Рожденная ползать. Код крови.

— Мне… мне показалось, я видела мужчину. Но теперь я не уверена, — мысли метались, цепляясь за чёткие детали, которых не могло быть во сне. Как я могла это выдумать? — Раз на записи никого нет… значит, это был сон. Или галлюцинация.

— Скорее всего, — согласился он, но в его согласии прозвучала странная, настороженная тягучесть. Весь допрос они были отстраненными, а теперь вдруг проявили интерес. — Опишите этот… Визит. Детально.

— Зачем? Мы же только что всё проверили. Это был просто сон.

— Что считать сном, а что нет, решаю я, — его взгляд врезался в меня и его правая рука немного сжалась в кулак. Слова прозвучали жёстко.

— А я попрошу сменить тон, — огрызнулась я, но мгновенно взяла себя в руки, вспомнив, кто передо мной. — Я не подследственная. Я здесь пострадавшая.

— Приношу извинения. Итак, что говорил этот… сон?

— Что-то вроде: «это только начало». Такие общие слова, — я пожимала плечами, стараясь выглядеть раздражённо-безразличной. Рассказывать про маму при отце было бы безумием. — Думаю, мой страх материализовался в образ. Боль, препараты…

— Вероятно, вы правы. Но мы это проверим. С вашего разрешения?

— Конечно, — я кивнула, слишком быстро, всё ещё не в силах оторвать внутренний взгляд от пустой записи. «Как? Как его там не было?»

— На сегодня всё. Выздоравливайте.

На этот раз я не ответила. Они вышли беззвучно, оставив за собой тяжёлую тишину. Я медленно повернула голову к отцу. Он стоял неподвижно, но его взгляд был прикован к пустой стене, где секунду назад мерцали кадры. Он был не просто задумчив. Он был насторожен.

— Пап? Ты в порядке?

Он на секунду застыл, глядя в пустоту, затем резко встряхнулся.

— Да, прости. Просто… я не привык видеть тебя такой.

— Беспомощной? Больной? — я попыталась улыбнуться, но имя матери, прозвучавшее ночью, жгло меня изнутри.

— Именно. Ты всегда была активной. Помнишь, как в детстве мы подключали монитор? Ты вертелась так, будто убегала от кого-то. В нашем мире так почти не спят. А ты всегда себе на уме, даже во сне, — он едва улыбнулся уголком губ и провёл рукой по моим волосам.

— Ну, пап, я и так, наверное, выгляжу ужасно.

— Ты всегда прекрасна. Совсем как твоя мама, — он сказал это с такой нежностью, что у меня в груди что-то сжалось.

— Мы так редко о ней говорим… Она была совсем молодой, когда вы встретились, да?

— Да. Ей было двадцать три. А в двадцать семь… она родила тебя. — Он мягко коснулся моей щеки. — Знаешь, она наотрез отказалась от носильщицы. Хотя в нашем кругу это… не совсем принято. Все Верховные обычно пользуются услугами носильщиц. Но она… она гордилась своим животом. Её физиология позволяла: чувствительность сохранялась чуть выше колен. Будь она из другого слоя, с другим статусом… её бы, наверное, направили в программу по вынашиванию детей. Это большая честь, но… ей повезло иначе. И мне повезло.

Он замолчал, его взгляд стал отрешенным.

— Мы были так счастливы. Это редкое чудо, знать, что твой ребёнок растёт в животе у любимой женщины. Я, конечно, боялся. Сначала был против. Скупил все возможные корсеты для беременных, десятки моделей… Следил за каждым её шагом. Но она была сильнее всех моих страхов. Она сделала меня по-настоящему счастливым.

Голос его дрогнул, и в уголках глаз блеснули слёзы. Я взяла его руку в свои.

— Я тоже по ней скучаю. Даже почти не помня её, — я выдохнула и опустила плечи. Тема матери всегда была для нас болезненной гранью. Я посмотрела на окно. — Пап… забери меня отсюда. Пожалуйста. Я хочу домой.

— Хорошо, — его лицо вновь стало гладким и нечитаемым, как всегда когда он был в делах. — Но сначала обсудим твои слова для прессы. Журналисты будут ждать на выходе. Им нужно дать официальный комментарий.

— Я так и знала, — невольно закатив глаза. — Без моего участия никак?

— Ты не просто пострадавшая. Твоё присутствие необходимо. Не забывай, кто твой отец, — он поправил складку на своем бело-золотом манжете. — Одежду тебе уже везут. Выбирал сам. Всё должно выглядеть… безупречно. Ты понимаешь?

— Как же тут забудешь, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как в животе холодеет от предстоящей игры на публику. — Хорошо, пап. Как всегда, всё будет идеально.

Глава 6

Я шла по бесконечным, сияющим стерильностью коридорам больницы рядом с отцом. Я шагала автоматически. Под платьем я чувствовала привычный, почти невесомый вес моего корсета. Его знакомые прохладные пластины вдоль спины, легкое поддерживающее давление на бёдра. Это было единственное, что сейчас казалось по-настоящему своим.

Само платье — это очередное творение Леона, того самого дизайнера, которого боготворила вся верхушка, — оно было красивой пыткой. Белое, в пол, с вытканными серебром узорами, зеркалившими золото на одежде отца. Оно стягивало талию, а подол, искусно разорванный на сотни серебристых нитей, постоянно цеплялся за ноги и путался в тонких стойках корсета. Каждый шаг сопровождался шелестом и легким сопротивлением. Будто меня пытались удержать на месте, завернув в дорогой, неудобный флаг.

Гул наших шагов по идеально гладкому полу звучал отрешённо. Весь мой мир сузился до внутренней тишины, которую разрывала лишь одна мысль.

Я не могла забыть его. Ночного незнакомца. Разум твердил, что это галлюцинация, порождение стресса и сильных препаратов. Но где-то глубоко внутри жило упрямое чувство: это было слишком реально. Ощущение чужого присутствия в той тёмной, тихой палате было слишком ярким, слишком физическим. Сдвиг воздуха, тишина, ставшая вдруг звенящей.

И страннее всего было то, что сам взрыв в столовой, теперь казался чем-то отдалённым, почти абстрактным. Он пугал, но как событие извне, часть того дикого, непознанного мира, в который я лишь заглянула ненадолго. А вот мысль о ночном госте задевала куда глубже. Мысль о том, что кто-то мог стоять в сантиметрах от моей кровати, пока я была беспомощна, проникнуть в самое интимное, охраняемое пространство, куда без разрешения не входит даже медперсонал… От этого по коже бежали мурашки. Не только от страха. От щемящего, запретного любопытства. Он был неизвестным. Загадкой. Моим личным призраком, который не значился ни в одном протоколе и принадлежал только мне.

«Нет, — резко одернула я себя, чувствуя, как под взглядом отца спина сама собой выпрямляется. — Этого не было. Быть не могло».

Но в следующую же секунду из самой глубины поднимался настойчивый шёпот: «А если все-таки был? А если не сон?»

Я резко встряхнула головой, стараясь сбросить наваждение. Бред. Чистой воды бред. Надо держаться за реальность: за пол под ногами, за золотой медальон отца, мерцающий краем глаза, за цель этой прогулки, которая считается моим долгом. Но где-то в груди, точно заноза, оставался тот самый вопрос, тихий и неотвязный: «кто, чёрт возьми, это мог быть?»

Мои мысли прервал лёгкий шёпот и прикосновение к локтю. Это был один из помощников отца, рыжий парень с лицом, усыпанным веснушками. Куб. Его глаза, светлые и живые, смотрели на меня с неподдельным интересом, а широкая улыбка казалась на редкость простой и доброй среди этих безупречных коридоров.

Он был одет без намёка на официальный пафос, но со своим особенным вкусом. Мягкий голубой пиджак свободного кроя подчёркивал его худощавость, а брюки, казалось, были ему слегка великоваты, они спадали мягкими складками и закрывали щиколотки, что смотрелось немного странно, но по-своему уютно.

— Эйри, ты готова? — его голос звучал спокойно, он знал меня и никогда не разговаривал со мной помпезно.

— А как может быть иначе? — я легонько, игриво толкнула его локтем. — Я же дочь Верховного, меня с пелёнок учили общаться с журналистами.

— Эйри, я серьёзно, если что-то пойдёт не так, твой папа с меня три шкуры сдерёт, — немного приглушив голос. Да, из-за меня ему частенько влетало. У папы он работал лет пять и настолько же был старше меня. Но никогда не обижался на мои выходки.

— Я тоже. Не парься всё будет лучше, даже чем ты это представляешь. — Я улыбнулась, двери больницы открылись, папа вышел первый, следом я сделала шаг.

— Этого я и боюсь. — Послышалось у меня за спиной. Я старалась не засмеяться, и сделала максимально каменное и сосредоточенное лицо.

Я вышла следом за отцом и заняла привычную позицию. Чуть позади и сбоку, на расстоянии вытянутой руки. За моей спиной бесшумно встал Куб, а по бокам выстроились охранники и несколько вечно меняющихся помощников из администрации колонии.

В этом кольце внимания мне не было неуютно. Я с детства привыкла быть на виду, всегда стояла рядом с отцом на важных объявлениях. Я знала, что он, показывая меня миру всю мою жизнь, готовит мне своё место. Но в глубине души я не могла принять эту идею полностью. Порой мне казалось, что моя жизнь с самого начала мне не принадлежала. Хотя, если подумать, кому из нас она вправду принадлежит?

Свет вспышек ударил в глаза, и я автоматически подняла голову выше, приняв официальное выражение лица. Отец включил свой микрофон на ТЭК, и лёгкое шипение заполнило воздух, обещая, что его услышат все. Он стоял посередине, не на ступенях больницы, а на той невидимой высоте, которую давало ему его положение. И с этой высоты он медленно, оценивающе окинул взглядом собравшихся журналистов, позволяя им на мгновение почувствовать всю дистанцию между ними.

— Прежде всего, благодарю всех за присутствие, — его голос был ровным, сухим и идеально слышным. — Я понимаю, насколько серьёзным и возмутительным выглядит происшествие, такое как обрушение части университетской столовой. Обещаю, виновные в халатности уже отстранены, а расследование ведётся в максимально сжатые сроки. — Он медленно перевёл взгляд с одного лица на другое, давая почувствовать тяжесть своего внимания. — Для всех нас, и для меня лично, это трагедия. Я… — он повернулся ко мне, сделав паузу, — чуть не потерял самого близкого человека. Свою дочь.

Я внутренне закатила глаза, но лицо осталось бесстрастной маской. Вот актёр.

— От себя лично гарантирую — он прокашлялся, — все пострадавшие получат необходимую помощь и полную компенсацию. Теперь: можете задавать вопросы.

— Сколько погибших? Как это вообще могло произойти? — крикнул кто-то из первых рядов.

— Тринадцать человек. Среди них, есть двое преподавателей, — отец сделал небольшую, скорбную паузу. — Но давайте не будем возвращаться к уже известным фактам. Здание было старым. Эти корпуса, кстати, выставлялись на голосование за снос в прошлом году. Но общественность высказалась за сохранение исторического облика. — Его ясный, орлиный взгляд обвёл толпу, будто фиксируя на ком-то невидимую отметку.

— То есть вы утверждаете, что люди сами виноваты? — не унимался тот же журналист.

— Вы знаете меня давно. Я не виню народ за его выбор. Я лишь с сожалением констатирую: если бы тогда к нашему мнению, мнению Верховных, прислушались… этой трагедии можно было бы избежать. Разве не так?

В толпе пронёсся одобрительный гул. Он ловил их на этом. На мнимой власти, которой у них никогда не было.

— А что будет с теми, кто непосредственно отвечал за безопасность здания? — спросил другой голос.

— Давайте дождёмся результатов расследования. Никого не хочу осуждать преждевременно. Но скажу так: жизнь наших граждан для нас дороже любых конструкций. Если будет доказана халатность, то ответственность будет суровой.

— Вопрос! — подняла руку женщина в строгом костюме. — Будет ли организовано публичное прощание с погибшими?

— Конечно. Но заранее прошу прощения за своё решение, — он слегка опустил взгляд, изображая тяжесть выбора. Для меня это был лишь его очередной тонкий ход. — Церемония состоится через десять дней. В День памяти жертв Бунта 2123 года. Думаю, это символично.

— Вы сравниваете эти две трагедии?

— Ни в коем случае. Они абсолютно разные. Но, возможно, их объединяет одно: необходимость доверия. Доверия к тем, кто несёт ответственность. Мы! Это не карающая сила. Мы! Такие же люди, и к нашему слову можно прислушаться.

Одобрительный гул стал громче. Отец поднял руку, призывая к тишине, хотя в его позе читалось глухое удовольствие.

— Ещё вопросы?

— Да, у меня. — Голос был тихим, но чётким. Его издала девушка с идеально-белыми, неестественными волосами и тёмными очками, скрывающими взгляд и пол лица. — Ходят слухи, что это мог быть не обвал, а подрыв.

В воздухе повисла натянутая тишина. Гул толпы, стих.

— Слухи, — отец произнёс слово с лёгкой, снисходительной усмешкой, — ходят и о том, что в отдалённых секторах до сих пор есть настоящие лошади. Их тоже никто не видел. Вы полагаете, мы стали бы или смогли бы, скрыть нечто настолько чудовищное?

— Но что вы можете сказать непосредственно по этому поводу? — Девушка не отступала. Она говорила слишком спокойно и уверенно. У меня похолодело внутри: она знала. Или догадывалась о событиях.

— Я уже ответил. Кажется, есть другие вопросы, — он демонстративно отвёл взгляд от неё, обращаясь к толпе.

Сзади я услышала, как Куб, не меняя своей позы и даже не пошевелившись, тихо, почти беззвучно, прошептал в свой ТЭК:

— Проверить её. Всё. Сейчас же.

Стандартная процедура для слишком любопытных — проверка. При всей нашей «свободе журналистики». Мой корсет издал тихий, почти неслышный писк. Я сама удивилась. За спиной послышался сдавленный шёпот:

— Эйри, корсет разряжен? — Куб старался не шевелить губами.

— Нет. С утра проверили, заряд полный, — прошептала я в ответ, не меняя выражения лица. — Самой странно.

— У тебя на шейной пластине горит красный индикатор. Пора закругляться.

— Да брось, ещё минимум полчаса ресурса точно есть.

— У тебя вообще нет инстинкта самосохранения.

— Неа. Как и у всех остальных, — я чуть сдержала смех, но отец, как будто почувствовав вибрацию, на мгновение метнул в мою сторону взгляд. Он говорил в этот момент о моём «подавленном эмоциональном состоянии», от чего мне стало ещё смешнее. Но я удержала лицо.

— Моя дочь сама сможет ответить на ваши вопросы. Эйра, выйди вперёд, пожалуйста.

— Конечно, — я сделала чёткий шаг вперёд, и в этот момент мой корсет отозвался странной, едва уловимой заминкой. Левая нога поднялась чуть тяжелее, с едва заметным, но не привычным усилием. Это было очень, очень странно.

— Эйра, расскажите, как вы пережили это событие? Что вы помните?

— Я помню всё достаточно чётко, — я посмотрела на отца. Вот бы сказать правду. — Мы с подругой обедали после пар, и… произошло обрушение. Очнулась я уже здесь, спустя три дня.

— Подождите, вы сразу потеряли сознание? — не дав мне договорить, вмешалась та самая девушка с белыми волосами. Её голос был настойчивым. — Вы уверены, что это было обрушение? Возможно, вы слышали звук, больше похожий на взрыв?

— Если вы позволите мне закончить мысль и не позволите себе меня перебивать, то я всё объясню, — я попыталась поймать её взгляд сквозь тёмные стекла очков. Почему она их не снимает?

— Конечно. Просто нам уже известна официальная версия. Мы хотим услышать факты. Настоящие.

— Какие ещё факты? Я это живое свидетельство происходящего там. Закон об открытости информации не позволил бы мне лгать, — прозвучало более резко, чем я планировала.

— Нет! Вы врёте! Все вы врёте! Власть против правды! И ты такая же! — первые слова она выкрикнула, но последнюю фразу прошипела так, что я физически почувствовала холодок вдоль позвоночника. — Поплатишься за это.

Повисла мёртвая тишина, разорванная следующим мгновением. Охрана рванулась вперёд, толпа в панике расступилась. Но девушка была быстрой. Она резко развернулась и побежала. В нашем мире это смотрелось дико, почти неприлично. Стремительное, паническое бегство там, где все передвигаются сдержанно, в корсетах или самоходах.

Я застыла в ступоре. Никто, никто не позволял себе такого на публике. Я перевела взгляд на отца.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он был спокоен, как лёд.

— Наше выступление окончено, — его голос прозвучал ровно и веско, накрыв собой остатки смятения. — Прошу отнестись с пониманием. Мы все устали, а мою дочь ждёт ещё много дел, которые она пропустила. Помните: занятость — это лучшее лекарство от смуты и пустых мыслей. — Он обвёл взглядом толпу, и его выражение говорило: инцидент исчерпан. — Я понимаю, что подобные эксцессы могут смущать неокрепшие умы. — Он только что публично назвал её сумасшедшей. — Но мы не будем осуждать её агрессивно. Все должны понимать: не все болезни, увы, мы можем излечить. Подобные маниакальные идеи — это признак глубокого расстройства личности. Я прошу отнестись к ситуации с сочувствием. И лично беру её под свой контроль и опеку.

Перед нами разразилась буря аплодисментов. Люди кричали что-то радостное и приятное в нашу сторону, их глаза сияли обожанием. Если бы в нашем мире ещё оставалась старая религия, они бы сейчас молились на нас, как на святых.

Я смотрела на них, и та железная воля, с которой отец только что развернул скандал в свою пользу, вызывала во мне глухую, горячую гордость. Он не стал карать ту девушку. Он предложил ей помощь. В этом был… благородный жест сильного. Казалось бы.

В этот момент мой корсет тихо, но противно пискнул. И я почувствовала, как по спине, от поясницы до лопаток, разливается знакомая, но сейчас невыносимо сильная тяжесть. Словно внутри каркаса что-то перекосилось, сдавило. Мы привыкли к корсетам, они стали частью тела. Но такая навязчивая, почти болезненная нагрузка, вызывала во мне тревогу.

«Что-то не так», — мелькнула мысль.

Но я тут же отогнала её прочь. Сейчас это момент триумфа моего отца. Я не стану его портить. Я стиснула зубы, ещё выше подняла подбородок и заставила себя улыбаться в свете вспышек, делая вид, что ничего не произошло. Тяжесть в спине пульсировала, вторя стуку моего сердца.

Куб заметил мои попытки оставаться спокойной:

— Эйри, ты уверена, что в порядке? — он был обеспокоен моим состоянием и знал сигналы моего тела, лучше меня самой.

— Да, сейчас не до этого, — сказала я сквозь зубы. Ещё писк корсета и тяжесть его давила с каждой секундой уже сильнее. — Я справлюсь, не впервой.

К тротуару бесшумно подплыла чёрная машина. Её обтекаемые линии и глухие, непрозрачные окна действительно напоминали капсулу. Как и весь транспорт, она парила на воздушной подушке, питаясь солнечной энергией. Чёрное, идеальное облако на фоне светлых улиц. Предки представляли, что мы будем летать на автомобилях. Что ж, в чём-то они оказались правы, но до настоящего полёта технологии так и не доросли: мы можем максимум парить в сантиметрах от земли на подомибилях и экомобилях, и это максимум нашего развития в этой сфере на сегодня.

Толпа почтительно расступилась, открывая нам путь. Я пошла сквозь этот живой коридор, улыбаясь и кивая. Каждый шаг отдавался в спине резкой, выворачивающей болью, такой непривычной и сильной, что хотелось остановиться и согнуться. Но я не имела права. Я шла ровно, подняв голову, с тем же бесстрастным выражением, что и отец.

Дойдя до машины, я обернулась к людям и легко помахала рукой, будто прощаясь после чудесной прогулки. Двери плавно поднялись, нарушая безупречную линию кузова. И с той же плавностью, не позволяя себе ни единого лишнего движения, ни малейшей суеты, я первой опустилась на мягкое сиденье. Только оказавшись в полумраке салона, я позволила себе сделать неглубокий, почти неслышный вдох. Вслед за мной, неспешно попрощавшись с помощниками, сел отец. Движение его было величавым и спокойным, как будто ничего не произошло. А я, откинувшись на подголовник, продолжала улыбаться в темноте, пока двери не закрылись, отрезав нас от всего мира.

— Вроде всё прошло неплохо, — повернулась я к отцу, когда дверь транспортной капсулы бесшумно закрылась.

— Да, почти, — он откинулся на спинку сиденья, и я почувствовала, как капсула мягко пришла в движение.

— Пап, — начала я после паузы, глядя на проплывающие за тонированным окном дома, — с этой девушкой… с ней ничего не случится? Я имею в виду, её правда не накажут?

— Конечно, нет. Мы заботимся о наших гражданах, — он наконец повернул ко мне лицо, и в его глазах читалась привычная, холодная убеждённость. — Ей окажут необходимую помощь. Ведь мы должны помогать таким… заблудшим умам.

Он улыбнулся. Но улыбка была кривой, безжизненной маской, надетой для проформы. Иногда его эмоции были похожи на шифр, который мне всё сложнее было разгадывать. И от этого в груди поселилось странное и непонятное сомнение.

— Пап, а мой ТЭК…

Он тут же перебил меня, доставая из внутреннего кармана пиджака небольшую, изящную коробочку из белого бархата с золотым тиснением.

— Да, старый восстановить не удалось. Вот новый, — он протянул её мне. — Функционал почти не изменился, всё, как ты привыкла. Данные уже синхронизированы. Контакты, история, доступы. Всё на месте.

Я открыла коробку. На чёрной бархатной подложке, лежал новый имплант: белый, гладкий, без единой царапины. Я осторожно взяла его и поднесла к месту за левым ухом.

— Активировать, — тихо скомандовала я.

Тончайшие, почти неощутимые щупальца устройства мягко нашли точку крепления и с лёгким, знакомым холодком вошли под кожу. Через долю секунды в моём сознании вспыхнули привычные роботизированные голоса меню, замигал индикатор статуса.

— Спасибо, — выдохнула я с облегчением. — Я уж подумала, останусь без связи.

— Теперь к более важному, — его лицо снова стало строгим, деловым. — В виде исключения институт зачёл тебе пропущенный экзамен. Считаю, что это, конечно, не совсем честно по отношению к другим, но переносить его ради нескольких человек никто не стал бы. Так что ты официально сдала. — Он сделал паузу, глядя в пространство перед собой. — Кстати, как и твоя подруга. Сфера.

— Сфера? — мне стало неловко и стыдно. — Я даже не говорила с ней после… после всего.

— Успеешь. Сейчас тебе нужно подать документы в административный сектор. Чтобы начать работать рядом со мной. — Он произнёс это с оттенком торжественности, будто сообщал о великой чести.

— Пап, мы же договаривались. Да, я обещала сдать экзамен. Но я не обещала идти работать к тебе в политический отдел! Мне нравится биоинженерия. Я сама всё сдала, меня даже… — я запнулась, поймав наконец давно вертящуюся на периферии памяти мысль. — Меня же пригласили на собеседование в исследовательский отдел! А я из-за всего этого пропустила! Мне срочно нужно им написать…

— Подожди хотя бы до дома, — его голос стал резче, в нём зазвучали стальные нотки. — Я не поощряю это твоё… увлечение наукой. И если говорить серьёзно, ты уже взрослая. Должна понимать, что твоё будущее — быть во главе системы, а не в изучении.

— Я слишком устала для этих нотаций! — сорвалось у меня, и голос задрожал от бессилия. — Я хочу заниматься наукой! Двигать прогресс! Как ты не понимаешь?

В этот самый момент в ухе тихо, но отчётливо прозвучал сигнал ТЭК, и в голове зазвучало предупреждение: «Неисправность корсета. Срочно обратитесь к специалисту».

Следом пришла боль. Острая, жгучая волна прокатилась по позвоночнику, сковав тело. В ушах зазвенело. Я почувствовала, как ноги, вырвавшись из-под контроля корсета, дёрнулись и начали беспорядочно биться о пол машины, словно живые и чужие мне. Шею сжало так, что я не могла даже повернуть голову.

— Срочно обратитесь к специалисту, — повторил бесстрастный электронный голос в ухе, но это уже было не нужно. Папа резко перестал говорить. Его взгляд метнулся ко мне, и за долю секунды в его глазах исчезло всё: и раздражение, и холодная уверенность. Осталась только мгновенная, хищная собранность.

— В больницу. Сейчас же, — бросил он водителю, и его голос, тихий и чёткий, перекрыл звук моих ног, бьющих по коврику. Его рука легла мне на плечо, пытаясь зафиксировать мою дёргающуюся спину, а другой он уже активировал свой ТЭК, вызывая врача и отдавая тихие, быстрые распоряжения. Я видела только его сжатые губы и жёсткую линию челюсти, пока мир вокруг расплывался в белой боли и этом проклятом, безостановочном писке в ушах.

Водитель резко опустил стекло между нами. Я боковым зрением увидела, как снаружи журналисты всё ещё толпились у входа в больницу, но нас не видели, так как автомобиль незамечено стоял чуть дальше.