Сын Тенгри

Потом старший купил безделушек.

Не торгуясь, ткнул пальцем: вот этот пояс, эти две связки бус, тот костяной гребень. Кинул серебро — больше, чем стоило, и купец это понял, и от этого ему стало ещё неуютнее: щедрость казённого человека всегда к чему-то. Безделушки старший сунул в перемётную суму, не глядя, будто и не за ними приходил.

А потом, всё так же между делом, бросил на тюк ещё горсть серебра — отдельно от платы — и спросил.

— Не проходил ли тут человек. Молодой. Скуластый. На сером коне с тёмным пятном на плече.

Серебро лежало на тюке. Купец смотрел на него.

— Должок у одного хорошего человека к этому скуластому, — сказал старший. Голос был ровный, нелюбопытный, будто речь о мешке проса. — Найти бы. Отдать долг. Дело доброе.

Караван-баши развёл руками — почтенные, мол, мало ли по степи серых коней, мало ли скуластых, кыпчаки все на одно лицо для усталого человека. Старший покивал, соглашаясь, и серебро с тюка не убрал, и заговорил снова о ценах на юге. Но горсть лежала. И оба знали, зачем она лежит: не для этого колодца — для следующего. Где-нибудь да вспомнят охотно. Не здесь — так у соседнего колодца, не сегодня — так через неделю. Сеть ставили не торопясь, ячейку за ячейкой, и серебро было в ней грузилом.

У третьего костра каравана сидел молодой парень и слушал.

Он был из охраны — нанялся в эту охрану на последнем привале, к удивлению купца, у которого охрана и так была. Но парень попросил мало, почти за одну кормёжку, конь у него был свой и быстрый, мышастый степной тарпан, на котором он сидел как влитой, лук — добрый, и сабля при нём была не игрушечная, а рабочая, кыпчакской ковки, простая, без насечки, из тех, что не бросаются в глаза. Лет ему было около восемнадцати. Высокий, ещё не заматеревший, длиннорукий, с тонкой шеей, по которой шла поперёк белёсая строчка старого шрама. Караван-баши пожал плечами и взял: лишняя сабля в степи не помеха, а просит дёшево — почему нет.

Парень держался особняком. Много молчал. Глядел больше по сторонам, чем в огонь, — привычка человека, который кого-то сторожит или кого-то ждёт. С погонщиками сходился туго, баек у костра не травил, и за то, что молчун, его уже окрестили нелюдимым.

Сейчас он сидел у своего костра, точил и без того острый нож, и не поднимал головы. Но он слышал каждое слово, сказанное у вьюков, — на плоском Устюрте звук идёт далеко, а слух у парня был молодой и злой.

«Молодой. Скуластый. На сером коне с тёмным пятном на плече».

Нож в его руке не дрогнул. Парень не поднял глаз, не переменился в лице, не сделал ничего, что заметил бы сторонний глаз. Только провёл бруском по лезвию чуть медленнее, чем раньше. И ещё раз. И ещё.

Он дослушал до конца. Слышал, как старший заговорил снова о ценах, как купец, торопясь сменить разговор, предложил казённым чаю, как те отказались — спешат. Слышал, как двое сели в седло и тронулись дальше на юг, не оглядываясь, увозя свои безделушки и свой вопрос к следующему колодцу.

Парень убрал нож. И стал ждать.

Он ждал весь остаток дня и всю ночь. Не потому, что не знал, что делать, — а потому, что был уже не тот мальчишка, что год назад полез бы поперёд всех очертя голову. Кто-то выучил его терпению дорогой ценой. Он ждал, чтобы убедиться: казённые уехали совсем, не приставили к каравану глаз, не оставили позади себя соглядатая в тростнике или на гребне. Барымтач уходит сразу. Кто за барымтачом — тот ждёт. Этому его тоже выучили.

Сутки он смотрел на юг, на север и за спину. Степь была чиста. Казённые ушли по своему делу, к своим следующим колодцам.

И тогда, на рассвете второго дня, парень молча оседлал мышастого.

Караван-баши увидел, заорал через весь лагерь:

— Ты куда?! А уговор?! Позор тебе! Уговор дороже денег! Ты руку дал — сопровождать до Хорезма!

Парень остановил коня. Не стал спорить, не стал оправдываться. Он сунул руку за пазуху, отсчитал на ладонь серебро — ровно то, что взял задатком, монета в монету, — повернулся и швырнул его в сторону купца. Серебро тускло сверкнуло в утреннем свете и рассыпалось по солончаковой глине у ног караван-баши.

— Долг закрыт, — сказал парень. Первые слова за двое суток. Голос был молодой, но сухой, не мальчишеский.

И, не дожидаясь ответа, повернул мышастого на север и пошёл — сперва рысью, потом наметом, всё быстрее, и быстрый степной конь стелился под ним над плоской глиной, унося всадника туда, откуда пришёл вопрос про скуластого на сером.

Купец стоял над рассыпанным серебром и ругался ему вслед, поминая его род, его коня и его нелюдимую душу. Парень не оглянулся.

Он торопился. Ему надо было успеть раньше, чем серебро казённых ляжет в нужную ладонь у нужного колодца.

Начало весны 1181 года. Низовья реки Жем.

В то же самое время, в трёх неделях пути к северу, в ауле рода Борибая на реке Жем собирались на охоту.

Зима отпускала. Снег осел и почернел, по южным склонам пробилась первая зелёная игла, низины налились талой водой, и из плавней по утрам тянуло сырым холодом и оживающей землёй. Скот отощал за зиму, согым подъели, и мужчины собирались бить кабана в жемских низовьях — мясо к голодному предвесеннему столу дороже серебра.

Бозкур седлал не Боз-Ата. Серого он на грязную охоту по плавням не брал — серый был дорог, серого берегли для дороги и для боя. На охоту он брал гнедого мерина, злого и выносливого, которого по такой жиже не жалко.

Но прежде чем уйти, Бозкур сделал то, что делал теперь каждые несколько дней, как другие творят утреннюю молитву. Он подошёл к Боз-Ату в стойле, зачерпнул из загодя припасённого горшка тёмной жижи — золу, размешанную с салом и сажей, — и втёр серому в правое плечо, в то самое тёмное пятно, что знала вся округа на два перехода. Втёр против шерсти, гася примету под грязным мутным разводом. Со стороны — конь как конь, в стойле грязный, замызганный, ничей. Серебристая стать пряталась под коркой.

Конь косил глазом и терпел. Он привык. Бозкур огладил ему шею — коротко, виновато — и оставил в стойле, чистить которое не велел: пусть стоит замаранный. Примету подновляли, как подновляют огонь, — чтоб не угасла.

Потом охотники ушли в плавни, и про коня, про маскировку, про осторожность — про всё это в ауле забыли на полдня.

К вечеру Бозкура привезли назад на волокуше, со сломанными рёбрами.

Секач не захотел умирать по-хорошему. Распорол гнедого мерина под брюхо, вывалил ему кишки в ледяную воду и пошёл на упавшего Бозкура в упор. Бозкур принял зверя на рогатину — и поймал тот короткий боевой провал, который в степи зовут «сын Тенгри пришёл»: страх гаснет, боль не доходит, тело бьёт само. В этом провале он и не почувствовал толком, как десять пудов кабаньей туши доехали по лопнувшему древку и ударили его в бок. Почувствовал потом — когда зверь издох, когда провал отпустил и вернулась боль, от которой побелело в глазах и пропало дыхание. Когда сплюнул в воду розовым.

Гнедого было жаль. Доброго мерина потеряли. Но мяса взяли вдоволь, а рёбра — что рёбра, рёбра у живого срастаются.

Дальше потянулись дни, каких Бозкур не знал давно: дни лежания.

Он лежал в юрте, перетянутый по груди мокрым войлоком, и учился жить на четверть вдоха. Глубже было нельзя — глубже под левой лопаткой проворачивался горячий осколок, и мир белел по краям. Кашлять было нельзя. Смеяться нельзя. Розовым он, по милости Тенгри, плевать перестал на вторую ночь — старуха-костоправка, послушав его грудь, сказала, что лёгкое целое, отбито, но целое, а ребро, видать, треснуло, не переломилось, и к большому теплу он встанет, если будет лежать смирно и не геройствовать.

Лежать смирно Бозкур умел плохо. Но тело не оставляло выбора.

Аул жил вокруг него своей весенней жизнью, и Бозкур слушал её сквозь войлок, как зверь в норе слушает лес. Капало с юрт. Орали грачи, вернувшиеся на старые гнёзда. Звенело железо у коновязи — Мурас перековывал коней на лето. Бабы выносили на солнце отсыревшую за зиму рухлядь, выбивали кошмы, и пыль стояла столбом. Дети, отощавшие, бледные после зимы, носились по подсыхающим проталинам с первым весенним ором. Арлан среди них верховодил, и его тонкий непреклонный голос носился по аулу, как овод. Карлыгаш училась ползать и брала приступом крепость из подушек, которую строила вокруг неё Айелин.

Айелин и выхаживала его. Меняла войлок, поила горьким отваром, не давала вставать. Делала это ровно, спокойно, без причитаний — она не умела причитать, она умела работать. И в её ровности было больше веры, чем в любых словах: она держалась так, будто и не сомневалась, что муж встанет, а потому и Бозкуру было трудно усомниться при ней.

На исходе первой недели через аул прошёл караван.

Первый караван года, с юга, по последнему льду на переправах. Небольшой, торговый. Встал у аула на полдня — напоить скот, сменять кое-что, отдохнуть. К чужим Бозкур не вышел: скуластого молодого мужчину в зимовьях Борибая чужой глаз видеть не должен был. Он лежал и слушал, как идёт торг, как Борибай раскатисто хохочет гостям навстречу, как мать выменивает у караванщиков соль и иголки.

Вечером, когда гости ушли, отец зашёл к нему и пересказал новости — между делом, не делая на них упора, как пересказывают всё, что услышал за день.

В Хорезме неспокойно: шах Текиш грызётся с роднёй за власть, и купцы рады — пока сильные дерутся, торговому человеку вольготнее. На Итиле к середине весны ждут большую воду, переправы встанут. Соль вздорожала, просо подешевело. В Саксине зимой пал скот.

И — между прочим, в том же ряду, без нажима — что по степи ходят какие-то богатые, непростые люди и ищут скуластого парня на сером коне с пятном; в двух дальних аулах за этого скуластого будто бы кто-то давал хорошую цену. Отец сказал это ровно, тем же голосом, что и про соль, и про большую воду, и пошёл дальше: что видел по дороге не один караван кыпчакской молодёжи — снимаются и уходят на запад, за Итиль, кто к грузинскому царю в войско, кто дальше, за славой и серебром, благо в степи нынче тесно, а на западе за кыпчакскую саблю платят.

А под самый конец отец помянул то, на чём задержался чуть дольше прочего.

— Перед этим караваном, — сказал он, — не так давно, прошёл у самой реки Жем другой. Большой. Каракитайский. Огромный, говорят, караван — верблюдов не одна сотня, своё войско при нём, свои стада на ходу, вода и корм с собой, всё своё. Идёт на запад северной дорогой.

— Северной? Сейчас? — Бозкур шевельнулся и поморщился: бок отозвался. — По весне, северным путём — это смерть. Распутица, большая вода, ни корма, ни жилья на сотни вёрст.