Сын Тенгри

Боз-Ат шёл намётом — ровно, мощно, не требуя понукания. Айелин сидела впереди, прижавшись спиной к его груди, обе её косы летели назад, серебряная монетка билась на ветру. Бозкур держал повод левой рукой, правая лежала у неё на животе.

Они отъехали от аула на добрый переход — туда, где степь открывалась во все стороны и не было ничего, кроме травы, неба и этого медленного золотого заката.

Он придержал коня. Боз-Ат перешёл на ленивый, едва заметный шаг.

Степь молчала. Только ветер — тихий, уже прохладный — шёл над травой, и трава отвечала ему шёпотом.

— Говори, — сказала Айелин.

Он рассказал всё. Про Темира. Про Кулан-бека. Про Жёлтый овраг и купцов из Ургенча. Про двадцать человек и семь дней. Говорил коротко, без украшений — она не любила лишних слов, умела слышать суть.

Когда он замолчал, она долго не отвечала.

Боз-Ат переступил с ноги на ногу. Где-то далеко крикнула птица — коротко, тревожно, и снова тишина.

— Нет, — сказала Айелин.

Тихо сказала. Без слёз, без крика — просто «нет», как закрывают дверь.

— Айелин...

— Нет. — Она не обернулась. Смотрела вперёд, на закат. Пальцы её нашли его руку — ту, что лежала у неё на животе — и сжали. Крепко. Как Карлыгаш сжимала его палец в бесике. — Ты знаешь, что я скажу.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не спрашиваю. Я говорю тебе.

Она молчала. Он чувствовал, как она дышит — чуть быстрее обычного, но ровно, не давая себе сломаться.

— Карлыгаш семь месяцев, — сказала она наконец. — Арлан ещё маленький. Твой отец кашляет каждую ночь так, что я слышу через войлок. Если ты не вернёшься...

— Вернусь.

— Если ты не вернёшься, — повторила она твёрдо, — кто будет резать скот? Кто починит загон до зимы? Кто...

— Айелин. — Он придвинулся ближе, прижался лбом к её виску. Почувствовал запах дыма и полыни в её волосах. — Послушай меня.

Она замолчала.

— Ты видишь, как мы живём, — сказал он тихо. — Три лошади. Мало овец. Отец не может работать. Мать прячет лучшие куски в мою сумку, думает, я не замечаю — замечаю. Это зима, Айелин. Она придёт через два месяца. Я не могу встретить её с тем, что есть.

Она не ответила. Но пальцы не отпустили его руку.

— Темир — не дурак, — продолжал Бозкур. — Ты знаешь его. Он не пойдёт туда, если не уверен. Он уже всё просчитал. Нас будет двадцать, может больше. Внезапность на нашей стороне. Это не война — это один удар. Один раз.

— Один раз, — повторила она почти беззвучно.

— Один раз, — подтвердил он. — И мы закроем зиму. И ещё одну зиму. Я куплю лошадей. Хороших. Починю загон нормально, не жердями. Карлыгаш вырастет, не зная голода.

Долгое молчание.

Закат тем временем дошёл до своего пика — небо горело от горизонта до горизонта, глубокое, тяжёлое, красно-золотое. Трава стала медной. Тень от Боз-Ата тянулась на восток длинной тёмной полосой.

— Я боюсь, — сказала Айелин. Просто. Без стыда.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты не боишься?

Он подумал — честно, не торопясь с ответом.

— Боюсь, — сказал он наконец. — Но страх — это не причина стоять.

Она медленно обернулась. Первый раз за весь разговор — повернулась к нему лицом, насколько позволяло седло. Смотрела близко, в упор. Искала что-то в его глазах — что именно, он не знал, но сидел смирно, не прятал взгляда.

Она нашла, что искала. Или решила, что нашла.

— Вернись, — сказала она. Не просьба — приказ. Тихий, как всё, что она говорила. — Ты слышишь меня? Вернись.

— Слышу.

Она снова отвернулась к закату.

Помолчала. Потом — почти неслышно, себе под нос:

— Одна серебряная монетка на всю косу.

Он не сразу понял. Потом понял.

— Будет больше, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она чуть качнула головой, принимая его слово. Серебряная монетка тихо звякнула на конце косы.

Бозкур не стал останавливать коня. Боз-Ат шёл ровным, мерным шагом — качался тяжёлый круп, копыта мягко шуршали по сухой полыни. Этот шаг отзывался в их телах ленивой, привычной по качанию бесика волной.

Бозкур бросил повод на луку седла — конь и без рук знал, что нужно просто идти вперёд, в самую гущу раскалённого, багрового заката. Бозкур перехватил Айелин за талию, приподнял над жёстким кожаным сиденьем и одним сильным движением развернул лицом к себе.

Она тихо ахнула, когда её широкие штаны и полы камзола задрались, а колени обхватили его бёдра. Ей пришлось крепко вцепиться пальцами в его плечи, ловя равновесие. Теперь они сидели вплотную, зажатые между передней и задней лукой седла. Лицо Айелин было совсем близко — её дыхание пахло кумысом и степным ветром, а в тёмных глазах дрожало отражение горящего неба.

— Бозкур, он же идёт... — выдохнула она, но в голосе не было страха перед падением. Только глухая, нарастающая внутри дрожь.

— Он не споткнётся, — ответил он, утыкаясь лицом в её шею.

Его огрубевшие ладони скользнули под холщовую рубаху, сминая тёплую, гладкую кожу на её пояснице. Осенний воздух снаружи холодил спину, но здесь, в кожаном седле, на нагретой спине четырёхлетки, становилось невыносимо жарко. Страх, который она только что высказала вслух, и суровая решимость Бозкура отлились в одну общую, злую жажду — доказать степи, что они живы. Здесь и сейчас.

Когда он резко, по-мужски плотно вошёл в неё, Айелин судорожно втянула воздух сквозь зубы и до боли зажмурилась, утыкаясь лбом в его жёсткую скулу. Боз-Ат даже не сбился с шага. Наоборот, мерный, тягучий ритм лошадиного хода подтолкнул их друг к другу.

Каждый шаг коня отзывался внутри них глубоким, тяжёлым толчком. Это было странное, первобытное движение: земля двигала коня, конь двигал седло, а они двигались внутри этого ритма, словно растворяясь в густеющем янтарном воздухе. Айелин поймала этот такт. Она начала двигаться навстречу — медленно, тягуче, крепко сжимая его своими сильными ногами.

Степной закат дошёл до самого пика. Красный свет заливал их лица, делая кожу медно-золотой. Айелин откинула голову назад, её косы растрепались, летая в такт толчкам. Из-под прикрытых век катилась тонкая, блестящая на солнце слеза — горькая слеза женщины, которая отдавала мужа войне, но сейчас забирала его себе целиком, до капли.

Бозкур дышал хрипло, ловя губами её открытую шею, пробуя на вкус горьковатый пот. Шаг коня становился медленнее, тяжелее, словно сама степь помогала им тянуть это неистовое, последнее мирное мгновение. В эти минуты Бозкур чувствовал такую дикую силу в костях, чтó там Кулан-бек со своими доспехами — казалось, он мог бы остановить сам ход хорезмийских караванов.

Всё закончилось одновременно с солнцем. Оно окончательно упало за край земли, и степь вокруг них мгновенно накрыли прохладные, густые синие сумерки.

Боз-Ат остановился сам, как будто выждав нужный момент. Конь шумно выдохнул через ноздри и потянулся мордой к сухой траве.

Айелин бессильно опустила голову на плечо Бозкура, её тело под камзолом всё ещё мелко вздрагивало, а сердце стучало так же бешено, как копыта во время намёта. Бозкур бережно укрыл её полами своего тёплого чапана, прижимая к себе, защищая от потянувшего с севера ночного холода.

Они сидели так долго, пока дыхание не выровнялось. Затем он аккуратно пересадил её обратно, лицом к дороге, подобрал повод и тихо тронул коня.

Когда возвращались, было уже темно. Настоящая степная темнота — без городских огней, без лишнего, только звёзды сверху, крупные и равнодушные, и запах ночной травы.

Айелин молчала всю дорогу. Но сидела так же — прижавшись спиной к его груди. И его рука лежала у неё на животе.

У коновязи он помог ей спешиться. Она поправила платок, одёрнула камзол. Обернулась.

— Пять дней, ты сказал, — проговорила она.

— Через пять дней выдвигаемся.

Она кивнула. Посмотрела на него ещё раз — долго, спокойно, тем взглядом, который он не умел читать до конца и, наверное, никогда не научится.

Потом пошла к юрте.

Уже у полога остановилась. Не обернувшись:

— Я положила тебе в сумку вяленого мяса. И ещё лепёшки. Не трогай раньше времени.

— Не трону.

— Обманешь.

— Обману, — согласился он.

Она зашла в юрту. Полог опустился за ней.

Бозкур постоял у коновязи. Посмотрел на звёзды. Боз-Ат рядом тихо фыркнул.

Из родительской юрты донёсся ночной кашель — надсадный, долгий, тяжёлый.

Тишина.

Потом — едва слышно — тихий голос матери. Она всегда молилась на ночь, одними губами, не словами — просто дыханием, направленным в небо Тенгри.

Бозкур слушал. Поднял голову к звёздному небу, посмотрел на прекрасную луну и поймал себя на мысли: неужели Тенгри в одиночку создал это всё?

Потом зашёл в юрту.

Глава третья. Молоко и железо

Ему снилась вода.

Большая вода — без берегов, без брода, серая, как остывшая зола. Она никуда не текла. Она просто дышала — поднималась и опускалась, медленно, всей тяжестью, и в этом дыхании было что-то от спящего зверя. Над ней кричали белые незнакомые птицы, и голоса у них были не степные. Смех. Холодный, женский, чужой.

Бозкур стоял в этой воде по колено и не понимал, на что смотрит. Он никогда не видел воды, у которой нет другого берега.

Проснулся резко, как выныривают.

Юрта спала. В темноте дышали трое: Арлан — раскинувшись, по-хозяйски, выставив пятку отцу в бок; Карлыгаш в бесике — почти неслышно, по-птичьи; пуговицы над ней изредка тихо звякали. Айелин лежала спиной к нему, и единственная серебряная монетка на конце её косы лежала на войлоке холодным кружком.

Бозкур полежал ещё немного. Потом встал — тихо, как встают охотники — и вышел.

Степь стояла седая. За ночь лёг первый иней — тонкий, неуверенный, он держался только в тени и в складках травы, но он лёг, и это меняло всё. Иней — это письмо. Зима писала: иду. Боз-Ат у коновязи повернул голову, фыркнул тёплым. Бозкур положил ладонь на храп коня, и от этого простого тепла что-то улеглось внутри.

В родительской юрте мать уже подняла огонь.

Утренний луч вошёл через шанырак — косой, плотный, в нём кружилась пыль и искры. Шанырак был чёрный, не от грязи: от сорока лет дыма. Такой не скоблят и не моют. Кара шанырак — как имя рода: чем темнее, тем длиннее. Луч стоял сейчас у самой двери, на вытертом до земли крае текемета. Мать жила по этому лучу точнее, чем шаман живёт по духам: луч у двери — доить, луч на казане — есть, луч умер — загоняй скот. Бозкур вырос по этим часам.

Завтракали молча. Отец получил курт, размоченный в горячей воде. Айелин подала ему пиалу первой — двумя руками, с поклоном, не поднимая глаз. Не из страха: из порядка. Арлан ел так, как делал всё, — стремительно и с потерями. Талкан был у него на щеках, на лбу и почему-то на затылке.

— А Кулан-бека ты убьёшь? — спросил он вдруг с набитым ртом.

Стало тихо. Луч из шанырака дополз до края очага и стоял там, дрожа.

— Откуда слово взял?

— Шокан сказал. Его отец сказал, что придёт Кулан-бек и всех овец заберёт. А ты его убьёшь.

Аул маленький. Степь открытая. Слова ходят по ней быстрее всадников.

— Ешь, — сказал дед.

Слово упало, как камень в воду. Арлан поковырял талкан и уточнил деловито:

— Тогда привези мне саблю. Маленькую. Настоящую.

Бозкур посмотрел на сына. На круглое, перемазанное лицо, на упрямый дедов чуб, на руку, в которой даже за едой была зажата камча.

— Привезу.

Арлан кивнул — коротко, как купец, закрывший сделку — и вернулся к еде. Мать у очага отвернулась и стала мешать то, что мешать было не нужно. А между лопаток у Бозкура прошёл тонкий холод — будто кто-то приоткрыл дверь, которой в юрте не было.

После еды отец сказал «сядь» и снял куяк с подставки.

Они работали на мужской половине, у света из шанырака. Доспех лежал у отца на коленях — старый степной ламеллярный, железные пластины на кожаной основе, пластина внахлёст на пластину, как чешуя, как годы. Пластины потемнели от времени, на груди — вмятина с расходящимися лучиками по соседним пластинам. Сыромятные ремешки за годы пересохли; новые, нарезанные с вечера, мокли в плошке с водой.

— Держи, — говорил отец. — Туже. Не так. Вот так.

Арлан примостился у отцовского колена и смотрел. Рядом лежал Басар — огромный, шрамированный, старый, как сам загон. Один глаз пса был приоткрыт: работа шла в его владениях, порядок требовало блюсти. Арлан обнял пса за шею, пёс вздохнул и не пошевелился.

Пальцы у отца были в узлах, и вены поверх узлов, и старые шрамы поверх вен. Но в ремешках эти пальцы не путались ни разу. Бозкур смотрел и думал: руки помнят то, что человек уже забыл.

Он положил палец на вмятину на груди.

— Хорезмиец?

— Копьё, — сказал отец. Втёр бараний жир в пластину. — Он целил в сердце. Дурак. В степи надо целить в коня. Пеший латник в степи — уже мёртвый. Просто ещё бегает.

— А человек на коне?

— Человек на коне в степи — бог. Пока не упал.

Они помолчали. Бозкур ждал тишины — отец всегда замолкал. Но отец не замолчал. Он смотрел в доспех и говорил тем же голосом, каким говорил «туже тяни»:

— Я в свой первый набег обмочился. В седле, в самом начале сшибки. Тепло стало. Потом стыдно. Потом прошло.

— Что прошло — стыд?

— Всё проходит. — Отец завязал ремешок, подёргал. — Кроме того, что приходит ночью.

— Что приходит?

— Глаза. — Отец поднял голову. Зрячий глаз смотрел на сына, слепой — в огонь. — Не смотри им в глаза, когда режешь. Глаза потом приходят.

Он сказал это и снова опустил голову к работе. Кашель поднялся из груди, отец задавил его, как давят угль на войлоке.

— Мой левый уже ничего не видит, — добавил он погодя. — А эти всё равно приходят.

Арлан, до сих пор молча слушавший, поднял голову от Басаровой шеи:

— Чьи глаза?

— Твои, — сказал дед. — Когда вырастешь.

Арлан переварил это и снова обнял пса. Пёс терпел.

Они перетянули весь куяк, пластину за пластиной, и когда закончили, доспех зазвучал иначе — не дребезжал, а шелестел, тяжело и слитно, как шелестит под ветром старый карагач. Отец взвесил его на руках.

— Велик тебе в плечах, — сказал он. — Это ничего. Плечи догонят.

Мать и Айелин возились у юрты — за стеной. Голоса их приносил ветер кусками, вместе с запахом палёной шерсти: женщины колотили прутьями осеннюю стрижку, взбивая из неё степь — колючки, пыль, мелкий сор. Из этой шерсти будет войлок. Из войлока — зима без смерти.

— ...Мужчина в этом доме гость, келин. Пришёл, поел, уехал воевать. Стены — это мы.

— Ветер валит юрту, ана.

— Потому кереге и гнут из тальника, а не рубят из дуба. Дуб ломается. Тальник гнётся и стоит.

Тут они почувствовали его — обе разом, не оборачиваясь. Прутья не остановились. Бозкур взял с кереге шило и вышел, и долго чувствовал спиной молчание — плотное, женское, в которое мужчине входа нет.

Змею он увидел раньше, чем понял, что видит.

Полдень выдался тёплым, последним тёплым, и она вышла на это тепло — щитомордник, толстый, осенний, медленный от холодных ночей. Тёк через утоптанный двор бурой плетёной полосой — прямо к тени юрты. К бесику.

Нож оказался в руке раньше мысли.

Вот это и было страшно — потом, когда Бозкур это вспоминал. Не змея. То, что между «увидел» и «нож в руке» не поместилось ничего. Ни решения, ни вдоха. Рука сделала всё сама, и тело уже шло вперёд мягким охотничьим шагом, и мир сузился до бурой полосы на земле — остального мира не было.

— Стой.

Мать не крикнула. Она сказала это тем голосом, которым останавливают понёсшую лошадь. Бозкур замер на полушаге.

— В дом вошла — гостья. Гостье — белое.

Она зашла сбоку с пиалой айрана в узловатых руках и плеснула белым змее на плоскую голову — не боясь, со старушечьим кряхтением наклонившись. Так велел обычай: змею, вошедшую к жилью, не убивают. Её поят белым и провожают с миром, не то обида её останется в доме дольше людей. Айелин — Бозкур не заметил, когда она успела, — уже стояла у бесика, между люлькой и всем остальным миром, прут в руке.

Щитомордник замер под белыми каплями. Потом повернул — с достоинством существа, знающего себе цену — и потёк прочь. Мать шла следом, не подгоняя, только обозначая прутом дорогу. У края двора змея ушла в жухлую траву.

На юго-запад.

— Гостья, — выдохнула мать.

— Или весть, — сказал отец из тени.

Бозкур разжал пальцы и убрал нож. И только тут заметил взгляд Айелин — она смотрела не вслед змее. Она смотрела на его правую руку. Внимательно, чуть прищурясь, как смотрят на чужую вещь, найденную в своём сундуке. Она не видела, как он достал нож. Никто не видел. Он сам не видел.

Она ничего не сказала. Отвернулась и ушла к бесику.

К вечеру он сел за стрелы.

Высыпал наконечники на кошму и пересчитал. Железных было шесть. Пересчитал ещё раз — шесть. Железо не размножается от пересчёта. Два срезня с широким жалом, четыре узких, злых, для доспеха. Он сидел и правил древки над углями, приматывал жилой подрезанные орлиные перья, и думал о том, что у людей Кулан-бека железо есть на каждом, с головы до седла, а у него железа — шесть раз по одному выстрелу.

Ничего. Стрел много не у того, у кого их много. А у того, кто не мажет.

Арлан сидел рядом и подавал перья — по одному, торжественно.

— Почему орлиное? — спросил он. — Гусь тоже птица.

— Орёл знает, куда летит.

Арлан переварил это, кивнул с серьёзным видом и больше не спрашивал. Потом лёг — на полуслове, посреди движения, как засыпают только трёхлетние, — со щекой на отцовской кошме и камчой в кулаке.

Бозкур укрыл его полой чапана. И долго не работал. Просто сидел и смотрел: щека, перепачканная за день, чуб, кулак с камчой, ресницы.

Запомни это, сказал голос.

— Помню, — ответил Бозкур вслух.

Кобылу доили в сумерках — последние дойки года. Эта работа за три года слаженной жизни стала безмолвной: Бозкур подпускал жеребёнка, давал кобыле отдать молоко, потом мягко оттягивал его в сторону. Жеребёнок жевал рукав, тёплый, глупый, обиженный. Айелин сидела под кобылой на корточках, и струи звенели в подойник — туго, в два голоса.

Потом она перелила молоко в сабу и взяла писпек.

Кумыс надо бить. Айелин колотила так, что саба ходила ходуном. Так не взбивают кумыс. Так вбивают слова, которые нельзя сказать.

Бозкур подошёл и накрыл её руки своими — поверх, на гладкой рукояти. Руки остановились.

— Сколько вас будет? — спросила она, не оборачиваясь.

— Два десятка. Может, больше.

— Кто рядом с тобой встанет?

— Темир.

Она помолчала.

— Темир злой. Злые — осторожные. — И, помолчав ещё: — Вернись до большого снега. По насту раненых не возят.

Она сказала это ровно, как говорят «закрой дверь, дует». От этой ровности у него свело что-то в груди — крик был бы легче.

— Ты так и не сказала «да», — проговорил он.

— А ты спрашивал?

— Я не спрашивал. Я говорил тебе.

Между ними повисло молчание. писпек тихо капал.

— Меня зима спросила, — сказала Айелин наконец. — Я зиме и ответила.

Она высвободила руки — не зло, просто высвободила — и снова стала бить кумыс, теперь мерно, правильно, как надо. Они стояли совсем близко, плечо к плечу, и между ними помещалась вся предстоящая зима.

Ночью в юрте горел жирник — черепок с бараньим жиром и фитилём из скрученной кошмы. Огонёк с ноготь, копотный, и тени уыков дрожали на войлоке, как рёбра зверя, внутри которого они жили.

Бозкур лежал с закрытыми глазами и дышал ровно. Он не спал.

Айелин сидела у жирника с его чапаном на коленях и шила ворот — там, где шов нужен крепким. Шила дольше, чем требует шов. Потом отложила иглу, достала из своего сундучка кожаный мешочек и вынула оттуда: жёсткий чёрный волос Арлана из первой стрижки, пуховый волосок Карлыгаш. Подумав, вытянула из-за виска свой — долгий, живой — и перекусила у корня.

Три волоса скрутила в одну нить, вложила под подгиб ворота, зашила — мелким, частым стежком, проговаривая что-то одними губами. Бозкур не слышал слов. Он знал только, что женщины этой степи шепчут такое Умай-ане — белой матери, которая ходит за детьми и за теми, кого любят.

Есть вещи, которые женщина должна сделать одна. Как мужчина должен один умирать.

Она задула жирник, легла — спиной к нему, как всегда. Спина её была тёплой, ровной стеной. Он лежал за этой стеной и складывал темноту в себя, вещь за вещью — как складывают перемётную суму перед долгой дорогой.

Дыхание Арлана — частое, щенячье, с почмокиванием. Дыхание Карлыгаш — тонкое, птичье, на самом краю слуха. Звяк пуговицы. Скрип кереге на ночном ветру. Вздох Басара за войлоком. Далёкий, через два войлока и двадцать шагов, ночной кашель отца. Запах: молоко, полынь, кожа, дым, её волосы.

Запомни это.

Он складывал всё это в себя, пока темнота не сомкнулась над ним, как вода. Большая вода, серая — но в эту ночь она стояла тихо и не звала.

Поднялись до света.

Сборы были короткие — всё собрано с вечера. Куяк лёг за седло, перемётные сумы мать набила так, что ремни стонали. Подпругу Айелин затянула сама, обошла коня, просунула два пальца под ремень — и только тогда отступила.

Мать вышла с дымящимся пучком адыраспана. Сухая трава тлела горько, белым едким дымком, и мать пошла кругом — вокруг сына, вокруг коня, очерчивая их дымом от всего, что без имени:

— Алас, алас... От всякой беды — алас...

Потом надела сыну на шею тумар — маленький кожаный квадрат, ещё тёплый от её рук.

— Земля из-под порога и зола очага. Чтобы дорога помнила, откуда ты.

Она подала пиалу молока — двумя руками. Он выпил до дна. Белая еда — белая дорога.

— Ақ жол, — сказала мать. — Белой дороги, сынок.

Голос не дрогнул. Дрогнули руки, принимая пустую пиалу — но у неё всегда дрожали руки, и можно было думать на болезнь.

Отец вышел последним. Нёс свёрток — длинный, в промасленной коже. Дедова сабля пошла из неё неохотно, как из ножен, и в сером предрассветном свете по клинку повело волной — тот самый узор, текучий, живой. Лёгкая, чуть изогнутая, выношенная под конную руку тремя поколениями.

Отец не протянул её. Вложил в руки сына и сверху накрыл своими — узловатыми, тяжёлыми.

— Не дарю. Даю. Вернёшь сам. В руки мне.

— Верну.

Отец кивнул и отпустил.

Айелин вынесла Арлана — сонного, тёплого, замотанного в лисий малахай, из-под которого торчал один нос. Поставленный на землю, он качнулся, разлепил глаза, осознал происходящее — и полез рукой за пазуху. Достал камчу. Протянул.

— На. Бить плохих. Потом отдашь. Это не подарок.

— Не подарок, — согласился Бозкур и заткнул камчу за пояс — детскую плётку рядом с родовым булатом.

Перед тем как сесть в седло, он откинул полог своей юрты и наклонился над бесиком. Карлыгаш спала. Он опустил палец рядом с её ладонью — и подождал.

Ручка не шевельнулась. Дочь спала глубоко, по-птичьи легко.

— Спи, ласточка, — сказал Бозкур и вышел.

Айелин стояла у стремени. Протянула руку и поправила ворот — тронула пальцами то место, где под подгибом лежала нить из трёх волос.

— Шов держит, — сказала она.

— Знаю, — сказал он.

Он не знал. Он чувствовал это ночью, сквозь ресницы. Но «знаю» было правильным словом, и по её глазам он увидел, что она поняла и это.

Больше она не сказала ничего. Всё было сказано три дня назад, на закате.

Он взялся за гриву и поднялся в седло.

«Не оглядывайся, — говорил когда-то старый Сарбас. — Кто оглядывается у порога, тот половину себя оставляет дома. А в дело надо ехать целым».

Боз-Ат пошёл шагом, потом — намётом. Басар проводил их до гребня первого холма — молча, по-рабочему — и там сел: дальше начиналась не его земля. Свои провожают до границы запаха.

Шолпан, утренняя звезда, истаивала в белеющем небе. Солнце поднялось за левым плечом, и тень — коня и всадника, слитая в одно, длинная, узкая — легла перед ними на траву и поехала первой. На юго-запад. Туда, куда ушла змея.

Бозкур ехал за собственной тенью и не оглядывался.

Запомни и это.

Глава четвёртая. Холодный ключ

К Трём карагачам Боз-Ат вышел по мёртвой реке.

Русло лежало в степи, как сброшенная змеиная кожа — серое, потрескавшееся плитами такыра, и копыта стучали по нему, как по черепкам. Берега поднимались с двух сторон в полтора конских роста: река умерла, но могила её осталась дорогой. Всадника в русле не видно из степи, пока не подойдёшь к самому краю. Темир выбирал место не для красоты.

Стоянку Бозкур почуял раньше, чем увидел.

Дома его тоже встречали запахи — но дома они складывались в жизнь: кизяк, молоко, полынь. Здесь те же самые кости были сложены в зверя. Конский пот, въевшийся в войлок и в людей. Прогорклый бараний жир, которым мажут тетивы и сапоги. Ржавое железо. Дым из ям. И поверх всего — плотный дух двух десятков мужчин, которые давно не видели воды и не считали это бедой.