ДВЕ НЕДЕЛИ С КОТОМ И КАТАРАМИ

Миша еще какое-то время сидел за столом с телефоном в руке, тупо глядя на жирное пятно на сервировочной салфетке. Наконец какое-то копошение справа заставило его обернуться.

— Васенька, ты что, подслушивал?

— А кто меня сюда позвал? Кто с дивана согнал?

— Значит, слушал. И что скажешь?

— Чувствую, скоро останусь с Мам-Олей. Уезжать ты собрался. Но есть в этом и плюсы... Буду есть ряженку. — Вася зевнул и облизнулся. — Она-то купить не забывает, в отличие от некоторых.

— А по существу?

— По существу — ты обязательно укатишь во Францию и будешь спасать свою Ла-ри-су. А Васенька останется... — кот состроил несчастную мордочку. Глаза — ну плакать хочется! Так жалостливо смотрят.

— Я не могу взять тебя с собой, ты же знаешь. Это не в Москву съездить, это гораздо дальше. И вообще, зачем я с тобой разговариваю?

— Затем, что ты пытаешься понять: надо ли ехать — раз. Хочешь ли ты ехать — два. Сможешь ли ты ей помочь — три. И еще куча всякого...

Миша слушал кота... А может, самого себя?

— И что же такого «всякого»?

— Ну, например: какая она сейчас, твоя Лариска?

— Она не моя.

— Была когда-то... Или вот еще: как быть с сыном? Спросить ее напрямую? Чей он? Рассказать о встрече с Колей или смолчать?

— Если она действительно нуждается в помощи, то такие вопросы сейчас неуместны. Во всяком случае, пока.

— Лукавишь. — Кот прищурился: и как же легко папу можно «просчитать», даром что психолог! — Про помощь — ты вспомнишь потом. А сначала будешь думать о другом. Ты же любил ее…

— Так, все. Разбаловал я тебя.

— Подумаешь! Могу и не давать советы. — Вася сделал вид, что обиделся. Отвернулся, спрыгнул со стула, побрел к миске. Лучше, чтоб Миша не видел его ухмыляющуюся морду.

И куда он денется без Васенькиных советов!

ЭПИЗОД: 1217 год. Графство Тулуза. Лангедок

В течение двух месяцев Гийом де Пейрепертюз объезжал свои владения — земли от ущелья Галамюс до окрестностей Агилара. В родовой замок он вернулся в глубоком раздумье и волнении. Замок, воздвигнутый на скалистом хребте и обнесенный крепостными стенами с бойницами, за свою историю не раз сдерживал натиск врагов. Но нынешние захватчики были иного рода — настоящие фанатики, безжалостные и свирепые.

Спокойная жизнь благословенных южных земель была нарушена несколько лет назад, когда независимый и богатый Лангедок стал местом столкновения Рима и альбигойцев. Тулуза, Каркасон, Безье, Фуа, Альби… Для Святого Престола эти процветающие мирные города, свободные от догматов католической церкви, стали угрозой. Христиан истинной Церкви — добрых людей — папа объявил «еретиками», их стремление к чистоте веры и моральным добродетелям — ересью, а затеянный церковными иерархами «духовный поход» против альбигойцев уже истребил немало населения...

Погруженный в тяжелое томительное раздумье, Гийом остановился у часовни Святой Девы Марии, построенной его прадедом на территории крепости. Нерадостные мысли одолели молодого сеньора. Гийом, как и другие бароны Лангедока, стоял перед выбором...

Он всем сердцем был привязан к этому замку. Два века назад граф Бернар Тайлефер де Бесалу передал его в собственность первому кастеляну Пейрепертюза, от которого и пошел знатный род Гийома. Его предки верой и правдой служили графам Тулузским и принцам Арагона. А дед, Беранже де Пейрепертюз, и вовсе состоял в ближайшей свите лорда Раймона, графа Барселоны.

Два столетия предки Гийома владели замком, но этим величественным камням гораздо больше двухсот лет. В семейном хранилище находятся уникальные древние предметы, найденные на территории владения: римские монеты, амфоры, посуда. В крепости хранится и настоящее сокровище, переданное деду Гийома знатными баронами на сохранение: свиток документов короля франков из династии Меровингов Дагоберта Второго. Этим реликвиям почти пятьсот лет!

Как и знатные семьи Кабаре, Саиссак и Дурбан, семья Пейрепертюз разделяла идеи добрых людей. Замки феодалов всегда служили защитой рыцарям, присягнувшим на верность совершенным и их префектам. Но с тех пор, как Лотарио Конти, ставший папой Иннокентием Третьим, сделал борьбу с добрыми христианами своей целью, независимый Лангедок стал мишенью для атак крестоносцев. Папа объявил верующих Лангедока еретиками и организовал крестовый поход против них и рыцарей Альби. Пока король Франции Филипп Август раздумывал, надо ли ему участвовать в «альбигойском походе», его могущественные вассалы герцог Бургундский и граф Неверский присоединились к крестоносцам.

Еще бы! Папа пообещал им весь Лангедок в качестве добычи!

Высшее духовенство Лангедока, бароны и знатные сеньоры очень неодобрительно отнеслись к решению папы. Города и многочисленные фамильные замки отчаянно сопротивлялись крестоносцам, а феодалы, столкнувшись с жестокостью, совершаемой под знаменем Церкви, нередко сами становились во главе восстания и вместе с народом боролись с завоевателями.

Понимая, что без сокрушения баронов, поддерживающих добрых людей, Церкви не победить, Рим пошел на крайние меры. Иннокентий Третий создал инквизиционное расследование — судебную систему, которой было поручено выявлять, наказывать и искоренять ересь. С тех пор жизнь совершенных, их священников и покровителей превратилась в нескончаемый кошмар. Они подвергалась не только гонениям, но и убийствам. Слухи о жестоких расправах, пытках и массовых сожжениях на кострах добрых людей быстро распространялись по всему краю.

Гийом не понимал, как можно вести себя столь жестоко с христианами! У истинной Церкви свои идеи, но в их проповедях и образе жизни нет ничего недостойного. Наоборот! Совершенные — епископы — вели прилежную жизнь, проводили время в молитвах и постах, помогали крестьянам, создавали школы и учили грамоте детей. Среди них есть ученые, врачи и философы. Гийом де Пейрепертюз от них узнал о Платоне и Аристотеле, философии, древних государствах, познал основы астрономии и космологии. Простые верующие Лангедока жили обычной жизнью, вступали в брак, рожали детей, трудились, при этом старались соблюдать заповеди, которым их учили совершенные. Разве в такой жизни есть что-то недостойное?

Почему же Святой Престол назвал их еретиками и начал истреблять?

Семь тысяч жителей убили крестоносцы в городе Безье! Их убивали в церквях и на улице: мужчин, женщин, стариков и детей. Город горел несколько дней...

После жестоких убийств и сожжения «еретиков» в Безье, а, главное, после падения замка Термеса, который считался неприступным, многие сеньоры Лангедока стали задумываться о спасении своего населения и вынужденно прибегали к хитрости. Они объявляли о подчинении военному предводителю Симону де Монфору, но продолжали тайно поддерживать добрых людей. Понимая, что за Термесом последуют другие крепости, местные лорды заключали с ним соглашения о почетной капитуляции, но перед этим старались спрятать верующих и их епископов, проживающих в укрепленных замках.

Гийом де Пейрепертюз стоял на распутье: последовать примеру соседей-феодалов или продолжать сражаться и держать осаду замка. Его советник, Пьер Корбье, один из епископов истинной Христовой Церкви, обладающий тайным знанием и видением будущего, склонял его к тому, чтобы официально подчиниться де Монфору, но тайно продолжать помогать совершенным и вести свою независимую политику. К тому же, как уверял Корбье, Симон де Монфор «не жилец»: через год он погибнет при осаде Тулузы.

Так сказал Корбье... Гийом верил ему. Но Корбье не «видел» или не хотел говорить, какова судьба ожидает Лангедок в будущем.

В свои двадцать семь лет Гийом был полон сил и отваги. Он уже сражался с крестоносцами, был готов продолжать борьбу и, если потребует долг, погибнуть за независимый Лангедок!

И все же молодой сеньор склонялся к тому, чтобы покориться верховному правителю. Но не совет Корбье перевесил чашу весов в сторону этого решения. А два других фактора. Его потрясло жестокое убийство жителей Безье, которых Арно-Амори, аббат из Лиона, стоящий во главе крестоносцев, приказал убивать, не разбираясь, виновны ли они в ереси. Его слова: «Убейте всех, Бог узнает своих» — разлетелись по земле Лангедока и вызвали ужас у жителей региона. Последней каплей стало появление в Пейрепертюзе трех оставшихся в живых защитников Термеса и их страшный рассказ о том, как крестоносцы отравили питьевую воду. «На замок обрушился внезапный потоп... Шел ливень. Люди обрадовались, наполняли кувшины и бочки, месили новый хлеб и варили супы. Но затем их охватили ужасные колики. Вода была отравлена. Многие жители погибли. А когда крестоносцы объявили осаду крепости, сражаться было некому».

После долгих размышлений Гийом решил подчиниться Симону де Монфору, чтобы спасти от судебного процесса своих подданных, среди которых были и простые верующие, и епископы истинной Христовой Церкви. Часть добрых людей он выведет из замка по потайному ходу в скале, известному лишь избранным, и временно спрячет их в ущельях Галамюса. Возможно, удастся переправить некоторых в Арагон или даже в Ломбардию...

Молодой сеньор поднимался на вершину крепости. Из-под камня ему навстречу вынырнула общая любимица — Бланш. Эту кошечку, пушистый белый комочек, трясущийся от страха, его жена Герия и маленький сын Бертран еще осенью принесли из деревни Лиму́. Малышка пряталась в куче мусора от расквартированных там крестоносцев. Церковники преследовала не только верующих Лангедока, но и ни в чем не повинных кошек, считая их пособниками дьявола. Бедные животные, Божьи создания… Если их находили, то безжалостно убивали, а черных и вовсе сжигали на кострах.

Как-то Корбье обмолвился, что в Риме христиан Лангедока пренебрежительно называют катарами... Церковники утверждали, будто это слово происходит от латинского названия кошек, с которыми «еретики» якобы проводят свои тайные обряды. Все это бред, полнейший бред! Никаких обрядов с животными совершенные, конечно же, не устраивали…

Бланш доверчиво потерлась о ноги Гийома. Он наклонился, погладил пушистую спинку и в ответ услышал ласковое урчание.

— Ты здесь в безопасности, малышка.

Кошка словно поняла его: она нежно боднула его ладонь и замерла. Здесь, за мощными стенами крепости, ей действительно ничего не угрожало.

А вот и самая верхняя точка плато — любимое место Гийома. Здесь он мечтал воздвигнуть башню в честь святого Георгия и верил, что этот день обязательно настанет. Сеньор смотрел вдаль, любуясь красотой благословенного края. Перед ним расстилалась живая картина Лангедока: густые леса, извилистые реки, виноградники и пастбища. Внизу виднелись мирные крестьянские дома, полные детворы, а на горизонте высился шпиль Керибюса — соседнего замка, оплота Арагонской короны.

В этот теплый майский день отсюда, с высоты птичьего полета, открывался величественный вид на лазурную гладь Средиземного моря.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Добро пожаловать в Лангедок

Визу удалось получить на редкость быстро. Помогла мама. Вернее, ее третий муж Януш. Вообще, Ольга Дмитриевна умудрилась сходить замуж четырежды, с каждым избранником жила душа в душу и после расставания сохраняла идеальные отношения. Полгода назад на ее шестидесятилетии присутствовал полный состав этого «клуба бывших». Причем второй и третий экс-супруги явились на торжество с новыми женами, а с четвертым мама на тот момент еще состояла в законном браке. В прошлом месяце они с Тимуром Аркадьевичем все-таки расстались, но продолжали созваниваться каждый день, чему Миша регулярно был свидетелем. Как у нее это получалось — загадка для всех, кроме Михаила. Просто мама очень открытый человек, умеющий во всем искать позитив. Она умеет слушать, искренне сочувствовать, прекрасно разбирается в мужской психологии и всегда соглашается с мужчинами. Или делает вид, что соглашается.

Миша был сыном от первого брака, от первой большой любви. После смерти Василия, Мишиного отца, Ольга Дмитриевна не озлобилась. Она смогла сохранить в себе дружелюбие к миру и привить его сыну.

В общем, с визой помог Януш — поляк и бывший сотрудник польского посольства, которому в свое время ради брака с Ольгой Дмитриевной пришлось оставить дипломатическую службу. После развода он недолго горевал в холостяках: снова женился на русской и даже успел стать папой. Позвонив Мише, Януш в свойственной ему шутливой манере выдал: «Прошэ пана Михайла, жеби ютро о годзине первшей пшишеди до амбасади польски»3[3].

Вот так просто, оказывается, можно получить «шенген»! Михаил собрал документы, в назначенное время подошел к служебному входу консульства и через два дня держал в руках паспорт с годовой визой.

Романов тут же взял билет до Тулузы с пересадкой в Стамбуле. В любое другое время он бы обязательно завис в Стамбуле на пару дней. Бродил бы по городу, жуя кунжутные симиты, или катался на пароме по голубым водам Босфора, разглядывая силуэты древнего Константинополя. Зашел бы в Айя-Софию, заглянул в османскую мечеть Сулеймание, отведал бы кёфте... Да мало ли чего можно предпринять и увидеть в Стамбуле!

Но сейчас у Миши был строгий маршрут: «Москва – Стамбул – Тулуза» и… предстоящая встреча с Ларисой Носовской. Произнести ее новое французское имя... мадам как-ее-там он так и не смог.

И вот теперь, когда виза была в кармане, а билеты куплены, Михаила накрыл легкий мандраж. Профессионального профайлера одолело беспокойство и нахлынуло давно забытое волнение — надо честно признаться — от ожидаемой встречи с Ларисой.

— Ну что, волнуешься? — ухмыльнулся Василий, высовывая усатую морду из походного Мишиного чемоданчика.

— Ты как туда просочился? Подвинься, Вась, я еще вещи не уложил.

— А я и не претендую, — кот лениво потянулся. — Знаю же, что меня не берешь. Завтра Мам-Оля приедет, скучать не придется. А ты не дрейфь, и без Васеньки справишься.

— Справлюсь?

— Всегда справлялся. Ты же у нас «лучший в своей области».

— Так это я с другими справлялся... с чужими. А тут...

— Свои?

Миша замер с теплым свитером в руках. Зачем он его вообще взял? На дворе лето, Франция, не на север же летит... Но мысли были совсем не о вещах. Кот в чемодане явно позволяет себе лишнее. Лежит, глаза зажмурил, зараза. По хвосту и лапам видно, что ухмыляется. Неужели Васька прав, и он ее не забыл? Какая она сейчас? Эх, Лариска-киска-ириска... Вдова. Двое детей.

— Мраав, — кот перебрался на диван. — Ага, она теперь свободная женщина, — безошибочно перевел Миша с кошачьего.

Самолет в Тулузу из Стамбула вылетел на три часа позже. И хорошо, иначе Романов точно бы на него опоздал — московский рейс тоже безбожно задержали. Из Москвы до Стамбула он почти все время спал, а вот на втором перелете сон как рукой сняло. Одолевали мысли о «деле», с которым ему предстояло столкнуться во Франции. Как бы он ни сопротивлялся и ни уверял себя, что летит просто в гости, расследование, которое затеяла Лариса, явно станет его главной задачей. Придется копать, анализировать, сопоставлять. Гибель ее мужа. Странная авария. Необъяснимые происшествия с ней и детьми. Внезапная смерть собаки. Отравление соседки... О чем она еще упоминала? Что в этом калейдоскопе — трагическая случайность, а что — тонко спланированное преступление? Ответы придется искать ему. Ведь он летит в неизвестный Лангедок не путешествия ради, а чтобы помочь Ларисе Носовской. И поможет.

Волнительные чувства юности, первая любовь, ее сын, личные отношения — все это должно отойти на второй план. Первым делом надо понять, насколько правдив ее рассказ. Он обязан считать ее мотивы так же безошибочно, как считывает любого другого человека. Получится ли? Должно, если максимально отстраниться от эмоций. А остались ли они, эти эмоции? Как оказалось, они никуда не делись, а просто затаились глубоко внутри. Стоило сработать «спусковому крючку» — и все нахлынуло с новой силой. Значит, надо притушить их снова, чтобы разобраться, где фантазии или женские эмоции, а где сухие факты. Вопрос с сыном также можно первое время не поднимать.

Но этот вопрос подняла сама Лариса. При первой же встрече.

Он увидел ее сразу. И хотя встречающих было немало, он увидел ее сразу. Все остальные люди, их лица, одежда, обстановка в зале прибытия виделись как будто в тумане, а она выделялась, поэтому взгляд безошибочно остановился на нужной фигуре. Да, он немного волновался, самую капельку. Но в этот момент остатки мандража испарились. На душе стало удивительно спокойно и ясно.

Лариса с хитрой улыбкой держала табличку с его именем, написанным латиницей, но Миша смотрел мимо букв. Она почти не изменилась. Разве что загорелое лицо чуть заострилось, а у глаз залегли еле заметные лучики-морщинки — их он разглядит позже, в машине. Светлые волнистые волосы теперь были короче, до плеч, и эта игривая прическа ей невероятно шла. На Ларисе были яркие летние брюки и полупрозрачная персиковая блузка. Струящаяся ткань не скрывала фигуру, и Миша с облегчением отметил: его опасения были напрасны. Романов нормально относился к пышным формам, но сам всегда предпочитал субтильных, хрупких женщин. Лариса осталась точно такой же тоненькой, как в студенческие годы. Ни грамма лишнего веса после двух родов.

Как будто и не было этих шестнадцати лет. Интересно, а в ее глазах он сильно изменился?

— Привет, — радостно сказала Лариса и чмокнула его в щеку.

— Привет, — он обнял ее, коснувшись щекой ее волос. — Рад тебя видеть. Очень рад. Даже сам не ожидал насколько.

— Я тоже ужасно переживала. Но увидела тебя — и отпустило. Главное, что ты здесь. — Она снова прильнула к нему и задержалась в его объятиях. — Поехали?

— Поехали, конечно.

Они вышли на парковку, остановились у зеленого «фольксвагена».

— Присаживайся. Я за рулем.

— Понимаю. И не претендую. Нам долго ехать?

— Больше часа, сто десять километров.

— Ого. А говорила, что все рядом.

— Поближе к нам есть аэропорт в Перпиньяне, но из Турции туда только чартеры летают или нужно две пересадки делать. Так что Тулуза — самый простой вариант.

Лариса расплатилась картой у шлагбаума и уверенно, без навигатора, вывела машину на автостраду. Было очевидно, что этот путь она проделывала не раз.

— Мы быстро доедем, не волнуйся.

— Я не волнуюсь. Жаль только, что за окном темно. Не увижу ваших красот.

— Еще насмотришься, обещаю. Я буду твоим личным гидом.

— Ты сейчас не работаешь?

— Пока нет. Если ты о финансах, то живем на накопления и страховку. Муж, как выяснилось, застраховал свою жизнь. Я об этом даже не догадывалась. Наконец-то нам разрешили доступ к счету — по закону должно было пройти полгода. О трудоустройстве подумаю позже. Сначала нужно разобраться со всеми текущими проблемами. Сейчас я просто не в том состоянии, чтобы строить планы. Лучше о себе расскажи.

— О себе рассказывать особо нечего. К тому же, судя по всему, ты и так в курсе. Наши сокурсницы работают получше любого информбюро. Я с ними от силы раз в год вижусь, но они умудряются знать обо мне все, — он рассмеялся.

— Положим, не всё. До меня дошло лишь то, что ты до сих пор не женат. Ни разу не рискнул. И еще я знаю, что у тебя есть Кот! Именно так, с большой буквы.

— Чего? А про кота-то откуда знаешь?

— На поминках Ильича ты знатно подвыпил и хвастался, какой у тебя гениальный кот есть. Василий Михалыч. Маринка, когда пересказывала, просто хохотала, а я сразу поняла, что для тебя это важно. Этот Кот важен для тебя, он твой друг.

Миша с удивлением и некоторой растерянностью посмотрел на Ларису. Тоже мысли читает? Да нет, просто ее знаменитая интуиция. Еще со студенческих времен Лара Носовская интуитивно сложнейшие психологические задачки щелкала.

Тонкий профиль, сосредоточенный взгляд на дорогу… Не снимая рук с руля, Лариса мельком взглянула на него и улыбнулась:

— Угадала? Он твой друг?

— А то! Выше бери! Напарник, советчик и эксперт по чтению мыслей, — ухмыльнулся Миша. — Без шуток.

— Я верю. Моя Альма была такой же. Та самая собака, о которой я тебе рассказывала... Я с ней постоянно разговаривала, и она всё понимала. Ладно, потом расскажу подробно.

— Ты меня в отель везешь?

— Нет. Будешь жить у нас, гостевая комната готова. Родителей я предупредила. Они не против и даже, наоборот, обрадовались, что к нам едет мой близкий родственник из Москвы.

Она ненадолго замолчала, уводя «фольксваген» с трассы. Свет фар выхватил из темноты старинную каменную церковь; они миновали спящий провинциальный городок и выскочили на узкую муниципальную дорогу.

— Почему я назвала тебя родственником, не спрашиваешь?

— Понимаю, — отозвался Миша.

— Нет... Не потому, что я вдова и должна выдерживать траурный приличный срок. Сейчас тебе объясню... Родителям завтра же тебя представлю.

— Как скажешь.

— С детьми, скорее всего, тоже завтра познакомлю. Мы поздно приедем, они уже по своим комнатам разбрелись. Завтра им в школу.

— В июне?

— Да, здесь учатся до конца месяца, каникулы только через две недели... Так вот, про родственные узы. Мне нужен один очень важный разговор. Я говорила, что у нас с Жаном двое детей. Пете, сыну, пятнадцать, дочке Соне — семь.

— Я отлично лажу с детьми, не переживай. Меня даже почти не раздражает писк на игровых площадках, — Миша улыбнулся. — Ну, может, самую малость, если честно.

— Так вот, о Пете, — тихо продолжила она, выруливая на муниципальную трассу. — Он родился семнадцатого апреля. И он не твой сын, Миша. Ребенок физически не может родиться через одиннадцать месяцев после любви.

Лариса говорила ровно, чеканя слова и глядя на залитый светом фар асфальт. Ни одного взгляда в его сторону. Миша замер. Сердце пропустило удар. Она сказала именно «после любви», а не после секса или той прощальной ночи. Профайлер внутри него приказал молчать и слушать.

— Но по какой-то безумной иронии судьбы... или еще чего, не знаю... он очень похож на тебя. — Лара произнесла эту фразу и смущенно повела плечом. — Я заметила это, когда ему исполнилось три года. Честно, у меня у самой земля ушла из-под ног, хотя умом я понимала, что это невозможно. Я даже сделала ДНК-тест. Потому что сходство пугающее, понимаешь? Да что я говорю, сам увидишь. Ну, мой отъезд, наша ссора и вообще все так странно произошло. Беременная я часто о тебе думала. Доводила себя, сомневалась, правильно ли поступила. Видимо, Петя это впитал и родился твоей копией. Это рок какой-то. Я от тебя бежала, а он мне каждый день о тебе напоминает. Глаза только Жана, фигура. Я говорю тебе это заранее, чтоб ты не удивлялся и не задавал мне вопросов потом. Сын не твой, нет. Но похож на тебя, Миша.

Странно, но Романов почувствовал облегчение. Не потому, что Петя не его сын (он хотел, чтобы было по-другому и одновременно боялся этого), а потому что Лариса сказала об этом, причем сделала это просто и ясно, очень искренне. Самый сложный вопрос отпал сам собой. Жаль немного, он стал привыкать к мысли, что где-то в далекой Окситании у него есть сын.

Говорить или нет, что он готов был к такому разговору? Что три месяца назад их общий однокурсник Коля Волков рассказал, как встретил Ларису с Петей и сделал вывод, что мальчик — сын Романова? Что с тех пор Миша живет с этой мыслью? Но после слов Ларисы его рассказ может показаться неуместным.

Его ошеломила ее искренность. Его Лариска-ириска, оказывается, уехала и вспоминала о нем всегда... Да так вспоминала, что ее сын по каким-то необъяснимым законам природы родился с его, романовскими, чертами. (Этому явлению есть «антинаучное», как считают официалы, объяснение — «генетический отпечаток» сильных мыслей матери во время беременности.)

Любила? А зачем же тогда уехала? Но этот вопрос он не задаст ни сегодня, ни завтра... Возможно, однажды настанет момент и для ответа на этот, мучивший его долгое время, вопрос.