

— У тебя кто-то есть? — спрашивает Алёна. Прямо, в лоб. Так, как умеют спрашивать только женщины, доведенные до отчаяния.

— Нет, — отвечаю я. — Никого.

И снова вру. Себе, ей, всем.

Миха сидит в углу и смотрит на меня. В его глазах — укор. Он-то знает правду. Он всегда знает.

Ночью Алёна не ложится со мной. Она уходит в детскую, к Дашке. Я лежу один в пустой спальне, слушаю тишину и думаю о том, что жизнь трещит по швам. Что правильная, выстроенная годами конструкция рушится в одно мгновение. И виноват в этом только я.

Засыпаю под утро. И снова снится волк. Он стоит на краю поля, смотрит на меня и ждет. Чего-то ждет.

— Чего тебе? — спрашиваю я во сне.

— Выбора, — отвечает волк голосом Варвары. — Ты должен выбрать, кто ты. Домашний пёс или дикий зверь. И третьего не дано.

Я просыпаюсь в холодном поту. За окном светает. Миха лежит рядом, положив голову мне на грудь. Тяжелый, теплый, живой.

— Что же мне делать, брат? — шепчу я ему.

Пёс молчит. Только смотрит своими умными глазами и вздыхает. Ему тоже страшно. Он чувствует, что стая распадается. И не знает, как это остановить.

А я не знаю, хочу ли останавливать.

Глава 4. Михаил

Неделя пролетела как один длинный, выматывающий день.

Я жил на автомате: подъем, часть, собаки, Варвара, дом, ужин, молчание. Алёна говорила со мной только по необходимости — «привет», «пока», «Дашка уже спит». Она не скандалила, не выясняла отношения, просто закрылась. Как будто меня не стало. Как будто я уже ушел, а тело еще ходит по квартире, ест, спит в пустой постели.

Дашка тоже притихла. Перестала встречать в прихожей, перестала виснуть на шее. Только смотрела иногда из-за угла большими глазами, в которых застыл немой вопрос: «Папа, что с нами происходит?»

Я не знал, что ей ответить.

В части было легче. Там можно было работать, гонять бойцов, заниматься собаками. Там была Варвара, которая после случая с кавказцем стала своей. Бойцы к ней привыкли, собаки перестали обращать внимание, а дядя Коля даже приглашал ее ассистировать в сложных случаях. Она приходила каждый день, сидела в моем кабинете, пила чай, делала записи в своем планшете. Иногда мы говорили. Иногда просто молчали.

Я поймал себя на том, что жду этих моментов. Когда она войдет, сядет напротив, положит ногу на ногу (она всегда так делала, когда садилась — закидывала левую ногу на правую, и это движение отчего-то завораживало), скажет: «Ну что, Волков, чем сегодня удивишь?»

Жду. Как щенок ждет хозяина. Как дурак ждет чуда.

В пятницу случилось то, что должно было случиться.

Мы поехали на полигон за город — нужно было проверить, как собаки работают в условиях, приближенных к боевым. Старый аэродром, заброшенные ангары, ржавая техника. Идеальное место для тренировок.

Варвара напросилась сама. Сказала, что ей нужны полевые наблюдения, что теория теорией, а практика — мать учения. Полковник Верещагин махнул рукой — пусть едет, только под вашу ответственность, Волков.

Мою ответственность. Если бы он знал, чем это обернется.

Мы выехали в шесть утра. Я, Соколов, трое бойцов, четыре собаки, включая Миху, и Варвара. У неё был свой рюкзак, из которого торчали какие-то приборы и термос. Она села в кабину рядом со мной, и всю дорогу молчала, глядя в окно.

— Не выспались? — спросил я, чтобы нарушить тишину.

— Выспалась, — ответила она, не оборачиваясь. — Думаю.

— О чём?

— О жизни. О выборе. О том, что иногда самые правильные решения оказываются самыми неправильными.

Я не нашелся, что ответить.

На полигоне работали до обеда. Гоняли собак по ангарам, искали имитаторы, отрабатывали задержание. Варвара все записывала, снимала на камеру, иногда задавала вопросы. К обеду все вымотались так, что бойцы едва стояли на ногах.

— Перерыв два часа, — скомандовал я. — Обед, отдых, в 15:00 продолжим.

Бойцы разбрелись по тенту, достали сухпайки. Я отошел в сторону, к старому бетонному блоку, сел на нагретый солнцем камень. Достал сигарету, закурил.

Через пять минут рядом села Варвара.

— Дайте сигарету, — попросила она.

— Вы же не курите.

— Откуда знаете?

— Не пахнет. От курящих всегда пахнет, даже если они не курят при вас. А от вас пахнет только гелем для душа и еще чем-то... мятой, кажется.

Она усмехнулась, но сигарету взяла. Закурила неумело, закашлялась.

— Дурацкая привычка, — сказала она, глядя на дым. — Но иногда хочется. Просто чтобы занять руки и рот. Чтобы не думать.

— А вы много думаете?

— Слишком много. Это моя работа — думать. И моя беда — тоже.

Мы сидели молча. Солнце припекало, ветер шевелил траву, где-то далеко лаяли собаки. Миха лежал у моих ног, положив морду на лапы, и делал вид, что спит. Но я знал — он не спит. Он слушает. Следит. Охраняет.

— Расскажите о своей жене, — вдруг попросила Варвара.

— Зачем?

— Хочу понять. Вы о ней почти не говорите. Только что есть и всё. А любой человек, который дорог, заслуживает слов.

Я затянулся, выпустил дым в небо.

— Алёна... она хорошая. Добрая. Терпеливая. Слишком терпеливая, наверное. Мы познакомились, когда я учился в училище. Она работала в библиотеке, представляете? В библиотеке. Тихая такая, скромная, в очках. Я пришел за книгой, дурак дураком, в камуфляже, с бычком в зубах. А она не побрезговала, помогла найти. Потом встретились случайно в парке, разговорились. Через месяц расписались.

— Быстро. И что почувствовали?

— Спокойствие. С ней было спокойно. Как в тылу после боя. Тишина, уют, никакой опасности. Я думал, это и есть счастье.

— А теперь?

Я промолчал. Не знал, что ответить. Вернее, знал, но не мог сказать вслух.

— А теперь вы сидите здесь, со мной, курите и молчите, — закончила она за меня. — И в глазах у вас не спокойствие, Волков. В глазах у вас голод.

— Какой голод?

— Дикий. Тот самый, который не утолить домашними котлетами и тихими вечерами. Вы волк, которого посадили на цепь и назвали собакой. И цепь трещит.

Я посмотрел на неё. Она смотрела прямо, не отводя взгляда. Солнце светило ей в спину, и вокруг головы сиял ореол — выгоревшие волосы, легкий пушок на щеках, родинка над верхней губой, которую я раньше не замечал.

— А вы? — спросил я хрипло. — Вы кто?

— Я? — она улыбнулась грустно. — Я волчица, у которой убили волка. И теперь она бродит одна и ищет, к чему прибиться. Но ни одна стая не принимает чужаков.

— А моя стая?

— В вашей стае уже есть волчица. И волчата. Мне там места нет.

— Дашка нарисовала вас, — сказал я вдруг. — На рисунке. Где наша семья. Она нарисовала вас.

Варвара замерла. Сигарета дрогнула в пальцах.

— Что?

— Не знаю, почему. Просто нарисовала какую-то тётю. Алёна спросила, есть ли у меня кто-то. Я сказал — нет.

— А есть?

Я смотрел на неё. На её губы, на родинку над губой, на глаза, в которых плескалась боль пополам с надеждой. И молчал.

Она первая отвела взгляд. Встала, отряхнула форму.

— Пойду я. Отдыхайте. В три встретимся.

— Варвара...

— Что?

— Ничего. Просто... спасибо. За вчера. За кавказца. За то, что есть.

Она кивнула и ушла. А я остался сидеть на камне, смотреть в небо и чувствовать, как внутри разгорается пожар.

После обеда работали еще три часа. К вечеру все вымотались до состояния вареных макарон. Я решил, что ночевать останемся здесь — утром продолжим, чтобы не мотаться туда-сюда.

Разбили палатки, развели костер. Бойцы достали тушенку, сварили макароны по-полевому. Смеялись, травили байки, вспоминали службу. Обычный вечер обычных военных.

Я сидел чуть поодаль, с Михой, и слушал. Варвара сидела у костра, и в свете пламени её лицо казалось нереальным — то ли ангельским, то ли дьявольским. Она слушала байки, улыбалась, даже смеялась иногда. Но я видел — она тоже сидит отдельно. Тоже не своя среди этих людей.

К полуночи все разбрелись по палаткам. Я проверил посты, убедился, что собаки спокойны, и пошел к своей палатке. Она стояла чуть на отшибе — командирская привилегия.

В палатке горел фонарик. Варвара сидела на моем спальнике и читала книгу.

— Вы чего здесь? — спросил я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Жду вас, — ответила она спокойно. — Не спится. Думала, поговорим.

— О чём?

— О том, о чём молчим оба.

Я сел напротив. В палатке было тесно, наши колени почти соприкасались. Пахло брезентом, землей и ею — мятой и еще чем-то неуловимым.

— Я не могу, — сказал я.

— Что не можете?

— Быть здесь. С вами. Так.

— А как вы хотите?

Я молчал. Смотрел на её руки, лежащие на книге. Тонкие пальцы, без колец. Чистые ногти, никакого лака. Руки женщины, которая умеет работать, а не только красить ресницы.

— Я хочу вас, — сказал я. Просто, грубо, как есть.

Она не удивилась. Не испугалась. Только кивнула, будто ждала этого.

— Я знаю, — сказала она. — И я вас хочу. С первой минуты, как вы вошли в тот кабинет. Злой, красивый, с этой собакой у ноги. Я подумала тогда: вот он, волк. Настоящий.

— Варя...

— Но я не могу, — перебила она. — Не потому, что не хочу. Потому что боюсь. Вы женаты. У вас ребенок. Если мы сделаем это, вы разрушите свою семью. Или не разрушите, но будете ненавидеть меня за то, что я стала причиной.

— Вы не причина.

— Я буду. В глазах вашей жены — буду. В ваших собственных глазах — буду. А я не хочу быть причиной чьей-то боли. Я свою уже отболела.

Она встала, чтобы уйти. Я схватил её за руку. Дернул на себя. Она упала на колени, прямо передо мной. Мы смотрели друг на друга в полумраке палатки, и между нами искрило так, что, казалось, воздух плавится.

— Отпустите, — прошептала она.

— Не могу.

— Должны.

— Я ничего никому не должен.

— Должны. Дочке должны. Жене должны. Себе должны. А я... я просто прохожий. Не делайте из меня судьбу.

Она вырвала руку и вышла.

Я остался один. Сидел в темноте, слушал, как стучит сердце, и думал о том, что она права. Во всём права. И от этого было ещё горше.

Ночью я не спал. Лежал, смотрел в брезентовый потолок, слушал звуки ночного лагеря. Где-то ухал филин, где-то лаяли собаки, где-то храпел Соколов. А в соседней палатке, в трёх метрах от меня, лежала она. И между нами была пропасть.

Под утро я задремал. И снова пришёл волк.

Теперь он стоял на краю обрыва. Внизу шумела река, вверху кружили птицы. Волк обернулся, посмотрел на меня и прыгнул в пустоту. Я рванул за ним, но не успел — он исчез в белой пене воды.

— Просыпайтесь, — голос Варвары выдернул из сна. — Тревога.

Я вскочил. За палаткой орали, лаяли собаки, хлопали выстрелы.

— Что случилось?

— Диверсанты, — сказала она спокойно. — Настоящие. Лесники сообщили, группа прошла границу. Мы в зоне риска.

Я вылетел из палатки. Бойцы уже строились, собаки рвались с поводков. Варвара стояла рядом, сжимая в руках пистолет — маленький ПМ, почти игрушечный на фоне моей «Грозы».

— Вы стрелять умеете? — спросил я.

— Умею. Муж научил.

— Тогда держитесь за мной. Мих, рядом!

Пёс взвился с места, готовый к работе. В его глазах горел тот самый боевой огонь, который я видел только в реальных переделках.

— Соколов, прикрываешь группу с тыла. Иванов, Петров — по флангам. Остальные за мной. Задача — обнаружить и задержать. Вперёд!

Мы побежали в лес. Впереди — я и Миха, за нами — Варвара, сзади — бойцы. Рассвет только начинался, в лесу было сыро и холодно. Миха взял след сразу — рванул так, что я едва поспевал.

— Есть! — крикнул я. — Минутах в пятнадцати.

Мы бежали ещё минут десять. Потом Миха замер, поднял ухо, прислушался. Я поднял руку — стоп. Все замерли.

Впереди, метрах в пятидесяти, треснула ветка.

— Группа, приготовиться, — шепнул я в рацию. — Работаем по команде.

Я отпустил поводок. Миха скользнул в кусты бесшумно, как тень. Через секунду оттуда донесся рык, потом крик, потом выстрел.

— Вперёд!

Мы ворвались на поляну. Трое в камуфляже без опознавательных знаков, автоматы на изготовку. Один валялся на земле — Миха держал его за руку, в которой зажат пистолет. Двое других целились в нас.

— Бросай оружие! — заорал я. — Вы окружены!

Они не бросили. Открыли огонь.

Я упал, покатился, стреляя навскидку. Сзади застрочили автоматы бойцов. Перестрелка длилась секунд тридцать, но показалась вечностью.

Когда дым рассеялся, двое диверсантов лежали без движения. Третьего Миха держал так, что тот даже дышать боялся.

— Чисто, — доложил Соколов.

— Раненые есть?

— У Петрова царапина, у меня — нет. У вас?

Я осмотрел себя. Цел.