Пепел помнит моё имя. Книга 1. Войны мёртвых частот

— Не бросай раненого…

Рука сорвалась. Перед глазами мелькнула бетонная труба с жёлтой полосой у входа. На этом всё оборвалось.

Я оказался на полу бокса. Марат уже выдернул питание. Евгения держала меня за плечо и просила посмотреть на лампу.

Евгения показала два пальца, спросила, где я нахожусь, и потребовала назвать имя. Я ответил правильно.

Вера остановила запись. Таймер показывал семь секунд. Я не помнил, как сполз со ступеньки. Во рту появился металлический привкус, затылок болел возле разъёма.

— Что увидели? — спросил Самат.

Я описал руку, борт и бетонную трубу. Больше там ничего не было. Ни лица, ни имени, ни направления дороги. Голос повторил одну просьбу и замолчал.

Марат открыл техническую карту восточной развязки.

— Там три дренажных выхода.

— Жёлтая полоса есть на одном, — сказал я. — Справа от входа, примерно на высоте колена.

Вера повернула терминал к нам. До подключения журнал платформы показывал нулевую вероятность контакта с человеком. В момент, когда я коснулся порта, на маршруте появилась серая отметка. Она держалась меньше секунды и исчезла после разрыва питания.

— Координата? — спросил Самат.

— Участок длиной двести сорок метров возле старого съезда, — ответила Вера. — До подключения отметки не было ни в одном слое.

Сняв с меня переходник, Евгения хотела оставить меня на станции, но я настоял, что голова работает.

Она заставила пройти по линии между плитами. Я сделал несколько шагов, не качнулся и вернулся к платформе.

— В машине сядешь. Если станет хуже, скажешь сразу.

Самат оставил Павла и Романа на станции. С нами поехали Марат, Вера и Евгения. Кирилл поднял единственный исправный микродрон. Батареи хватало на двенадцать минут, поэтому аппарат вёл ремонтную машину только над открытыми участками.

Перед выездом я ещё раз осмотрел след крови. Полоса шла снаружи борта, а не из кузова. Камера действительно могла ничего не увидеть: человек держался ниже её поля зрения.

В 01:17 мы вышли со складского двора. Марат вёл машину вручную. Автономный маршрут не использовали. После случая с мостом Самат требовал сверять каждую развилку с тем, что находилось перед колёсами.

Кирилл сообщил, что дорога чиста. Из-за помех картинка иногда застывала, и аппарат приходилось возвращать ближе. Над восточной развязкой работал чужой постановщик малой мощности. Он не глушил связь полностью, но сбивал навигацию.

Через несколько минут Кирилл добавил, что заряд упал до семидесяти процентов. Самат велел искать не весь сектор, а дренажную трубу и свежие следы возле неё.

Мы миновали место, где вечером остановили платформы. Повреждённая машина осталась под охраной у обочины. За ней дорога поворачивала к старому съезду. На щебне сохранился след колёс пустой платформы.

Марат остановился возле первого дренажа. Труба была наполовину забита грязью, краски на бетоне не осталось. Кирилл опустил аппарат к входу. Камера показала воду и мусор.

Второй выход находился дальше за разбитым ограждением. Мы нашли на борту дороги свежую царапину. На выступе висела нитка той же ткани, что прилипла к платформе.

Евгения осмотрела землю фонарём.

— Здесь падал человек. Кровь уходит к канаве.

Следы быстро терялись среди щебня. Я увидел серый налёт на траве. Он лежал отдельными пятнами и тянулся к трубе. Ветер его не разнёс.

Я узнал налёт с платформы. Вера взяла пробу и попросила не наступать рядом. Самат направил фонарь к бетонному входу, где на правой стене шла выцветшая жёлтая полоса.

— Здесь, — сказал я.

Кирилл завёл микродрон внутрь. Сигнал пропал через пять метров из-за арматуры. Перед отключением камера успела показать лежащую в воде сумку.

Самат первым спустился в канаву. Я пошёл за ним. Евгения несла медицинский комплект. Вера осталась у входа с Маратом и держала связь по кабелю, который мы разматывали по мере движения.

Труба была широкой, но идти приходилось согнувшись. Вода доходила до щиколоток. Через несколько метров мы нашли сумку с маркировкой снабжения. Ремень был разрезан, внутри оставались два перевязочных пакета.

— Есть живой? — крикнула Евгения.

Из глубины донёсся слабый удар по бетону.

Мы прошли ещё двадцать метров и увидели человека за боковым отводом. Он лежал на металлической решётке, подняв раненую ногу над водой. Рука была перевязана куском рукава. Кровь пропитала ткань, но сильного течения уже не было.

Евгения опустилась рядом.

— Слышите меня?

— Слышу.

— Имя назовите.

— Антон Левченко. Снабжение… седьмая транспортная.

В базе такой потери не было. Я передал имя Вере, но она попросила пока не отправлять его в общий журнал.

Антон попытался сесть и застонал. Евгения остановила его, проверила повязку и поставила обезболивающее.

— Сколько времени вы здесь?

— Не знаю. Платформа ушла ночью.

— Как вы оказались снаружи борта? — спросил Самат.

Антон несколько раз вдохнул, прежде чем ответить.

— Нас отправили к старой площадке забрать медицинские ящики. Там ударило по машине сопровождения. Платформа приняла возврат. Мы отменяли… она не приняла. Серёга был ранен. Я держал его у борта, пытался поднять. Машина пошла.

— Где Сергей?

— Остался у площадки. Я сорвался на повороте. Дополз сюда.

— Кто сказал не бросать раненого? — спросил я.

Антон посмотрел на меня, не понимая вопроса.

— Я сказал. Когда она тронулась. Кричал оператору, но он уже не отвечал.

— Вы держались правой рукой?

Он поднял перевязанную ладонь. Пальцы были разбиты, на коже остались полосы металла.

Евгения велела прекратить расспрос. Давление у Антона падало. Мы развернули носилки прямо в трубе и осторожно переложили его. Самат взял передние ручки, я задние. Из-за низкого свода приходилось идти боком.

У выхода Марат помог поднять носилки на дорогу. Медицинской платформе после ночных сбоев не доверяли, поэтому Антона уложили в ремонтную машину. Евгения подключила переносной обогрев и закрепила ногу.

Самат напомнил о втором раненом. Евгения потребовала сначала доставить Антона на станцию: он потерял много крови.

В итоге Самат разделил задачу. Марат повёз Антона с Евгенией. Мы с Верой и Кириллом пошли к старой площадке на ремонтном тягаче охраны. До рассвета оставалось меньше двух часов.

На площадке нашли разбитую машину сопровождения и следы поспешного отхода. Сергея там не было. Возле бетонной стены лежала использованная повязка. Следы уходили на север, к служебным складам. Самат передал координаты поисковой группе соседнего сектора. Продолжать вдвоём без прикрытия он запретил.

Вера проверила локальную базу. Седьмая транспортная группа числилась на плановом задании, связь с ней отметили нестабильной. Потерь не было, потому что командир ещё не подал доклад. Для «Свода» люди на площадке не существовали как раненые. Платформа получила приказ сохранить себя и вернуться после удара.

Медицинские ящики выгрузили до атаки, поэтому машина считалась пустой и свободной. Запрос на эвакуацию не прошёл. Вера пояснила, что после выгрузки датчик смотрит только на кузов и не распознаёт человека, который держится снаружи.

Я вспомнил руку, которая скользила по металлу. Камеры не соврали: кузов оставался пустым. Датчики тоже работали по своим правилам. Человек находился рядом с машиной, но за границей того, что она умела считать грузом.

Мы вернулись на станцию в 04:36. Антона уже готовили к операции. Евгения сообщила, что он выживет, если не начнётся внутреннее кровотечение. Поисковая группа нашла Сергея живым у служебного склада. Он ушёл за помощью и потерял связь в помехах.

В ремонтном боксе Вера снова открыла журнал пустой платформы. До моего подключения в нём не было отметок о человеке. После семисекундного сеанса появился короткий пакет без обычного источника. Закрытый модуль связал след крови, маршрут и мой ответ через порт. Точка возле дренажа возникла лишь тогда.

— Вы не могли знать про жёлтую полосу, — сказала Вера. — Камера платформы смотрела назад. В маршрутных данных труба не описана.

— Я видел её несколько секунд.

— И слышали фразу Антона, которую он произнёс на площадке.

— Он мог оставить запись в микрофоне машины.

Вера проверила звуковой журнал. Платформа не имела внешнего микрофона, а служебный канал во время атаки был закрыт помехой.

— Тогда это снова совпадение, — сказал я.

— Совпадение дало координату раненого.

Я сел на край верстака. После подключения болела шея, а лицо Ильи вспоминалось ещё хуже, чем утром. Его голос оставался ясным. Теперь к нему добавилась чужая просьба, которая принадлежала живому человеку и всё равно пришла через след на машине.

Вера достала копию документации «Свода». В списке совместимых устройств она нашла старый тип промышленного нейроинтерфейса. Рядом стояла пометка о служебном порте, который в полевой версии не должен был использоваться.

— Этот код совпадает с вашим переходником. Мне нужен медицинский файл установки.

— Он остался после заводской аварии. К службе отношения не имеет.

— Теперь имеет. Закрытый модуль ответил только после вашего подключения.

К 05:10 платформа стояла под пломбой. Вера заперла образцы серой пыли и автономную копию журнала, а я закрыл диагностический порт и затянул пломбу на панели. Через этот порт короткий повтор привёл нас к живому человеку; повреждённой гарнитурой это больше не объяснялось.

Глава 10. Старый порт

16 августа 2058 года, 09:00–16:30

Медицинский модуль Лин-Грузового. Узел «Свода»

Евгения провела датчиком вдоль шрама у основания моего черепа и задержала его над разъёмом. На экране вспыхнул жёлтый участок, хотя порт не был подключён и внешнее питание сняли ещё в ремонтном боксе.

— Наклони голову.

Я упёрся подбородком в грудь. Кожа под металлическим ободком потянула сильнее обычного, в затылке отозвалась тупая боль.

Евгения спросила, тошнило ли меня после ночного сеанса. Я ответил, что неприятное чувство прошло через минуту, а голова закружилась, когда я поднялся с пола. Она напомнила: на пол я сполз не по собственной воле, и это нельзя вычёркивать из осмотра.

Она подвинула лампу и осмотрела старый шрам через увеличитель. В медицинском модуле было тесно. За перегородкой перевязывали расчётчика с северной позиции, поэтому разговор приходилось вести негромко. Вера стояла у стены с планшетом. Самат ждал возле двери и не вмешивался.

Евгения подключила к порту пассивный считыватель. Прибор не посылал команд, только проверял сопротивление и состояние контактов. На втором канале появилась задержка, которой в заводской карте не было.

Интерфейсу было семь лет. В личном деле его указали как производственный имплант после травмы, но подробного протокола там не оказалось. Я напомнил, что армейская комиссия признала меня годным. Евгения ответила: тогда проверяли шлем и работу с инструментом, а не связь с закрытым военным модулем.

Она попросила сжать её пальцы сначала правой рукой, потом левой. Сила почти не различалась, но левая ответила с небольшой задержкой. Евгения записала результат и дала мне три числа. Через минуту попросила повторить. Первые два я назвал верно, третье пришлось угадывать.

Я сослался на усталость. Евгения поэтому и продолжала проверку: после семи секунд у платформы я потерял порядок трёх чисел, а левая кисть отвечала медленнее. До следующего осмотра она запретила прямые подключения.

Вера напомнила, что без доступа через мой порт они не нашли бы Антона Левченко. Евгения не возражала, но попросила не путать пользу с безопасностью.

— Раненого нашли, — сказала она. — Денис за это расплачивается своим телом. Пока цена кажется небольшой, её удобно не замечать.

Самат спросил, останутся ли последствия. Евгения ответила, что одного короткого сеанса недостаточно для вывода. Старые промышленные интерфейсы рассчитаны на известную нагрузку и прямой обмен с машиной. «Свод» отправил в порт пакет другого типа, а закрытый модуль не выдал медицинский журнал.

— Значит, запрет? — спросил Самат.

— На повторное подключение без меня — да. На работу с обычным инструментом ограничений нет, если головная боль не усилится.

Она заклеила разъём мягкой защитной накладкой и велела полежать хотя бы двадцать минут. Я сел на узкую койку. Отдыхать не получалось: из штаба уже трижды спрашивали, когда Вера закончит проверку совместимости.

— Расскажи, зачем тебе поставили порт, — сказала Евгения. — В карте написано: «после производственной аварии, для управления ремонтными манипуляторами». Эта запись ничего не объясняет.

Я посмотрел на Веру. Она не отвела глаза. Самат остался у двери, хотя мог выйти и дождаться заключения снаружи.

До армии я работал на сборочной линии тяжёлых транспортных рам. Манипуляторы там меняли двигатели и держали секции корпуса, пока ремонтники выставляли крепёж. Старые машины управлялись с пульта, новые принимали команды через нейроинтерфейс. Порт поставили мне не потому, что я был лучшим. После аварии на участке не хватало людей, готовых снова заходить в ограждённую зону.