Офицер. Право на измену

— А если я не знаю? Если для меня правильно — здесь?

— Тогда ты эгоист, Михаил. — Я сказала это без злости, просто констатируя факт. — Тогда ты думаешь только о себе. А я не хочу быть с эгоистом. Я уже была замужем за человеком, который думал обо мне. Который погиб, прикрывая меня. Я знаю, каково это — быть для кого-то важнее себя. И с тобой... с тобой я этого не чувствую.

Он дёрнулся, будто я ударила.

— Ты несправедлива.

— Может быть. — Я отвернулась к стене. — Но это моя правда. Ты разрываешься между нами, и в этом разрыве нет места настоящим чувствам. Там только вина и долг. А мне не нужно, чтобы меня любили из чувства долга.

— Я тебя не из долга...

— А из чего? — я снова повернулась. — Из страсти? Из запретности? Из того, что я — другой мир, не похожий на твой дом? Это не любовь, Миша. Это бегство. Ты бежишь от скуки, от быта, от обязательств. А я — всего лишь остановка на пути.

Он молчал. И в этом молчании было страшнее любых слов.

— Иди, — сказала я тихо. — Иди и разберись. Если суждено — вернёшься. Если нет — значит, не суждено.

Он встал. Посмотрел на меня долгим взглядом. Хотел что-то сказать, но раздумал. Вышел.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И я осталась одна.

Вот тогда я и заплакала.

Сначала тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал за стеной. Потом сильнее, в голос, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить звук. Слезы текли сами, я даже не всхлипывала — просто лежала и плакала, и тело сотрясала крупная дрожь.

Два года. Два года я держалась. Была сильной, собранной, правильной. Приезжала в части, улыбалась, помогала людям, писала отчёты, защищала диссертацию. Все думали: «Какая молодец, как держится». Никто не знал, что по ночам я лежу и смотрю в потолок, потому что глаза закрывать страшно — там, во сне, он всё ещё жив. И каждое утро я умираю заново, просыпаясь в реальности, где его нет.

А потом появился этот. Грубый, прямой, с глазами волка и собакой у ноги. Он даже не ухаживал, не пытался понравиться — просто был. Таким, какой есть. И я попалась. Как дура, как наивная девчонка, попалась на его силу, на его честность, на его боль.

Потому что у него тоже была боль. Другая, не такая, как у меня, но настоящая. Боль человека, который не на своём месте. Который запер себя в клетке и не знает, как из неё выйти.

Я думала, что смогу помочь. Что мои знания, моя эмпатия, моё понимание — они нужны ему. Что я стану для него не просто любовницей, а тем человеком, который откроет дверь.

А оказалось — я просто топливо. То, что помогает ему бежать от реальности.

— Дура, — сказала я вслух в подушку. — Какая же ты дура, Варвара.

За окном стемнело. В палате появился дежурный свет — тусклый, жёлтый, от которого глаза устают ещё больше. Я лежала и смотрела, как тени ползут по потолку.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, быстро вытирая слёзы.

Вошла медсестра, тётя Зоя, добрая толстушка, которая работала здесь сто лет.

— Варечка, ты чего не ужинаешь? — спросила она, подходя. — Я тебе принесла, покушай.

— Не хочется, тёть Зой. Спасибо.

Она поставила поднос на тумбочку, присела рядом. Внимательно посмотрела на меня.

— Плакала? Из-за того красавчика, что приходил? Мужик видный, сразу видно — военный.

— Из-за него, — призналась я.

— Любишь?

— Не знаю. Может быть.

— А он тебя?

— Тоже не знает.

Тётя Зоя вздохнула, покачала головой.

— Эх, девонька, жизнь — сложная штука. Вроде всё просто: встретились, полюбили, живут счастливо. А на деле — горы проблем. Я сорок лет с своим прожила, знаю. И ссорились, и мирились, и на сторону смотрели. Но главное — домой возвращались. Потому что дом — это где тебя ждут.

— А если не ждут?

— Значит, не дом. — Она погладила меня по руке. — Ты молодая, красивая, умная. Не пропадёшь. А этот... если судьба — вернётся. Если нет — не твой.

Легко сказать — «не твой». А когда внутри всё переворачивается от одного его взгляда?

Тётя Зоя ушла, оставив ужин. Я поковыряла вилкой в тарелке, выпила чай. Есть не хотелось совсем.

Достала телефон. Пусто. Ни звонков, ни сообщений. Что я ждала? Что он напишет: «Я всё решил, я выбираю тебя»? Сказок не бывает.

Я открыла галерею, нашла фото Андрея. Он смеётся, в камуфляже, с автоматом на груди, ветер треплет короткие волосы. Последнее фото, прислал за день до гибели.

— Прости меня, — прошептала я. — Прости, что я снова живая. Что хочу любить. Что не умерла вместе с тобой.

Фото молчало. Андрей смотрел с экрана и улыбался. Он всегда улыбался. Даже когда было трудно, даже когда смерть ходила за плечом. Говорил: «Не бойся, Варюха, прорвёмся».

Не прорвались.

Я убрала телефон. Закрыла глаза.

Ночь тянулась бесконечно.

Утром пришла врач, посмотрела руку, сказала, что заживает хорошо. Через пару дней выпишут. «Отдыхайте, капитан, набирайтесь сил. И поменьше нервничайте».

Легко сказать. Я рвалась домой.

После обеда — сюрприз. Заходит медсестра и говорит: «Там к тебе пришли. Двое. Говорят, сослуживцы».

Я напряглась. Михаил? Вернулся? Но кто второй?

Вошли Соколов и Петров. Молодые бойцы из взвода Михаила. Соколов — с огромным букетом хризантем, Петров — с пакетом мандаринов и яблок.

— Товарищ капитан, — выпалил Соколов с порога, краснея до корней волос. — Разрешите проведать! Мы это... от всего взвода. Соболезнуем, то есть не соболезнуем, а... ну, выздоравливайте!

Петров молча поставил фрукты на тумбочку и вытянулся по стойке смирно.

Я рассмеялась. Впервые за последние дни — искренне, от души.

— Спасибо, ребята. Садитесь, не стойте как на плацу.

Они сели на стулья, напряжённые, как первоклашки на экзамене. Соколов всё мял букет, не зная, куда его деть.

— Цветы на тумбочку поставь, — подсказала я. — Вон в ту банку, там вода.

Он обрадованно исполнил. Повернулся, выдохнул.

— Мы это... волновались за вас. Дядя Коля сказал, рана серьёзная была. А вы нас вон как прикрыли тогда. Если б не вы, может, Петрова бы не просто царапнуло.

— Я не прикрывала, я просто там оказалась. Повезло.

— Не повезло, а мужество, — твёрдо сказал Петров. Малоразговорчивый, а тут выдал. — Вы под пули пошли. Не обязаны были.

— Обязана. Я военный психолог, моё место с бойцами.

Мы поговорили ещё немного. Ребята рассказали, что в части всё спокойно, что кавказец идёт на поправку, что Верещагин ругается, но в целом доволен. О Михаиле — ни слова. И я не спрашивала.

Перед уходом Соколов замялся у двери.

— Товарищ капитан, — сказал он тихо. — А старший лейтенант... он сегодня в часть не приезжал. Мы волнуемся. Может, вы знаете, где он?

— Не знаю, Соколов. — Я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Думаю, дома. У него семья.

— Ага, — он кивнул, но в глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли догадка. — Ну, мы пойдём. Выздоравливайте.

— Спасибо, ребята.

Они ушли. А я осталась с букетом хризантем, пахнущих осенью, и мыслью, что даже чужие люди за меня волнуются, а он — молчит.

Вечером я не выдержала. Набрала его номер.

Долгие гудки. Потом тишина — сбросил.

Я набрала снова. Сбросил.

В третий раз — уже не брал трубку.

Я отложила телефон и посмотрела в окно. Там, за стеклом, зажигались огни города. Люди спешили домой, к семьям, к ужину, к теплу. А я сидела в казённой палате и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

— Значит, выбрал, — сказала я вслух. — Молодец. Правильно выбрал.

Но легче не стало.

Ночью мне приснился Андрей. Мы сидели на крыльце нашего дома — того, который строили вместе и так и не достроили. Он курил, щурился на закат.

— Ты чего страдаешь? — спросил он, не глядя на меня. — Живой же мужик, нормальный. Чего тебе ещё?

— Он не ты, — ответила я.

— А я и не должен быть мной. Я умер. А ты живи. С кем хочешь — живи. Только не мучайся.

— Я не мучаюсь. Я просто...

— Просто любишь. Знаю. Ты всегда любишь сильно. Слишком сильно. Задыхаешься сама и других душишь. Ослабь хватку, Варюха. Отпусти.

— Кого?

— Себя в первую очередь. И его отпусти. Если вернётся — значит, твой. Если нет — не твой.

Он докурил, встал, пошёл в дом. Я хотела за ним — но дверь закрылась. Я била в неё кулаками, кричала, но он не открывал.

Проснулась от собственного крика.

Сердце колотилось где-то в горле, простыня взмокла от пота. Я села, обхватила колени руками, попыталась успокоиться.

— Отпусти, — повторила я шёпотом. — Отпусти.

Утром пришла тётя Зоя с завтраком и новостью:

— Тебя сегодня выписывают. Муж приехал? Встретить?

— Нет у меня мужа, тёть Зой.

— А тот, красавчик?

— Тот не муж.

Она покачала головой, но ничего не сказала.

Я собрала вещи — немного, всё необходимое. Подписала бумаги. Получила справки и рекомендации. Выходя из больницы, оглянулась на серое здание и подумала: «Больше никогда сюда не вернусь».

На стоянке меня ждало такси, которое вызвала тётя Зоя. Я села, назвала адрес казённой квартиры. Водитель кивнул, тронулся.

Город плыл за окном. Люди, машины, магазины — обычная жизнь. А я чувствовала себя призраком, который смотрит на всё со стороны.

В кармане завибрировал телефон.

Я достала. Михаил.

Экран светился его именем, и сердце пропустило удар.

Я взяла трубку.

— Да.

— Варя, это я. — Голос уставший, хриплый, будто не спал всю ночь.

— Знаю.

— Ты где?

— Еду домой. Выписали.

— Я могу приехать?

— Зачем?

Пауза. Длинная, тягучая.

— Затем, что я всё испортил. Со всеми. И не знаю, как жить дальше. Ты одна... ты одна понимаешь.

Я закрыла глаза. Перед глазами — Андрей на крыльце: «Ослабь хватку».

— Приезжай, — сказала я. — Поговорим.

Я дала адрес. Положила трубку.

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида, усмехнулся:

— Мужик?

— Мужик.

— Любимый?

— Сложный вопрос.

— Они все сложные, — философски заметил он. — А вы, бабы, дуры, любите их таких.

Я не ответила.

Машина въехала во двор, остановилась у подъезда. Я расплатилась, вышла. Поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь.

Квартира встретила запахом пыли и одиночества. Я прошла на кухню, поставила чайник. Села ждать.

Он приехал через час.

Стоял на пороге — осунувшийся, небритый, с красными глазами. Без собаки. Без формы. Просто мужчина, который сломался.

— Проходи, — сказала я.

Он вошёл. Закрыл дверь. И вдруг — рухнул на колени, прямо у моих ног, обхватил руками мои бёдра, уткнулся лицом в живот.

— Прости, — глухо, в ткань халата. — Прости меня, Варя. Я не знаю, что делаю. Я не знаю, как жить. Я всё разрушил. Всё.

Я стояла, смотрела на его макушку, на широкие плечи, которые тряслись от беззвучных рыданий, и понимала: это не победа. Это не счастье. Это катастрофа.

Но оттолкнуть не могла.

Я опустилась на колени рядом, обняла его, прижала к себе. Мы сидели на холодном полу в прихожей, два сломанных человека, и молчали.

— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Всё наладится.

Я не знала, будет ли. Я не знала, наладится ли. Но сейчас, в эту минуту, он был здесь. Со мной. И это было всё, что имело значение.

Потом будет завтра. Потом будут слёзы Алёны, вой Миху, разговоры с начальством, выборы и решения. Потом будет больно. Очень больно.

Но потом. А сейчас — только мы. Только его голова на моих коленях и тишина за окном.

— Останься, — попросил он, не поднимая головы.

— Я никуда не ухожу.

— Навсегда?

— Навсегда не бывает. Но на сегодня — останусь.

Он поднял голову, посмотрел на меня. В глазах — благодарность пополам с отчаянием.

— Ты не жалеешь? — спросил он.

— О чём?

— Что встретила меня.

Я улыбнулась. Грустно, как умеют улыбаться только женщины, которые слишком много потеряли.

— Не жалею. Жалеть буду, если потеряю.

— Не потеряешь. Обещаю.

— Не обещай. Ты уже обещал другой.

Он дёрнулся, будто от пощёчины. Но не отстранился.

— Я исправлю, — сказал он твёрдо. — Я всё исправлю.

— Не надо. Не исправляй. Просто будь. Со мной. Сейчас.

Я встала, протянула ему руку. Он поднялся. Мы стояли друг напротив друга, и между нами не осталось ничего — ни лжи, ни недомолвок, ни будущего. Только настоящее.

Я провела рукой по его щеке, колючей от небритой щетины.

— Ты устал. Пойдём, умоешься, поешь.

— Я не голоден.

— Поешь, — повторила я. — Силы понадобятся.

— Для чего?

— Для завтра. Для жизни. Для всего.

Он кивнул и пошёл за мной на кухню.

Я налила чай, поставила на стол бутерброды. Он ел молча, глядя в одну точку. Я сидела напротив и смотрела, как двигаются его руки, как жуёт, как иногда замирает, уходя в свои мысли.

— Что будешь делать? — спросила я.

— Не знаю. Сначала — в часть. Отпроситься, взять паузу. Потом — к Алёне. Говорить.

— О чём?

— О разводе.

Сердце ёкнуло. Я отвела взгляд.

— Ты уверен?

— Нет. Но тянуть нельзя. Чем дольше тянем — тем больнее всем.

— А если она не захочет?

— Захочет. Она сильная. Она справится.

— Ты о дочери подумал?

Он замолчал. Долго молчал. Потом поднял на меня глаза — и я увидела в них такую боль, что захотелось закрыть лицо руками.

— Думаю каждую секунду. И если Дашка будет страдать — я себе не прощу. Никогда.

— А если страдает сейчас? Когда ты не дома, когда видит мать в слезах, когда чувствует, что что-то не так?

— Она уже страдает, — тихо сказал он. — Я видел. В её глазах. Она смотрела на меня и не понимала, почему папа уходит. Я не могу это исправить. Я могу только не делать хуже.

— Развод — не сделает хуже?

— Ложь — сделает. Притворство — сделает. Я не хочу, чтобы она росла в семье, где родители ненавидят друг друга.

— Вы не ненавидите.

— Нет. Но уже не любим. По-настоящему. А без любви семья — это тюрьма. Я не хочу, чтобы Дашка жила в тюрьме.

Я молчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что он был прав. Во всём прав. И от этой правоты становилось ещё страшнее.

Он допил чай, встал.

— Пойду. В часть надо.

— Вернёшься?

— Хочешь?

Я смотрела на него. На этого большого, сильного, сломанного человека, который стоял в моей кухне и ждал моего ответа.

— Хочу, — сказала я. — Но только если ты сам захочешь. Не из жалости, не из долга. Если выберешь.

— Я уже выбрал, — ответил он. — Там, в больнице, когда ты сказала «иди». Я шёл к двери и думал: если она позовёт — вернусь. Ты не позвала. Но я всё равно вернулся.

— Потому что сам захотел?

— Потому что без тебя не могу.

Он подошёл, обнял. Крепко, до хруста. Я уткнулась носом в его плечо, вдохнула запах — пота, улицы, усталости, жизни.

— Иди, — шепнула я. — Иди и делай, что должен. Я подожду.

Он поцеловал меня в макушку и вышел.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Подошла к окну, посмотрела во двор. Он вышел из подъезда, сел в машину. Посидел немного, глядя перед собой. Потом поднял голову, посмотрел на моё окно. Я не задернула штору. Он увидел меня, кивнул.

Машина тронулась и скрылась за поворотом.

А я стояла у окна и думала о том, что сегодня случилось что-то важное. Что-то, что определит всю нашу дальнейшую жизнь.

Хорошо ли? Плохо ли? Я не знала.

Знала только одно: назад дороги нет. Ни у него. Ни у меня.

Оставалось только идти вперёд. Вместе или порознь — покажет время.

Я закрыла окно и пошла в комнату. Разбирать вещи, готовиться к новой жизни. К той, в которой теперь есть он.

И надеяться, что этот выбор не станет ошибкой для всех нас.

Глава 10. Михаил

Мир — говно. Я понял это окончательно и бесповоротно, когда вышел от Варвары и сел в машину.

Солнце светило в глаза, наглое, октябрьское, будто ничего не случилось. Люди спешили по своим делам, таскали сумки, толкали коляски, смеялись в телефоны. Жили. А я сидел и смотрел на них сквозь грязное стекло и думал: какие же вы все козлы. И я козел. И она козел. И Алёна. И Варвара. Все.

Цинизм — это броня. Когда слишком больно, мозг включает защиту: обесценивай всё, над всем смейся, никого не жалей. Иначе сдохнешь.

Я закурил, хотя в машине не курил никогда — Алёна просила. А теперь плевать. Пусть провоняет всё табаком, пусть горит синим пламенем.

Телефон завибрировал. Верещагин.

— Волков, ты где шляешься? — рявкнул он без приветствия. — В части бардак, Соколов сопли жуёт, кавказец сбежать пытался, а командира нет!

— Еду, товарищ полковник.

— Быстро! И чтоб через час был у меня с докладом!

Сбросил.

Я выругался сквозь зубы, завёл мотор. Хорошо, что есть работа. Работа спасает. В работе не надо думать, не надо чувствовать, надо просто выполнять приказ.

В части меня встретил Соколов. Глаза по пять копеек, форма мятая, вид как у побитой собаки.

— Товарищ старший лейтенант, там это... кавказец с привязи сорвался. Козлова чуть не порвал, еле успокоили.

— Где он сейчас?

— В вольере. Дядя Коля уколол, спит.

— А Козлов?

— В лазарете. Рука разодрана, швы накладывают.

Я прошёл в вольер. Кавказец лежал на боку, тяжело дышал, глаз закатился. Зверюга под семьдесят кило, с пастью, которая отрывает руки играючи. Идиот Козлов опять не уследил.

— Что случилось? — спросил я у дяди Коли, который колдовал над капельницей.

— А чёрт его знает. Пёс после ранения нервный стал, психика сдвинулась. Козлов полез в вольер убирать, а он на него — с рыком. Не узнал, видно.

— Или узнал, но решил, что враг.

— Тоже вариант.

Я смотрел на пса и думал: вот она, животная суть. Без рефлексии, без морали, без выбора. Опасно — убей. Свой — лизни. Просто. Честно. Людям бы так.

— Усыплять будем? — спросил я.

— Зачем? — дядя Коля удивился. — Пёс боевой, ценный. Перебесится, успокоится. Ему бабу надо, вот что. Сучку. Гулять, разрядку получать. А мы его в вольере держим, как зэка.

— Дай объявление. Найдём сучку.

— Найдём, — кивнул дядя Коля. — Только не наша это забота, Миша. Собаки — они как люди. Им любовь нужна. А мы их — работать, работать, работать. Вот и срываются.

Я вышел из вольера. Слова застряли в голове. Собаки как люди. Им любовь нужна. А мы их — работать.

Самому бы не сорваться.

В кабинете меня ждал Верещагин. Сидел в моём кресле, ноги на стол, в зубах папироса — хотя курить в помещении запрещено, ему плевать.

— Явился, — сказал он, оглядывая меня с ног до головы. — Видок у тебя, Волков. Как с похорон.

— С похорон, товарищ полковник. Своей жизни.

— Философ, блин. — Он сплюнул в урну. — Садись. Разговор есть.

Я сел на стул для посетителей. Верещагин снял ноги со стола, навис надо мной, как старый коршун.

— Слушай сюда. Твои бабские дела меня не касаются, пока они службе не мешают. Но они мешают. Соболева в госпитале, ты шастаешь неизвестно где, взвод без управления. Если так пойдёт дальше — я вас обоих размажу.

— Я справлюсь.

— Посмотрим. — Он протянул мне папку. — Вот. Новое пополнение. Два сержанта, четверо рядовых. Твои. Занимайся.

Я открыл папку. Фотографии, анкеты, характеристики. Стандартные лица, стандартные судьбы. Кроме одного.

Сержант Егор Ковалёв, 26 лет. Два ранения, контузия. До этого служил в разведке, переведён к нам после госпиталя. На фотографии — жёсткое лицо, короткая стрижка, шрам через левую бровь. Глаза пустые. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много.

— Это что за зверь? — спросил я.

— Зверь и есть, — усмехнулся Верещагин. — Ковалёв. Лучший разведчик в своём полку, пока его не подорвали. Год в госпиталях, три операции, теперь комиссия признала ограниченно годным. К нам — дослуживать. Психика, говорят, шатается. Твоя задача — пристроить его к делу. Собаку ему дашь, может, оттает.

— Собаки не лечат.

— Лечат. Ещё как лечат. Я на своём веку таких Ковалёвых видел — только с собаками и выживали. Без собак — в петлю или в бутылку.

Я закрыл папку. Ещё один сломанный. Ещё один, кого жизнь пережевала и выплюнула. Как меня скоро, если не остановиться.

— Когда прибывает?

— Завтра. Подготовь всё.

Верещагин встал, подошёл к окну. Смотрел на плац, где строились бойцы.

— Волков, — сказал он не оборачиваясь. — Я старый дурак, жизнь прожил, двух жён похоронил, детей вырастил. Скажу тебе одну вещь, запомни. Женщины — они как собаки. Им верность нужна. Не слова, не подарки — верность. Если ты верен — они за тебя умрут. Если нет — разорвут и не заметят.

— Я знаю.

— Ни хрена ты не знаешь. — Он обернулся. — Если бы знал — не разрывался бы сейчас между двумя. Выбирай, Волков. Или семья, или страсть. Третьего не дано.

Вышел, хлопнув дверью.

Я остался один. Сидел, смотрел на папку с Ковалёвым и думал о том, что старый хрыч прав. Как всегда прав. И от этого ещё хуже.

Вечером я поехал домой.

Сам не знал зачем. Алёна сказала уходить — я ушёл. Но вещи нужны. Документы. Форма. Да и Миха... Миха там.

Поднялся на лифте. Постоял у двери. Прислушался. Тишина. Только телевизор гудит где-то в глубине квартиры.

Нажал звонок.

Долго не открывали. Потом щёлкнул замок, и на пороге появилась Алёна. Уставшая, бледная, с кругами под глазами. Но сухая. Не плакала.

— Чего тебе? — спросила она ровно.

— Вещи забрать. Документы.

— Заходи.

Я вошёл. В прихожей на подстилке лежал Миха. Увидел меня — уши дёрнулись, хвост вильнул разок. Но не встал. Смотрел и ждал.

Я присел на корточки.

— Здорово, брат. Соскучился?

Он лизнул мою руку. Тепло, шершаво. И снова лёг. Не просился гулять, не прыгал, не скулил. Просто лежал и смотрел. Как будто говорил: «Я здесь. Я жду. Но ты сам решай».

— Собирай, — сказала Алёна из комнаты. — Я помогу.

Я прошёл в спальню. Наша спальня. Где мы спали восемь лет, где родилась Дашка, где я впервые увидел её в белом платье — смешную, счастливую, мою.

Алёна стояла у шкафа, доставала мои вещи. Аккуратно складывала стопками: футболки, носки, форму.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

Она работала молча, с каменным лицом. Я смотрел на её руки — тонкие, с обручальным кольцом, которое она так и не сняла. И вдруг поймал себя на мысли: а ведь я её до сих пор люблю. Не так, как Варвару, не с этой безумной страстью, а по-другому. Тихо. Глубоко. Как любят родных людей, без которых невозможно дышать.

— Алён, — позвал я.

— Что?

— Прости меня.

Она замерла. Не обернулась.

— Простить? — переспросила тихо. — Ты знаешь, Волков, я в церковь ходила сегодня. Впервые за восемь лет. Свечку поставила. За здравие. Твоё.

— Зачем?

— Сама не знаю. — Она обернулась. В глазах — боль, усталость, и что-то ещё. Светлое. То, что я не заслужил. — Наверное, затем, что ты отец моего ребёнка. Затем, что восемь лет — не выкинуть. Затем, что... глупо, наверное, но я всё ещё надеюсь.

— На что?

— На то, что ты очнёшься. Что вспомнишь, как мы любили друг друга. Что выберешь нас.

Я подошёл к ней. Близко. Взял за руки. Она не отняла.

— Я не знаю, что выбрать, — сказал я честно. — Я запутался. Я как та собака, которая не знает, к кому бежать.

— Беги к себе, — ответила она. — Сначала к себе. Разберись, чего ты хочешь на самом деле. А потом приходи. Если захочешь. Если нет... — она вздохнула. — Что ж, значит, не судьба.

Она высвободила руки, вернулась к шкафу.

— Собирай давай. Поздно уже.

Я собрал вещи. Две спортивные сумки — вся жизнь, поместившаяся в багажник.

В прихожей остановился. Миха подошёл, ткнулся носом в колено.

— Пойдёшь со мной? — спросил я.

Он посмотрел на Алёну. Она кивнула. Тогда он вильнул хвостом и встал рядом со мной.

— Присматривай за ним, — сказала Алёна. — Он без тебя плохо ест.

— Присмотрю.

Мы стояли друг напротив друга. Бывшие. Почти чужие. Но между нами всё ещё было что-то, что не рвётся просто так.

— Можно я буду видеть Дашу? — спросил я.

— Можно. По выходным. Если захочешь.

— Захочу.

— Тогда договорились. — Она открыла дверь. — Иди. И будь счастлив, Волков. Правда. Я тебе желаю.

Мы вышли. Дверь закрылась.

Мы спустились вниз, сели в машину. Я завёл мотор, посмотрел на пса.

— Ну что, брат. Остались мы с тобой вдвоём. Два холостяка.

Миха гавкнул. Одобрительно или насмешливо — не поймёшь.

Я выехал со двора. В зеркало заднего вида увидел окно четвёртого этажа. Там стояла Алёна и смотрела нам вслед.

— Прощай, — сказал я. Или «прости». Сам не разобрал.

Ночлег я нашёл быстро. Снял комнату в частном секторе на окраине — отдельный вход, печка, будка во дворе для Михи. Хозяин, старый дед, глянул на пса, крякнул, но согласился.

— Овчарка — это хорошо, — сказал он. — Сторож будет. А то воры зачастили.