Полная версия
Считала я долго и вдумчиво, дважды, как ревизия в конце квартала. Одна беда, местных цен я не знала вовсе, так что вся моя бухгалтерия пока была вилами по воде. Сколько здесь стоит хлеб, сколько гвоздь, сколько курица, предстояло выяснить сегодня же, в деревне, и уже от этого плясать. Одно я знала твердо, по опыту жизни. Денег всегда меньше, чем кажется, и кончаются они всегда раньше, чем рассчитываешь.
«Значит, тратим с умом и сразу на главное», подвела я итог. «Инструмент, гвозди, посуда, крупа, соль. Остальное потом, по мере поступления средств».
Средствам, правда, поступать было пока неоткуда. Но эту мысль я отложила на вечер. Утро вечера мудренее, а у меня и без того дел стоял полный двор.
Дверь у меня по-прежнему не запиралась. Окна зияли дырами. В любую из них ночью могла влезть хоть лиса, хоть кто покрупнее, вспоминать про ночной вой не хотелось. Ночевать третью ночь в проходном дворе я не собиралась.
Завтрак у нас с котом вышел скромный. Ему последний кусочек сыра из тех, что собрала в дорогу Марта, мне остатки хлеба с водой из ключа. Кот управился первым и уставился на мой хлеб.
— Даже не мечтай, — сказала я ему. — Вечером будет каша. Дотерпишь.
Я умылась у лесного ключа, до скрипа, ледяной водой. Расчесала волосы, заплела косу и убрала под платок. Отряхнула платье, оттерла ботинки пучком травы. Встречают по одежке. Идти в деревню замарашкой означало сразу занять место на самой нижней ступеньке, а я на нее не подписывалась.
Кот проводил меня до края двора и уселся на пенек с видом сторожа на проходной.
— Хозяйство на тебе, — сказала я ему. — Чужих не пускать.
Дорога до деревни заняла минут двадцать неспешным шагом. Мой сарай стоял на отшибе, у самого леса, и от крайних дворов его отделял пустырь с бурьяном по пояс. Утро выдалось ясное, с росой. Пахло травой, дымом и чем-то неуловимо деревенским, чем пахло когда-то у бабушки в Полтавской области. От этого запаха у меня защипало в носу. Я велела себе не раскисать и прибавила шагу.
Деревня уже давно не спала. Мычала скотина, скрипели журавли колодцев, хлопали ставни. Где-то у реки стучали вальком по белью. На меня смотрели. Смотрели из-за заборов, из окон, из-под руки от сараев. Стайка ребятишек увязалась следом на почтительном расстоянии, шушукаясь и толкаясь. Я узнала вчерашних наблюдателей из кустов.
У колодца стояли три бабы с ведрами. При моем приближении они склонили головы друг к другу и зашептались, не сводя с меня глаз.
Прятаться и семенить я не собиралась. Я подошла к колодцу ровным шагом и поздоровалась первой.
— Доброго утра, хозяюшки.
Шепот замолк. Бабы вразнобой закивали. Самая бойкая, круглолицая, в цветастом платке, уперла руки в бока и оглядела меня с откровенным любопытством.
— И тебе не хворать. Ты, стало быть, и есть та городская, что вчера у Фаронов объявилась?
— Объявилась, — согласилась я. — Недолго пробыла. Не сошлись характерами. Теперь сама по себе живу, на краю у леса.
— В развалюхе старой Готты? — Баба всплеснула руками. — Матерь Заступница, да там же крыша насквозь светится! Там лет десять никто не жил!
— Значит, буду первой за десять лет. Крышу починим, стены подлатаем. Дом крепкий, печь хорошая, остальное дело рук.
Бабы переглянулись. В их взглядах читалось искреннее сомнение в моих умственных способностях, пополам с интересом. Городская девка в платье прислуги, поселившаяся в развалюхе на отшибе, была для деревни событием почище ярмарки.
— Дело рук, — повторила бойкая и хмыкнула. — Ну-ну. Белоручка, небось? Руки-то к тяжелой работе приучены?
— Приучены.
— Ишь ты. — Она прищурилась, но уже без ехидства. — Зося я. Вон мой двор, с синими ставнями. Понадобится чего, заходи, не съем.
— Светлана.
Имя вылетело раньше, чем я успела подумать. Ну и пусть. Элеонора для деревни все равно было имя неподъемное, а Светланой я прожила шестьдесят три года и меняться не собиралась.
— Ишь ты, — повторила Зося. — Светлана. Ну, бывай, Светлана. Поглядим, какая ты хозяйка.
Я кивнула на прощание и пошла дальше. Пусть глядят. Мне с ними еще жить бок о бок, а деревня уважает не слова и не платья. Деревня уважает результат.
Кузню я нашла по звону. Она стояла на отшибе за последними дворами, у ручья. Из распахнутых ворот тянуло жаром и окалиной. Внутри у наковальни ворочался мужик размером с платяной шкаф. Борода у него была рыжая с подпалинами, кожаный фартук лоснился от старости, а руки были толщиной с мою ногу. В углу мальчишка-подмастерье качал мехи.
— Доброго утра, мастер.
Кузнец поднял голову. Увидел меня и застыл с молотом на весу. Взгляд его медленно прошелся по моему лицу, по платью прислуги, по городским ботинкам. Подмастерье перестал качать и открыл рот.
— Ты никак заблудилась, красавица. Лавка с лентами и бусами на другом конце деревни.
— Ленты мне без надобности. Мне нужен молоток, гвозди, топор и хорошие петли с засовом.
Кузнец аккуратно, без стука, положил молот. Подошел ближе, вытирая ладони о фартук. Смотрел он на меня как на говорящую козу. С интересом, но без доверия.
— Молоток. Тебе.
— Мне.
— А гвоздить кто будет? Муж, брат?
— Я и буду. Или у вас в деревне гвозди какие-то особенные, женской руке неподъемные?
За спиной кузнеца хохотнул подмастерье и тут же сделал вид, что закашлялся. Кузнец крякнул, почесал бороду и полез на полки.
— Гвозди тебе подо что? Гвоздь он разный бывает.
— Дверь навесить. А еще пол перестелить да крышу перекрыть, но это работа с досками, тут одной пары рук мало.
— Постой. — Он обернулся со связкой в руке и прищурился. — Пол перестелить, крыша течет. Это ты, выходит, та, что в развалюхе старой Готты поселилась? У леса?
— Новости у вас тут быстрее ветра.
— Деревня. — Гаррик хмыкнул в бороду. — У нас чихнешь на одном конце, на другом уже здоровья желают.
Гремел он на полках долго, выбирал придирчиво. На стол передо мной легли молоток с гладкой ясеневой ручкой, топор со свежим топорищем и две связки гвоздей, завернутые в тряпицу, покороче для досок и подлиннее для петель. Петли он перебирал отдельно, откладывал, взвешивал на ладони. Наконец выбрал пару потяжелее и добавил к ним кованый засов в ладонь длиной.
— Работа честная, железо доброе. Восемь медяков за все.
Началось самое интересное. Торговаться я умела и любила. Тридцать лет очередей, рынков и завхоза Клавдии Семеновны, у которой я выбивала перевязочный материал для отделения, стояли за моими плечами несокрушимой стеной.
— Восемь. За топорище с трещиной?
Я взяла топор и повернула его к свету. Трещина там была скорее царапина, волосок у самого обуха, но кто же признается.
— Где трещина? Нет там трещины!
— Вот здесь, под самым обухом. Сегодня волосок, а через месяц, на первой сырой колоде, будет щель. Шесть медяков, мастер, и я никому не скажу, что вы продаете женщинам лежалый товар.
— Лежалый?!
Кузнец побагровел и навис надо мной всей своей шкафообразной тушей. Дышал он как самовар. Я не отступила ни на шаг и смотрела ему ровно в бороду, выше все равно не доставала. В приемном покое на меня, бывало, замахивались граждане и покрупнее. Правда, тех обычно держали санитары, а тут санитаров не наблюдалось.
Пауза затянулась. Подмастерье у мехов замер, боясь дышать. Потом в рыжей бороде что-то дрогнуло. Кузнец запрокинул голову и захохотал так, что с полки посыпалась мелкая скобянка.
— Ну и зубастая! — Он утер глаза кулаком. — Юшка, глянь на нее! Мужики мне в глаза такое сказать боятся, а эта стоит и не моргает! Семь медяков, зубастая, и забирай, пока не передумал. И засов в подарок. Такой боевой бабе в доме без засова никак нельзя, а то мало ли кто на огонек забредет.
— По рукам, мастер…
— Гаррик.
— По рукам, мастер Гаррик. Меня Светлана зовут. Будет еще нужда в железе, приду к вам.
— Заходи. — Он ссыпал мои медяки в карман фартука и прищурился. — Слышь, Светлана. Про пол и крышу. Одна не осилишь, дранку класть дело хитрое. Спросишь Косого Тима с нижнего конца, он с доской и дранкой сам управляется, за еду и пару медяков полдеревни перекрыл. Скажешь, Гаррик прислал.
Вот так, с покупками и с первым союзником, я вышла из кузни. Провожал меня Гаррик уже другим взглядом. Уважительным.
К Косому Тиму я завернула сразу, не откладывая, пока совет, как говорят, не остыл. Двор его на нижнем конце я нашла по штабелю досок под навесом. Сам Тим оказался жилистым мужичком неопределенных лет, с прищуром на левый глаз, за который, надо думать, и получил прозвище. Говорил он мало, слушал внимательно, глядя при этом куда-то мимо меня, что при его прищуре выглядело загадочно.
Я перечислила по пальцам. Перестелить пол у дальней стены. Перекрыть северный скат крыши. Навесить на оба окна крепкие ставни, чтобы закрывались изнутри на засовчик. Доска и дранка его, харчи и медяки мои.
— А стекла? — спросила я на всякий случай. — Возят к вам стекла?
— Возят. — Тим глянул на меня с сомнением. — По осени купец из города бывает, у него и стекло, и пузырь бычий. Только стекло, хозяйка, кусается. За один твой проем как за хорошую козу отдашь.
Я прикинула свои капиталы и мысленно махнула рукой. Коза мне самой была нужнее окон. Стекла подождут до зимы, а вернее, до денег. Пока обойдемся ставнями, днем открыла, на ночь заперла, и никакой зверь не страшен.
— Пять медяков в день, — сказал Тим, поразмыслив. — И харчи.
— Четыре с половиной. И крынка молока сверху, каждый день.
Тим поскреб затылок, посмотрел мимо меня еще загадочнее и кивнул. Сговорились. Придет послезавтра с утра, как закончит у старосты.
— Дом-то у Готты крепкий был, — сказал он на прощание. — Сухой стоял, оттого и не сгнил. Старуха печь берегла. Печь там знатная, таких больше не кладут.
Про печь я и сама уже все поняла.
В продуктовой лавке дело пошло проще, хотя и не без спора. Лавочник, сухонький и въедливый, с цепкими глазками, сначала попытался взвесить мне крупу вместе с холщовым мешочком. Я вежливо попросила перевесить без мешочка. Он вздохнул так, словно я отнимала у него последнее, и перевесил. Потом попытался подсунуть яйца вперемешку, свежие с лежалыми. Лежалые я определила на просвет у окна и так же вежливо попросила заменить четыре штуки. Он посмотрел на меня с тоской, как двоечник на завуча, и заменил.
Дальше пошла посуда и мелочь, без которой дом не дом. Две глиняные миски, две кружки, деревянные ложки, кухонный нож с деревянной ручкой. Чугунный чайник, видавший виды, зато без единой трещины, я его простучала и просмотрела со всех сторон. Иголки с нитками, простыми и суровыми. Огниво с кресалом, чтобы не трястись над углями в очаге, как курица над яйцом. И отрез мешковины на окна. Лавочник к концу списка подобрел лицом и даже сам завернул мне иголки в тряпицу. К финалу закупки мы с ним прониклись друг к другу глубоким взаимным уважением, какое бывает только у достойных противников.
Домой я возвращалась нагруженная, как вьючная лошадь. Крупа, соль, десяток яиц, крынка молока, шмат сала, мука, моток бечевки, посуда, чайник, мешковина, инструменты. Лямки сумки резали плечи, в руках оттягивали ладони узлы. Молодое тело тащило все это хозяйство и даже толком не запыхалось. Нет, определенно, за такое тело этому миру можно было простить очень многое.
Ребятишки проводили меня до самого пустыря и рассыпались по кустам. Кот встретил меня на том же пеньке, обнюхал сумку и одобрительно муркнул.
— Подлиза, — сказала я ему. — Сало учуял. Заработай сначала.
До вечера я работала. Первым делом пришел черед двери. Старые петли держались на честном слове и ржавчине, я их сняла, а новые прибила намертво, загнув острия гвоздей с изнанки, по-стариковски. Дверь села плотно, перестала ходить ходуном и скрестись о косяк. Засов я врезала на уровне груди, трижды проверила, как он ходит, и осталась довольна. Ходил он туго, с солидным железным лязгом. Музыка, а не лязг.
Окон в доме было два, оба в жилой комнате при печи. Одно глядело на двор и дорогу к деревне, второе на лес. Оба я затянула мешковиной в два слоя, прихватив гвоздями по краям. Времянка до ставней, но на пару ночей сойдет. Лесное окно завесила плотнее и для верности приставила к нему изнутри лавку. Мешковина света почти не пропускала, зато и ветер тоже.
Пальцы к концу работы гудели, по ладоням расплылись свежие занозы, большой палец я один раз приложила молотком и высказала по этому поводу все, что думаю, шепотом, чтобы не смущать кота. Зато дверь теперь закрывалась. Мой дом стал моей крепостью. Ну, или хотя бы перестал быть проходным двором.
Занозы я вытащила новой иглой .
Под вечер я натаскала с опушки сушняка, благо его там лежало на годы вперед, и порубила у крыльца на поленца. Топор сидел в руке ладно, по дереву шел легко. Заодно нащепала пучок лучины про запас и отложила десяток жердин поровнее, на хозяйство сгодятся.
По молодости, когда жила в деревне, я и дрова сама колола, и баню топила, так что опыт был.
На ужин я сварила первую настоящую кашу. В чугунке, на костре во дворе, с солью и куском сала. Крупа побулькивала, пар поднимался над котелком, и пахло так, что у меня свело скулы, а кот начал наматывать вокруг костра круги, как заведенный.
Ели мы отдельно. Я из миски, а коту я выложила кашу на кусок древесной коры.
Каша была перловая, разваристая, чуть подгоревшая снизу. В прошлой жизни я бы такую есть не стала, у меня по кашам был отдельный принцип. В этой жизни она показалась мне вкуснее любого деликатеса. Все-таки голод и честный труд лучшие приправы на свете, никакая кулинарная книга с ними не поспорит.
Кот вылизал кору и завалился у огня кверху пузом. Наглая рыжая морда выражала полное и окончательное довольство жизнью.
— Вот что, гражданин, — сказала я ему. — Живем вместе третий день, а ты все безымянный ходишь. Непорядок. В приличном хозяйстве даже куры по именам.
Кот приоткрыл один желтый глаз.
— Будешь Кузьмой. Мне тут позавчера родня кузькину мать обещала показать. Так вот, докладываю обстановку. Кузьма у меня уже есть. Осталось дождаться, когда они за матерью пожалуют. Встретим всей семьей.
Кузьма зевнул во всю розовую пасть и перевернулся на другой бок. Возражений не последовало. В нашем доме вообще устанавливалась приятная атмосфера .
После ужина я подводила итоги. Пол и крыша с послезавтрашнего дня на Тиме. Дымоход проверить самой, и тянуть с ним нечего, без печи в этом доме ни зимы не пережить, ни толком не приготовить.
Потом я подсела к огню, развязала мешочек и пересчитала остаток. Кучка медяков за один день заметно отощала. Три серебряные монеты я не тронула, но и они, будем честны, погоды не делали. Арифметика выходила простая и неприятная, как утренний обход после праздников. Деньги заканчивались куда быстрее, чем хотелось .А прибавляться им было неоткуда вовсе.
Я затушила костер, зашла домой,задвинула засов, послушала его солидный лязг и легла. Кузьма по-хозяйски устроился в ногах.
«Запасы кончатся, и что дальше?», думала я, глядя в темноту на отсветы углей. «Побираться не пойду, к Фаронам на поклон тем более. Проедать последнее удел слабых. Нужен постоянный источник, хоть маленький, хоть с воробьиный нос. Капля по капле, а ручеек течет».
За стеной звучал ночной лес.. Под боком сопел кот с новым именем.
С источником я решила разобраться завтра. И заснула раньше, чем додумала эту мысль до конца.
12
Утром я проснулась с готовым решением. Так бывало у меня всю жизнь. С вечера загружаешь в голову задачу, утром получаешь ответ. Голова за ночь сама раскладывала все по полочкам, только успевай записывать.
Ответ был простой. Если каждый день бегать в лавку за едой, никаких медяков не напасешься. Нужно, чтобы еда сама у меня во дворе водилась. А что в деревне водится само и притом каждый день? Правильно, куры. Две несушки дают в день два яйца. С двумя яйцами в день мы с Кузьмой с голоду уже не помрем ни при каком раскладе. Яйцо продукт универсальный, хоть в кашу, хоть в тесто, хоть соседям на обмен. А дальше можно и о наседке подумать, и о цыплятах, и, чем боги не шутят, о собственном курином поголовье.
— Кузьма, слушай приказ по гарнизону, — объявила я коту за завтраком. — Сегодня заводим кур. Учти сразу и запомни навсегда. Куры это не еда. Куры это кормильцы. Кто тронет несушку хоть когтем, пойдет жить в лес, к тем, которые воют. Вопросы есть?
Кузьма сощурился и обернул лапы хвостом. По наглой морде было видно, что своя точка зрения на кур у него имеется, но озвучивать ее он до времени не станет. Дипломат.
Только сначала курам требовалось жилье. В дом птицу не поселишь, не место птице в жилье, птице положен загон во дворе. А вот с двором у меня были сложности. Двор зарос так, что где там что стоит, я толком и не знала. Бурьян поднимался по пояс, а местами и по грудь, и даже забора из этих джунглей было не разглядеть, торчали только верхушки столбов.
Значит, с бурьяна и начнем. И место под загон расчистим, и хозяйство свое наконец разглядим, что мне тут, собственно, досталось.
Дергала траву я с разбором. Прополка у меня быстро превратилась в сортировку, как в приемном покое. Этим лечить, этим кормить, это на выброс.
Крапивы вдоль забора стояли целые заросли, жгучей, злой. Молодые верхушки я оборвала в подол, из них выйдет и похлебка, и начинка в лепешки, зелень по весне первое дело. Остальную крапиву резала и вязала в пучки, сушить под навесом. Сушеная крапива зимой на вес золота, и людям в суп, и курам в мешанку, несутся от нее так, что только успевай яйца собирать. Это я еще от тети Мананы знала, она своим несушкам крапиву запаривала всю зиму.
Лебеды намяла охапку, молодые листья в дело, в тесто и в похлебку, не деликатес, но сытно. Одуванчиков накопала с корнями, листья вымочить от горечи и в еду, худая зелень лучше никакой. У самого крыльца, на утоптанном, нашлась ромашка, мелкая, пахучая, аптечная. Эту я собирала бережно, в отдельную тряпицу. Ромашка это желудок, это горло полоскать, это младенца искупать, если что. Аптека под ногами, даром что мир другой.
Подорожник я тоже не обошла, нарвала листьев покрупнее, сполоснула в ручье и развесила сушиться. Порезы и ссадины в хозяйстве дело ежедневное, а бинтов тут не продают. Полынь, серебристую и горькую, срезала охапкой. Пучок в дом от моли, остальное курам в подстилку, от блох и всякой мелкой нечисти лучше средства не придумали. Пижму, что желтела у забора, тронула с осторожностью, пучок повесила у двери от мух, а курам ее нельзя, ядовита, это я помнила твердо.
А самое ценное для будущих кормилиц росло прямо посреди двора, на самом солнце. Мокрица, нежная, сочная, стелилась ковром, и птичья гречишка, спорыш, тот самый, что топчется у любого деревенского крыльца. Для кур это первое лакомство, лучше всякого зерна. Эти полянки я не тронула, пусть растут, кормилицам на выпас.
Заодно с бурьяном открылся и забор. Осмотрела я его с большим интересом, как наследство, собственно, им он и был. Столбы у Готты стояли дубовые, вкопанные на совесть, такие и за пятьдесят лет не шелохнутся. Со стороны деревни и с южной стороны и жерди держались крепко, хоть коня привязывай. А вот со стороны леса два пролета сгнили и завалились внутрь. Дыра выходила такая, что заходи кто хочешь, хоть лиса, хоть соседская коза. Я пошевелила гнилую жердину носком ботинка. Труха.
Забор я мысленно дописала Тиму к списку, вслед за полом, крышей и ставнями. Доска у него своя, столбы стоят, работы на день.
Половину бурьяна я к обеду одолела, вторую честно оставила на потом, но двор уже было не узнать. Открылась тропинка к ручью, у навеса висели и сохли пучки, крапивные, полынные, ромашковые, каждый на своем гвоздике. Пахло сеном и горькой травой. Руки у меня горели от крапивы, несмотря на тряпку, которой я их обматывала, спина честно напоминала о себе. Зато двор становился двором, а не лесной опушкой.
Пообедала я вчерашней кашей и взялась за загон.
Место выбрала у южной стороны, где забор стоял целехонький, с подветренной стороны, чтобы зимой не задувало. В дело пошли жерди, которые я вчера отложила, когда рубила сушняк, и еще пришлось добрать с опушки. Я рубила колья потолще, в руку, затесывала концы и вбивала обухом в мягкую землю, плотно, кол к колу, частоколом, чтобы ни лиса морду не просунула, ни хорек не протиснулся. Одной стеной загона стал сам забор, три другие выросли за пару часов работы. Поверху я связала колья бечевкой для крепости, а сверху положила жерди крест-накрест и придавила камнями, от всякого, кто умеет прыгать.
В углу загона из хлама образовался куриный терем. Старая бочка, без крышки и без дна, уложенная на бок, одним торцом вплотную к забору, чтобы не сквозило. Внутри сено, поперек жердочка-насест. От дождя сверху кусок старой доски с наклоном. Хоромы не хоромы, а от непогоды укроет, и гнездо есть где устроить.
Я отошла, посмотрела на дело своих рук и осталась довольна. По молодости у нас в деревне такой загородкой весь птичник обходился, и ничего, жили.
За курами я нарочно собралась ближе к вечеру. Сонную птицу переносить легче, переночует на новом месте, утром проснется и примет его за родное, это еще тети Мананина наука. Я взяла моток бечевки, платок побольше и отправилась в деревню.
У колодца меня нагнала Зося с пустыми ведрами. Расспросила куда я собралась и подсказала.
— К Улите, стало быть, надо. — Она пристроилась рядом, ведра у нее позвякивали в такт шагу. — Пошли, провожу, мне в ту сторону. Ты с ней построже. Она хитрющая, как лиса о двух хвостах. Приезжим завсегда старье сплавляет. В том годе мельникову зятю такого петуха продала, что он кукарекать не мог, только сипел.
Дальше Зося болтала про своих. Про мельника, про то, что у Роситы корова стельная, а у самой Зоси молока девать некуда, хоть на дорогу выливай. Деревенские новости лились из нее, как из радиоточки. Я слушала и мотала на ус. Информация лишней не бывает, а молоко, которого девать некуда, я запомнила отдельно. У меня с послезавтрашнего дня работник на харчах, и крынка в день ему обещана.
Улитин двор я оценила еще от калитки. Крепкий, ухоженный, с высоким птичником. По двору с солидным достоинством разгуливали куры, десятка два, при них состоял огромный петух в изумрудных перьях. Сама Улита, сухонькая, востроносая, в темном платке по самые брови, возникла на крыльце раньше, чем я успела постучать.
— Кур ей, — проскрипела она, выслушав меня и разглядывая с головы до ног. — Городская, что ли? Кур она держать собралась. Ты их хоть раз в руках держала, кур-то, или только в супе видала?
— Держала, — честно ответила я.
Держала, и еще как. У тети Мананы, моей соседки по даче, царствие ей небесное, было десять несушек, и я эти дачные науки за пятнадцать лет прошла от и до. И кормила, и поила, и от пероеда лечила, и рубила по осени, чего уж там. Дача она многому научит.
— Ну гляди, ученая.
Улита распахнула калитку в птичий загон. Изнутри пахнуло теплом, пометом и сеном. Бабка цепко глянула на меня, поджала губы и вдруг ловко, одним движением, выхватила из общей толпы пеструю курицу.
— Вот. Красавица, а не птица. Спелая, ладная. Отдам за пять медяков, и то только из уважения, что ты новоселка.
Красавица висела у нее под мышкой и смотрела на меня мутным равнодушным глазом. Я молча приняла птицу в руки и начала осмотр. Так. Гребень бледный, сморщенный, сухой на ощупь. Клюв длинный, переросший, желтый, как старая канцелярская линейка. Ноги в грубых чешуйчатых наростах, шпоры сточены. Живот под пером жесткий, поджатый.
Медкомиссию гражданка не проходила ни по одной статье. Хоть сейчас на пенсию по выслуге лет.
— Хорошая птица, — согласилась я, возвращая курицу. — Заслуженная. Лет пять честно отработала, теперь ей одна дорога, в суп, и то варить долго придется. За суповую птицу пять медяков дорого, тетя Улита. Ей два медяка красная цена, и то по большим праздникам.
Улита моргнула. Из-за забора, я видела краем глаза, уже заглядывали две соседки. У одной в руках застыло на весу коромысло. Представление шло при полном зале.
— Чегой-то в суп? — Бабка задрала подбородок. — Она несется!
— Неслась. Года два назад, и то через день. Гребень смотрите какой, бледный да сухой. У рабочей несушки гребень алый, теплый, налитой. Клюв отрос, ноги в наростах, это возраст, его не спрячешь. И живот твердый, поджатый, а у птицы, которая несется, он мягкий, разношенный. Хотите, при вас прощупаю любую вашу молодку для сравнения?
Говорила я спокойно, по-деловому, как на пятиминутке при заведующем. Улита слушала, и глаза ее из колючих постепенно делались круглыми, как у совы.
— Ты откуда такая грамотная выискалась?
— Жизнь научила, тетя Улита. Давайте так. Вы мне не рассказываете сказки про красавиц, а я вам не сбиваю цену без дела и по деревне лишнего не болтаю. Мне нужны две молодки. Прошлогодние, в самом соку, чтобы неслись сейчас и неслись еще года три. Выбирать буду сама, руками. Заплачу честно, по восемь медяков за голову. Это хорошая цена, вы ее знаете.
