Привилегия: Вектор силы

— Про выскочку Токарева.

— А-а, «Прометей»… — протянул Родион.

— Тсс! — Дилара испуганно округлила глаза и резко прижала ладонь к собственным губам, обрывая фразу на полуслове. — Сам ведь только что призывал к осторожности. Ты действительно полагаешь, что он способен на…?

Она инстинктивно отступила назад, вжимаясь в спасительную тень раскидистой пальмы. Диларе казалось, что само название запретной группировки, сорвавшееся с губ, способно материализовать из воздуха безжалостных ищеек Канцелярии.

Родион хмуро кивнул. Он наклонился к самому уху Дилары, так что она уловила едва заметный шлейф его парфюма:

— Еще как может. Сама посуди. Зачем это Императору? Он же понимает последствия.

Дилара задумалась, судорожно просчитывая в голове все геополитические партии высших домов. Если фундамент Империи действительно трещит, то действия Государя обретали пугающую логику. Она озвучила свою самую жуткую догадку:

— Что, если… его вынудили? Прижали к стене? Вдруг это шантаж и Государь идет на уступки ради усмирения черни?

Родион резко отпрянул, его лицо исказилось от досады, и он раздраженно отмахнулся:

— Уступки террористам?! Не мели чепухи, Диля. Какими бы ни были мотивы, всё полетело в бездну ровно в тот миг, когда этот урод нарисовался на пороге академии. Давай договоримся…

Дилара хищно прищурилась, ловя его взгляд.

— О чём же? — тихо спросила она.

— О союзе. Мы будем приглядывать друг за другом. И не позволим Токареву рушить наши жизни.

Дилара согласно кивнула. Они готовились к войне.

***

На горизонте, за тёмными, изрезанными силуэтами промзоны и бетонных заборов, далёким электрическим маревом сияли роскошные огни богатых районов Москвы. Там, подпирая чистое сентябрьское небо, высились стеклянные башни Сити — чужой мир. Здесь же, на окраине, ночь дышала прохладой, запахом сырого бетона и остывающего за день битума.

По центру застеленной рубероидом крыши стояла насквозь проржавевшая железная бочка, в которой уютно потрескивал костёр. Ника, натянув поверх комбинезона старую дублёнку, методично подкидывала в разверзнутое нутро бочки ветошь и гаражный мусор. Пламя сыто коптило, выстреливая в ночное небо снопы оранжевых искр.

У края крыши, подставив лица порывам холодного ветра, замерли Иван и Гриша. Маски были сняты. Гриша раскрыл свое инкогнито перед Никой, когда наконец осознал, что нет смысла и дальше ломать комедию. Весь вечер они занимались изучением технических параметров перстня Ивана под чутким руководством Демидова. Он не понимал, как работают инструменты, но понимал Лазурь.

Настало время для главного — практических тестов. Иван неспешно, с некоторой опаской натянул перстень. Гриша тут же взял на себя роль ментора:

— Итак, твой защитный амулет сработал. Поэтому допустим, что у тебя все же есть ментальная связь с камнем.

Иван скептически скривился, недоверчиво хмыкнув:

— Гриш, хорош. Какая ментальная связь? Я обычный парень с окраины, у меня крови голубой в роду не водилось. Откуда у меня ментальные силы?

— Да послушай ты меня, Ваня! — Гриша от избытка эмоций даже за плечо его приобнял, горячо доказывая свою правоту. Княжич сейчас искренне, всем сердцем желал, чтобы у этого упрямого механика всё получилось — шаблон устройства мира в его дворянской голове уже и так был разорван в клочья, и терять было нечего. — Вот, что я думаю. Ментальное поле есть у каждого, это факт! У кого-то оно сильнее…

— Как у Елизаветы, — непроизвольно сорвалось с губ Ивана.

Услышав это имя, Ника, возившаяся у ржавой бочки, подозрительно покосилась на парней, но промолчала, вернувшись к своему нехитрому делу.

— Да! А у кого-то поле, соответственно, слабее, — продолжил размышлять Гриша. — Защита проявилась? Значит, контур тебя как-то услышал. И поле зацепил. Работаем с тем, что есть. Мысли очисти. Попытайся почувствовать сам ток энергии.

Иван недоверчиво вздохнул, но спорить не стал. Он шумно выдохнул, прикрыл глаза и попытался сосредоточиться на мерном гуле перстня, мысленно представляя его как обычный медный кабель под напряжением.

Оп! Прямо в плечо со звонким стуком прилетела пустая пластиковая бутылка из-под газировки. Иван мгновенно открыл глаза, его концентрация разлетелась к чертям. На лицо парня набежала тень искреннего, праведного возмущения:

— Ты чего творишь?!

— Проверяю, — невозмутимо отозвался Гриша, уже подыскивая следующий снаряд.

Внутри княжича проснулся азартный офицерский инструктор: «Без жёсткого стресс-теста тут не обойтись.»

— Контур получился мощным, я его излучение даже кожей чувствую. И мне кажется, эта штука сможет тебя защитить не только от ментальных атак. Не зажмуривайся! — Гриша начал один за другим кидать в Ивана другие гаражные предметы, валяющиеся впотьмах на крыше.

Руки Ивана мелькали в рефлекторных попытках закрыться. Перстень в такт его движениям предупреждающе гудел, но летящий хлам без малейшего сопротивления раз за разом прилетал Ивану то в плечо, то в живот, то в ногу. Иван ворчал, чертыхался и нелепо уклонялся от летящего мусора, проклиная и дворянские контуры, и лично Гришу. Ника, весело и громко смеялась на всю промзону, наблюдая за этой картиной.

Гриша нагнулся, пошарил рукой по рубероиду и нащупал в темноте увесистую ржавую гайку. Вскинул руку. Бросок!

Заливистый смех Ники заставил Ивана отвлечься. Хотелось бросить в ответ что-то едкое. Но не успел он вымолвить и слова, как в воздухе что-то свистнуло, и раздался сочный стук. Увесистая гайка прилетела механику аккурат в лоб.

Место удара обожгло резкой, пульсирующей болью. «Достало быть грушей!» — бешеная мысль обожгла сознание. Иван яростно сжал кулаки, едва сдерживая рвущийся наружу выкрик.

Вспышка. Лазурь засияла ярчайшим неоном, и по крыше прокатился вибрирующий гул ожившего контура. Огонь в бочке взревел, как раненый зверь, и полыхнул вверх на метр.

Ника, испуганно вскрикнув, отшатнулась назад. Потеряв равновесие, она споткнулась о какой-то хлам и повалилась спиной на рубероид.

— Едрить колотить! — истошно заорал Иван.

Пальцы и всю кисть обожгло невыносимым жаром. Не помня себя от боли, Иван рванул проклятое кольцо с пальца и с силой швырнул его в самый дальний, тёмный угол крыши.

В то же мгновение огненный столб в бочке резко схлопнулся, оставив после себя лишь звенящую тишину и кружащийся в воздухе пепел.

Повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом электричек. Слышно было только, как тяжело дышит Иван, держась за обожжённую ладонь.

Ника медленно, с угрожающей неторопливостью поднялась на ноги. Она принялась с остервенением отряхивать штаны и куртку. Её взгляд, не предвещавший парням ровным счетом ничего хорошего, медленно переместился с Ивана на Гришу, который так и застыл с разинутым ртом, окончательно потеряв дар речи.

***

Дверь в мастерскую Ники с грохотом захлопнулась прямо перед самым носом у Ивана и Гриши. Эхо от удара поплыло над притихшими гаражными боксами.

Иван и Гриша, синхронно втянув головы в плечи, виновато переглянулись.

Развернувшись, они медленно побрели в сторону припаркованной машины. Ночной воздух к этому времени заметно посвежел, заставляя парней зябко ёжиться от налетающего холода. Иван первым нарушил затянувшуюся тишину, поглубже засунув руки в карманы потёртых джинсов:

— Ничего. Не переживай. Остынет. Надо купить ей чего-нибудь в знак примирения.

Гриша растерянно моргнул. В его голове тут же сработали привычные светские рефлексы, выдав стандартный набор, который обычно использовали для ухаживания за столичными княжнами:

— Цветы? Пионы? Ромашки? Что она любит?

Иван поморщился, на миг представив Нику с хрупким букетом пионов посреди её заваленных деталями верстаков:

— Не, ты чего? Зачем ей? Лучше инструмент нормальный подогнать. Набор головок хороших, дюймовых, или лазер этот её прокачать.

Демидов мысленно поставил галочку: «Заказать лучший профессиональный инструмент и доставить анонимным курьером.»

Дворянский мозг всё ещё пытался параллельно переварить тот факт, что обычный автомеханик только что сформировал неплохой выброс Чистой Силы.

— Иван, — мрачно проговорил Гриша, — О том, что было на крыше — никому.

— Да ясен пень, — процедил Иван.

Иван прекрасно помнил, как Оболенский пыжился над свечкой и как Юсупова её потушила. Всполох бочки разрывал картину мира. «Какие данные в этих экспериментах расходятся? Что повлияло на решение? Или дворянам тоже нужно было швырнуть гайкой в лоб? А может вот оно… искренность? Гриша говорил про концентрацию.» Слишком многое оставалось непонятным механику, слишком много переменных требовали точных ответов.

В кармане Гриши зажужжал смартфон. Гриша, всё ещё витая в своих мыслях, молча его разблокировал. На экране — свежий пост Софии. С глянцевой фотографии на Демидова смотрел роскошный бальный зал Академии. Подпись с кучей смайликов: "18 часов до главного Императорского раута Академии! Почистили перышки?"

Гриша застыл, вчитываясь, а затем смачно хлопнул себя ладонью по лбу. Внутреннее умиротворение от сегодняшней вылазки в город испарилось без следа, уступая место реальности.

— Чёрт! Чёрт, чёрт... Я идиот. Я совсем забыл!

Иван остановился у капота гришиного кроссовера и устало посмотрел на паникующего товарища:

— Чего там?

Гриша сокрушённо вздохнул:

— Бал в Академии! Завтра! Точнее… уже сегодня вечером.

Иван лениво прислонился спиной к кузову автомобиля Гриши, скрестив руки на груди. После пережитого на крыше его было трудно удивить какими-то дворянскими посиделками:

— Ну бал и что? Чего в нем страшного? Попляшете, шампанское попьёте.

Гриша не выдержал, от него повеяло неподдельной тревогой:

— Ваня, ты… ничерта не понимаешь! Это обязательное мероприятие! Для тебя в том числе! И это не просто танцы, Токарев. Бал — это поле боя. Там тебя сожрут живьем, если ты сделаешь один неверный шаг. Там опаснее, чем на дуэли!

Иван приподнял брови, глядя на то, как обычно сдержанный и вежливый аристократ буквально выходит из себя из-за обычного раута:

— Ладно тебе, сиятельство, не суетись. Прорвемся.

Спокойный, чуть насмешливый тон Токарева подействовал на Гришу как холодный душ. Паника отступила. Он шумно выдохнул и обессиленно сел на корточки прямо у колеса машины. Несколько секунд он молча размышлял, глядя в ночное небо и собираясь с мыслями. Затем на его лице наконец появилась чистая демидовская решимость. Словно он отправлялся на войну.

Гриша резко встал, подошёл к автомобилю и уверенно открыл водительскую дверь:

— А ты прав. Хрен с ним! Прорвемся.

Гриша сделал короткую паузу, оценивая поношенные джинсы механика, и добавил:

— Но тебе нужен будет костюм.

***

Дилара готовилась к рауту с размахом, достойным императорской династии.

Две горничные в белоснежных накрахмаленных ливреях, затаив дыхание, бережно затягивали тугой корсет на ее тонкой талии. На ней было тяжёлое изумрудное платье в пол, сшитое из редкой парчи, которая при каждом движении переливалась от глубокого хвойного до яркого малахитового оттенка. Корсаж, расшитый тысячами вручную отобранных изумрудных бусин, безупречно подчеркивал идеальные изгибы её фигуры, делая Дилару похожей на знойную восточную царицу.

Княжна капризно дернула точёным плечиком, критически разглядывая себя в ростовом зеркале. Она повернулась боком, и шлейф платья, расшитый золотыми узорами, царственно обдал бархатный ковёр.

На мягком пуфике неподалеку, устроился граф Оболенский. В его глазах читалось искреннее, почти религиозное поклонение. Он завороженно глядел на неё, боясь даже лишний раз моргнуть:

— Диля... Это просто невероятно. Изумрудный — определенно твой цвет. На балу все просто дар речи потеряют.

Дилара недовольно поджала идеально очерченные губы и поморщилась:

— Тяжелое чересчур. Шлейф как у катафалка. И корсет давит так, будто меня Тайная канцелярия допрашивает. Снимите!

Служанки тут же испуганно бросились распускать шёлковые шнуры, а Дилара лишь раздражённо вздохнула — для того, чтобы быть безупречной красавицей требовалось слишком много нервов.

Следующим образом стало жемчужно-белое платье-русалка с открытыми плечами, усыпанное микроскопическими стразами, которые вспыхивали миллиардами искр при малейшем блике света. Тёмные, жгучие волосы Дилары на контрасте с этим сияющим белым безумием делали её кожу фарфоровой, а силуэт — точёным и хрупким.

Дилара плавно повернулась к зеркалу, заставляя нежный подол взлететь, словно морская пена.

Павел от такого зрелища всплеснул руками:

— Диль, это уже чистый восторг. Нежно, легко, но с таким вкусом! У меня аж дух захватило.

Юсупова кривила губы, оглядывая соблазнительную линию декольте:

— Слишком бледно. Я иду на студенческий раут, а не под венец. В этом образе меня перепутают с дебютанткой прошлого века. В помойку его.

В итоге выбор пал на нечто совершенно головокружительное и дерзкое. Это было пышное рубиновое платье со шлейфом из струящегося фатина. Корсет из тончайшего атласа сидел на ней как вторая кожа, выгодно приподнимая грудь, а каскады асимметричных юбок при малейшем шаге создавали иллюзию живого, бушующего огня. Она выглядела как женщина, способная одним взглядом разорить пару-тройку дворянских родов.

Личный стилист быстрыми, порхающими движениями укладывал её длинные локоны в высокую причёску, ловко фиксируя пряди лаком. Сбоку слуга на цыпочках, боясь издать хоть звук, поднёс княжне хрустальное блюдо с ягодами. Дилара неспешно взяла одну крупную ежевику, тут же отмахиваясь от слуги.

Стилист аккуратно пшикнул парфюмом на её шею. Тонкое облако аромата красиво переливалось в лучах солнца.

Дилара плавно обернулась, заставляя алый подол взметнуться огненным облаком. Она удовлетворенно прищурилась, глядя на свое отражение. На её лице наконец-то появилась хищная, уверенная в своей неотразимости улыбка. Она знала, что сегодня вечером в этом рубиновом пламени заставит всю Михайловскую Академию ползать у своих ног.

Паша подался вперед, его голос дрожал от искреннего восхищения:

— Вот теперь... это божественно, Диль. Выглядишь властно, как императрица. Клянусь, ты будешь самой красивой девушкой на этом балу!

В кармане брюк Паши завибрировал смартфон. «Личное сообщение от…Софии?» — Сердце Оболенского сделало трусливый кульбит.

На приложенном фото — София в облегающем чёрном платье, кокетливо позировала перед зеркалом. «Как тебе?» — красовался короткий текст снизу.

Паша побледнел. По спине пополз липкий, холодный пот — если Дилара увидит это... Паша судорожно заблокировал экран, убирая смартфон.

Дилара заметила его замешательство сквозь отражение в зеркале. Она плавно повернула к нему голову, опасно прищурившись:

— Граф? Кто вам пишет?

Оболенский сглотнул, чувствуя, как воротник мундира начинает давить на горло, и натянул самую фальшивую улыбку, на которую был способен:

— А? Да ничего особенного, Диль... Это отец. Пишет, чтобы я мундир проверил и распорядился, чтоб мне пуговицы до блеска начистили. Переживает, как обычно, чтоб не опозорился.

Дилара удовлетворенно хмыкнула, легко поверив в его преданность, и вернулась взглядом к своему сногсшибательному отражению. «Ну а кто ещё мог ему написать?»

— Твой отец прав. Пуговицы должны сиять. Ладно, девочки, застегивайте жемчужный браслет, мы почти закончили.

Служанки тут же устремились к Диларе, бережно защелкивая на её запястье браслет из редкого южно-морского жемчуга. Паша выдохнул, аккуратно прижимая дрожащую руку к карману. Снова жужжание.

— Диля, я выйду подышать ,— пробормотал Оболенский и, не дожидаясь ответа княжны, вышел в соседнюю комнату.

Павел с замиранием сердца открыл новое сообщение Софии.

Во вложении — ещё одна фотография. Дыхание участилось, предательски дрогнули пальцы.

Секунда — и мир Павла перевернулся, уходя из-под ног. Новый снимок не претендовал на то, чтобы раздразнить фантазию молодого графа. Напротив, то, что он увидел, было за пределами любых, даже самых дерзких его помыслов.

На снимке были запечатлены Дилара и Родион. Под заброшенными сводами академической оранжереи, в тайне, среди теней папоротников, они стояли… близко. Слишком близко. Недопустимо, оскорбительно близко!

Граф Павел Оболенский перенёс немало ударов в своей жизни. Но этот хук поверг его в нокаут.

Глава 16 - Поле боя

Торжественный зал МВМА был создан, чтобы ослеплять и подавлять своим масштабом. Его интерьер представлял собой анфиладу из гигантских арочных окон. Стены и пилястры, выточенные из редкого дымчатого мрамора, ломились от барельефов, покрытых сусальным золотом. Потолок же являл собой грандиозный, панорамный купол. Это было инженерное чудо, где вековая роскошь сплеталась с технологиями двадцать первого века: латунные секции купола были спроектированы так, чтобы по сигналу бесшумно отъезжать в стороны, обнажая небо.

Ровно в центре купола на массивных цепях застыло главное украшение зала — циклопическая хрустальная люстра. Её каркас удерживал тысячи огранённых каскадов горного хрусталя и богемского стекла. Освещаемая сотнями декоративных свечей и скрытых ламп, люстра не просто горела — она изливала вниз тёплый янтарный свет. Этот водопад огней дробился миллионами искр в зеркалах, преломлялся в бокалах гостей и ложился золотыми бликами на натёртый до блеска дубовый паркет, по которому шурша дорогими тканями, фланировала молодая знать.

Иван шёл сквозь эту толпу с лицом человека, который случайно оказался в музее космонавтики и теперь пытается понять, сколько бюджетных миллиардов здесь закатано в стены. Но по-настоящему его взгляд залип на потолке.

Хрустальный купол заставил Ивана замедлить шаг. Его инженерный мозг проигнорировал эстетику ночного неба и сразу вцепился в технические узлы. «Едрить-колотить! Поворотные секторы на роликовых направляющих! А в пазах наверное поршневые гидромоторы!».

Иван попытался поддеть пальцем верхнюю пуговицу на воротнике-стойке. Чёртов воротник безжалостно жал шею, грозя перекрыть доступ кислорода к и без того перегруженному мозгу.

Костюм, надо признать, был шедевром. Чёрная ткань премиального сукна с едва заметным графитовым отливом сидела на его широких плечах так, словно Иван в ней родился. Но Ваня-то помнил, какой ценой достался этот лоск.

Ночью закрытый дворянский салон-ателье в центре столицы подверглся варварскому набегу Григория Демидова с товарищем Токаревым. Персонал при виде двух подозрительных парней в поношенных повседневных шмотках потянулся к тревожной кнопке. На лице старшего менеджера уже застыла брезгливая гримаса, готовая выплюнуть дежурное «Черни вход воспрещен».

И тут Гриша сделал шаг вперед. Его зрачки полыхнули голубым, а на полированный стол легла золотая пластиковая карта с гербом Демидовых. Вопросы отпали, а менеджер чуть не сломал себе спину в подобострастном поклоне. Вскоре лучшие портнихи салона перешивали под их фигуры имевшиеся в закромах смокинги.

— О, нет... — панический баритон Гриши вернул Ивана из воспоминаний в душный блеск бального зала. — Здесь моя родственница.

Иван скользнул взглядом по расступающейся толпе дворян.

— Кто? Вы не ладите?

— Дариночка, — Гриша как-то неестественно втянул голову в плечи, хотя при его комплекции это выглядело несуразно. — Дочка моей троюродной тёти. По фамилии Базилевская, а по крови — чистая Демидова.

— Младшая сестренка? — Ваня приподнял бровь. — И что этот ангелочек забыл в МВМА?

— Тсс! — зашипел Гриша, глядя куда-то в сторону колонны. — Она идет!

Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты — эти слова были не про Дариночку. Если бы в какой-то параллельной, очень суровой вселенной, медведь Григорий Демидов родился бы женщиной, то это, без сомнения, была бы Дариночка. Ростом она едва уступала Грише, её плечи могли бы сделать честь хорошему борцу, а ее расшитое металлическими пластинами платье выглядело скорее как замаскированный доспех штурмовой пехоты. Но самое главное — взгляд. Иван сразу понял: в отличие от брата, внутренний мир этой дамы вообще не тяготел к искусству. «Да она голыми руками танковый движок переберет. И дуло потом перекусит.» — поднапрягся Иван.

Дариночка приблизилась широким, чеканным шагом заправского военного. Оркестр на её фоне как будто даже заиграл чуть тише.

— Григорий, приветствую вас — её голос прозвучал как удар кувалды по наковальне — низко, ровно и с командирской хрипотцой. Она скользнула оценивающим взглядом по Гришиному костюму, а затем перевела прицел на Ваню. — Представьте друга.

Гриша, надо отдать ему должное, не стушевался. Он расправил могучую грудь, удержал лицо и, не показывая бешеного волнения, ответил чётко, словно рапортовал на плацу:

— Дарина. Рад видеть. Это Иван Токарев.

Иван осознал: самое время включать дипломатию на максимум, пока эта валькирия не решила проверить его на прочность прямо здесь. Он вспомнил все скупые знания по этикету, которых успел нахватать, выпрямился и сделал плавный поклон — точь-в-точь как те изнеженные бароны у входа, только без их тошнотворного пафоса.

— Не имею чести обладать громким титулом, ваше сиятельство, — произнес Иван. — Но был удостоен великой гордости — быть взятым под шефство вашего брата.

Дарина приподняла густую бровь. Иван, поймав волну, пошел ва-банк:

— Его сиятельство Григорий много рассказывал мне о победах и подвигах вашего великого рода. И, буду откровенным... он с особенной гордостью рассказывал именно о вас. О вашей несгибаемой воле. Вы просто олицетворение родового девиза “Дела, а не слова”.

На волевом лице Дарины запечаталось глубокое удивление. Её воинственная маска дрогнула. Она плавно перевела взгляд на Гришу, который в этот момент отчаянно пытался удержать каменное выражение лица.

— Надо же... — Дарина хмыкнула. — Не ожидала от вас, Григорий. Приятно удивлена, что вы помните корни и просвещаете народ о боевых подвигах семьи. Все лучше, чем холсты марать.

Дариночка рассмеялась. Хотя могло показаться, что это шандарахнулся шкаф.

— Что ж, Григорий. Вижу, вы нашли себе толкового слугу. Умный, воспитанный. Хвалю.

Дариночка кратко кивнула Грише, развернулась и всё тем же маршевым шагом двинулась сквозь толпу, заставив испуганно отпрянуть парочку хрупких баронесс.

— Слугу, значит? — иронично полюбопытствовал Иван, осторожно косясь на друга.

Гриша вытер внезапно выступивший на лбу пот шелковым платком и хмыкнул:

— Скажи спасибо, Ваня, что она не вызвала тебя на борцовский поединок прямо здесь. Для сестрёнки это высшая форма признания.

* * *

Пара увлеченно беседовавших аристократок инстинктивно выпрямили спины, когда по паркету зала мимо них прошествовал князь Михаил Романов. Армейский колет казался строгим по сравнению с триумфом местной роскоши. Правая ладонь покоилась на эфесе парадной шпаги.

Звяканье столового серебра, шелест шелковых шлейфов и фальшивый, отрепетированный смех столичной знати — всё это вызывало у боевого офицера лишь давящую тошноту. В его сознании, намертво застрявшем в окопах Дальневосточной кампании, парадный блеск Империи давно покрылся копотью и пеплом.

Там, на Дальнем Востоке, воюя с регулярными отрядами Империи Ямато, он столкнулся с чем-то совсем другим. С чем-то подлинным. Парадокс заключался в том, что леденящая кровь культура чужой империи, уклад её аристократов, готовых умирать за идею, оказались Михаилу стократ ближе, чем лоск и гнилая фальшь московских раутов.

Князь помнил пленных офицеров Ямато. Стоя на коленях в непролазной приморской грязи, со сломанными клинками и обесточенными экзоскелетами, они упрямо держали спину. В их глазах не было страха или сословной спеси — в них горела лишь гордость.

В традиции если враг выказывал неуважение или нарушал договор — это решалось открытым поединком, а не крысиными сплетнями в пабликах. Обида смывалась кровью в честном бою. И поединок там всегда был сакральным актом, «Путь меча», где сталь обнажали лишь для того, чтобы забрать жизнь или отдать свою.

А во что превратились дуэли здесь, в сердце Империи?

Михаил скользнул ледяным взглядом по кучке первокурсников, шумно обсуждавших утренний скандал. Молодёжь пошла мелкая, никчёмная. Они слишком много говорили и слишком мало делали. Вековой дуэльный кодекс на его глазах вырождался в постыдный, насквозь фальшивый архаизм. Теперь сатисфакции и крови всё чаще требовали те, кто сами же позорно напортачили, нарушили правила или проявили трусость. Им не нужна была справедливость. Они просто желали поднять побольше шума, публично унизить свою жертву и выставить себя в выгодном свете перед глянцевыми камерами. Тьфу.

Князь едва сдержался, чтобы в сердцах не сплюнуть прямо на натёртый до зеркального блеска дубовый паркет.