Рожденная ползать. Код крови.

— Прям так?! — Я от удивления чуть ложку не выронила. Систему никогда и не при каких обстоятельствах нельзя обвинять, за это строго наказывают.

— Да, прям так, — буркнула она. — Ещё сказала, что с их стороны несправедливо манипулировать баллами в отношении таких, как я, — все так же бурча под нос, будто оправдываясь передо мной. — Я сама всего добилась и для этого и иду в политику, чтобы следить за жизнью и устранять несправедливость.

От удивления и даже гордости за неё я не могла сказать ни слова. Сфера продолжила:

— Но мой порыв они не оценили — и списали ещё полбалла и сказали, что универ я не закончу теперь. Вот… — Она то ли злилась, то ли, из-за небольшой улыбки, гордилась.

— Да ты просто геоогонь, — я не могла перестать радоваться её протесту, хоть это и неправильно. — Значит, теперь у тебя не хватает полбалла для выпуска?

— Да, и завтра последний день пересдач, но меня не допустили. — Она скривила лицо и сделала важный вид. — Цитирую, «за неподобающие и вопиюще протестное поведение в обществе!» — Она опять погрустнела. — Так что не видать мне правительства, как и нормальной работы.

— Стоп, сейчас мы решим это. — Я на секунду задумалась. — ТЭК, позвонить абоненту «папа».

— Нет! Нет, что ты делаешь, не нужно, пожалуйста! — Она соскочила с места и замахала руками.

ТЭК: Связь установлена.

— Да, дочь, говори, только быстро, у меня собрание. — Голос был немного вздёрнут, что редко для моего безэмоционального отца.

— Пап, тут такое дело. Ты ведь хочешь, чтобы я сдала экзамен на отлично?

— Продолжай, я жду начала твоих торгов. — Его явно заинтересовало, так как голос стал заметно громче.

— Сфере несправедливо сняли полтора балла в последний день. Пересдача — только один день, это завтра, и шанс набрать полбалла… Или хотя бы невозможно целый балл. Но ей несправедливо запретили приходить и сказали, что не примут у неё пересдачу. — Я жестом старалась усадить подругу на место.

— Я не могу влиять на учебные баллы, ты же знаешь. Изменить нельзя — система неподкупна.

«Ага, конечно, я то знаю» — подумала про себя, но вслух я лишь сказала:

— Да знаю я, пап. Я не прошу подкупить кого-то.

— Эйра! — перебил возмущёно он меня.

— Пап, я не про то. Но пересдача — это её законное право, даже преступникам дают шанс, — сделав нежнее голос, — это важно для неё. Ты ведь её с детства знаешь.

Молчание было недолгим, грубый выдох.

— Но ты сегодня стараешься на экзамене на высший балл, да?

— Кто из нас ещё шантажист? — я улыбчиво прищурила глаза. — Да, пап, я буду из корсета выпрыгивать, но сдам его на отлично.

— Хорошо, отпишусь чуть позже тебе и не влипайте до выпуска больше никуда, договорились?

— Голос стал мягче: он понимал, что ему это ничего не стоит, а я теперь точно иду на экзамен.

ТЭК: Связь закончена.

Я подняла взгляд на краснеющую от стыда подругу:

— Он постарается допустить тебя завтра, натянешь полбалла? — Внутри меня всё ликовало от успеха.

— Эйри! — Она трогала свои пылающие огнём щёки. — Зачем? Мне же теперь будет стыдно ему в глаза смотреть. Я бы сама как-нибудь…

— «Как-нибудь, где-нибудь». — Передразнивала я подругу. — Они несправедливо сняли твои баллы. Так вот, теперь пусть отвечают за это.

ТЭК: сообщение от абонента «папа»:

— Я договорился. Полбалла сняли незаконно это уже проверили. Плюс она может попытать удачу и прийти завтра на пересдачу.

— Больше сообщений нет.

Я сделала максимально грустное выражение лица:

— Папа прислал ответ, прости. — Опустила глаза, будто мне стыдно.

— Не получилось, да? — Сфера побледнела.

— Прости, но теперь тебе придётся пойти работать… Туда, куда ты хотела! — Последнюю фразу я выкрикнула.

Кровь сразу вернулась к её щекам, улыбка заиграла на лице:

— Ах ты межзвёздная планета! Ты меня напугала. Завтра пересдача?

— И не только, тебе вернули полбалла. У тебя сейчас есть всё для выпуска.

— И-и-и-и-и! — Её визг разнёсся по всей столовой. — Ты знаешь, что я люблю тебя и твоего папу, знаешь?! — Подбежав ко мне, и очень крепко обняла меня, так что корсет впился мне в шею.

— Знаю, знаю, только прекрати убивать меня, пожалуйста, — я похлопала её по спине, чтобы она ослабила хватку.

— А точно, прости, не удержалась. — Она немного отстранилась от меня.

— Да ладно, я ничего не сделала. Ты же близкий мне человек, и я хочу увидеть тебя на работе в костюме. — Смеясь, ответила я.

— Знаешь, мы живём во время, когда только единицы способны на такие вот поступки ради другого. — В этой фразе было слишком много правды.

Наш счастливый разговор был прерван.

— Уважаемые студенты и преподаватели! — Я посмотрела за Сферу, которая уже села обратно.

— Кто-то говорит в микрофон, — пробормотала она. Я лишь высматривала, кто говорит, но не видела, хотя голос показался мне знакомым. Столовая за время нашей беседы была битком набита людьми. Мы так были увлечены процессом возврата Сфере образования, что не заметили этого.

— Минутку, да помолчите вы! Заткнитесь! — Голос был явно раздражён: в мире, где абсолютно все общаются вежливо, это и правда заставило замолчать присутствующих. Непонятная дрожь пробежала по коже.

Глава 4

Все головы повернулись в одну сторону, и толпа в столовой замерла, а затем медленно, как отлив, начала расступаться. В образовавшемся проходе я увидела знакомую спину — ту самую, широкоплечую, в потёртом самоходном кресле. Моего одногруппника. Того самого, что утром так спокойно бросал вызов истории.

По спине пробежала холодная, точечная дрожь. Я скользнула взглядом по лицам вокруг. В них читалось не столько возмущение, сколько шок, почти недоумение. В нашем отлаженном мире такие всплески — редкость. Они… не предусмотрены. А он стоял, точнее, сидел в центре этого немого круга, и я видела, как напряженно поднимаются и опускаются его плечи. Казалось, вся немота, вся подавленная злость этого слишком правильного мира сейчас клокочет в нем одном.

Я увидела, как к нему быстрыми, четкими шагами подошла преподавательница с репутацией бескомпромиссной идеалистки. Она и правда была высокой, почти аномально для нашего времени, и вся её фигура излучала холодную, неоспоримую уверенность. Её розовые, идеально ровные волосы каре и лиловые губы выглядели дерзким вызовом, но ледяные серо-зелёные глаза мгновенно возвращали всё в рамки суровой дисциплины.

— Что ты себе позволяешь? — её голос был негромким, но прошипел, как лезвие, разрезая тишину.

— Я хочу сказать то, что думаю. Я человек этого мира и имею право на это, — раздался его ответ.

Голос был твёрдым, но в нём слышалось напряжение.

— Молчи! Сюда уже выехала охрана. Можешь попрощаться со своим будущим.

И тогда раздался смех. Громкий, разорвавший тишину, резкий и… страшный. В нём не было ни капли веселья, а только горькая, нарывная истерика. В этот момент коляска резко развернулась.

Я увидела его лицо.

— Докс? — имя сорвалось с моих губ шёпотом, который, казалось, услышала только я сама. Внутри всё оборвалось.

Года два назад этот парень был… другим. Весёлым, немного занудным, но своим. Наши семьи были знакомы. Он, как и я, потерял родителя в том бунте. Своего отца. Его мать теперь высоко в иерархии безопасности. Я помнила его выразительные, густые брови, кривоватую, но открытую улыбку. Он всегда играл по правилам, мечтал пойти по стопам матери. И я не узнала его с утра, он стал другим. Совсем.

Раньше он ходил в корсете. Новом, современном.

Что заставило его сменить корсет на эту старую, шумящую коляску?

— Отойди от меня, Силва, — его голос был низким и плоским. Он посмотрел на преподавательницу, и я увидела его глаза вблизи. Они казались почти чёрными, но не от цвета — в них просто не было ничего. Пустота. — И дай мне сказать.

— Ты кем себя возомнил?! — её голос сорвался на крик. Сдержанность исчезла, обнажив чистую, бешеную ярость. — Бедная твоя мать! Ей теперь придётся отречься от тебя! Какой позор!

При словах о матери его лицо исказила гримаса, будто от физической боли.

— Мама… Мама… Мама… — он повторял это слово снова и снова, тихо, но так, что слышно было в мёртвой тишине столовой. В этом монотонном бормотании звучала не тоска, а какая-то тлеющая, холодная ненависть.

— Всё, охрана уже здесь. Мой ТЭК только что подтвердил, — преподавательница наклонилась к нему ближе, и её следующий шёпот был слышен в столовой так же отчетливо, как крик. — Тебе конец.

Он не дрогнул. Только уголок его рта дёрнулся.

— Ха. — И его лицо внезапно стало спокойным, почти отстранённым. — В моей коляске достаточно взрывчатки, чтобы разнести это здание в пыль. — Он внимательно, оценивающе посмотрел на неё. — Так что… кому теперь стоит бояться?

Слово «взрывчатка» повисло в воздухе, а затем ударило по залу физической волной. В нашем спланированном, безопасном мире мы не знали, что такое теракт. Не на практике. Только в историях. Сначала тишина стала абсолютной. Потом её разорвали звуки: опрокинутый стул, сдавленный вскрик, судорожный вздох. Люди метнулись к выходам, но его голос, ровный и громкий, остановил всех на месте.

— Если сейчас кто-то двинется с места или издаст звук — я подорву себя.

Движение замерло, как в плохом голографическом фильме на паузе.

— Зачем ты это делаешь?! — кто-то панически выкрикнул из задних рядов.

— Он сошёл с ума! — прозвучал другой голос, полный ужаса и неверия в происходящее.

— Нет, — очень тихо, но чётко произнес Докс. — Я не схожу с ума. Я просто… прозрел.

— Докс, — голос сломался у меня в горле, но слова сорвались. — Ты пугаешь всех. Скажи, что тебе нужно.

Он медленно повернул голову. Его взгляд нашёл меня в толпе. В его пустых глазах что-то мелькнуло, что-то вроде горького узнавания.

— Эйри. Милая, глупенькая Эйри. Мы знакомы так давно. Жаль, что ты сегодня здесь.

Его голос снова стал громче, обращаясь уже ко всем. И его взгляд скользнул по углам, по датчикам, по камерам.

— Я знаю, что меня сейчас слышат. И Закон о СМИ, который имеет полный доступ ко всем открытым каналам, передаст эту информацию. — Он обвёл взглядом замерший зал. — А теперь… прошу всех сесть.

Произошло самое страшное. Никто не спорил. Не было криков, попыток сопротивления. Один за другим, как подкошенные, люди опускались на пол, на стулья, на ступеньки. Словно стадо послушных, оглушённых баранов. Нас учили не возражать. Нас учили слушаться. И этот навык, вбитый с детства, сейчас, в момент реальной опасности, оказался страшнее любой угрозы. Мы молча сели, отдавая себя на милость того, кто сломал все правила. Возможно, в этом и было самое страшное открытие дня — наша идеальная дисциплина стала идеальной ловушкой.

— Начнём с малого, — он осмотрел зал, убедившись, что все застыли в безмолвии. — Я родился в 2124-м. Как и многие из вас. В то время, когда люди ещё боролись. За свободу. За право выбирать. За право просто быть. Знаете, что самое интересное? Я никогда не знал своего отца. Он погиб до моего рождения. — Докс сглотнул, и его голос на секунду дрогнул. — Наверное, будь он жив, я бы сейчас здесь не сидел. Хотя нет… я бы здесь не сидел, будь он действительно мёртв, как мне всегда говорили.

В зале повисла гнетущая тишина. Ни шороха, ни вздоха.

— Нам всю жизнь твердят о Стене. О той, что отделяет наш мир от опасности. Что за ней, если и выжили умалишённые, то лишь для того, чтобы нести нам угрозу. Что они опасны для нашего общества. А что, если я скажу, что всё не так? — Он медленно перевёл взгляд, и его пустые глаза остановились на мне. — Я хочу рассказать правду о две тысячи сто двадцать третьем. Правду о наших родителях.

«Что он имеет в виду? Каких родителей? Что-то кольнуло, промелькнуло и тут же рассыпалось, не успев сложиться в единую мысль».

В этот момент в ухе раздался оглушительный, пронзительный писк. Не сигнал, это было похоже на ввинчивающийся в сознание белый шум, настолько сильный, что физически свело виски. Я вскрикнула, вцепившись руками в голову. Перед глазами поплыли тени. Сфера, сидевшая рядом, уже лежала на полу, скрючившись от боли.

Я не понимала, откуда исходит звук, но терпеть его было невозможно. Сквозь пелену боли я увидела, как Докс тоже схватился за голову, но его рука, будто через силу, опустилась вниз и нажала на скрытую кнопку на подлокотнике коляски.

Раздался ещё один звук. Низкий, густой, всепоглощающий гул, который не столько услышала, сколько ощутила всем телом. Потом — ослепительная белая вспышка, съевшая всё: лица, стены, свет.

Что-то огромное и невесомое ударило в грудь, отшвырнув назад. В уши ворвался рёв обрушившегося мира. Я не упала на пол. Меня сдуло порывом ветра. Спину и голову хлёстко ударило о что-то твёрдое. В глазах поплыли оранжевые и чёрные пятна, а потом их накрыла густая, едкая пелена пыли, впиваясь в лёгкие. Стало трудно дышать.

Боль. Не сразу, а через секунду, будто отложенный удар. Острая, рвущая, разлилась от виска по всему телу. Что-то тёплое и липкое заструилось по шее. Я попыталась пошевелиться и не смогла. Не потому, что была придавлена, а потому, что тело не слушалось. Внутри была только леденящая пустота и нарастающий, животный ужас.

Темнота. Давление в ушах. Тишина: глухая, звенящая, абсолютная.

А потом… свет. Неясный, размытый, белый. Он колыхался где-то сверху, будто под водой.

«Где я? Почему так тихо? Что случилось? Это сон?»

Мысли метались, отскакивая от стенок черепа, как перепуганные птицы.

«Где мои руки? Почему я не чувствую своего тела?»

Попытка пошевелить пальцами уперлась в непробиваемую стену между мозгом и конечностями. Только боль в голове была реальной, такой тупой, раскалённой, пульсирующей в такт замедленному сердцебиению. Она, как якорь, тянула меня обратно из белой, тихой пустоты в чёрную, тяжелую, неподвижную реальность.

— Эйра, Эйра, ты слышишь меня?

Голос. Мужской. Знакомый, но такой далекий, будто доносящийся через толщу воды. Я услышала. Но я не вижу. Почему я не вижу?

— Она приходит в себя. Эйра, вы нас слышите? Если да, попробуйте пошевелить рукой.

«Пошевелить рукой… Где моя рука? Я слышу. Слышу вас прекрасно. А почему вы не слышите меня?» — Я же кричу изо всех сил, чувствую, как напрягается горло. Но нет звука. Только тишина внутри, и ваши голоса снаружи.

«Пошевелить рукой. Пошевелить рукой. Пошевелить рукой».

Мысль уперлась в темную, неподвижную массу, которая должна была быть моим телом. И вдруг, щемящее, далекое ощущение. Не движение, а его тень. Где-то на краю сознания что-то дрогнуло.

— Доктор, видите? Она… её палец дёргается!

Этот голос… другой. Сдержанный, но в нём прорвалось что-то тёплое и острое.

«Папа. Это папа! Папа, я тебя не вижу! Папа, я тебя слышу! Почему я не могу ответить?! Что происходит?!»

Собрать все силы. Все обрывки воли, все осколки внимания. Ещё одно усилие. Веки — они невероятно тяжёлые, будто залитые чем-то тяжёлым и неподъёмным. Под ними ослепительная, режущая белизна. Больно. Хочется сжаться, уйти обратно в тёмную, тихую безопасность.

— Эйра, не закрывай глаза! Эйра! Открой их!

Голос отца снова удаляется, тает, как эхо. Силы кончились. Сопротивление ломается. Чёрная волна накатывает снизу, мягкая и неумолимая.

Темнота. И на этот раз в ней есть странное, обманчивое спокойствие.

Я снова открыла глаза. Боль ушла, оставив после себя странную, ватную невесомость.

«Почему так темно?»

Сознание цеплялось за детали, вырывая их из мрака. Тусклый, едва живой свет где-то сверху выхватывал из небытия лишь гладкий, безликий потолок. Серый? Нет, наверное, белый. Просто тьма выедает цвет, оставляя лишь его призрак.

Резало в глазах. Я моргнула раз, другой, пока картинка не обрела резкость.

Повернула голову налево, движение далось с трудом, будто шею зажали в тиски из ваты. Окно. Огромное, круглое, во всю стену. Настоящий иллюминатор для великана. За ним, была густая, бархатная чернота ночного неба, не дающая ни лучика, ни надежды. Ни Млечного Пути, ни огней города. Только пустота.

«Где я?»

Мысль прояснилась, холодная и тяжелая. Такие окна… Круглые, мягко подсвеченные по периметру. Они есть только в одном месте. Осознание ударило, как ток. Сперва, почти облегчение. Я знаю это место.

Я в больнице.

И сразу же, следом, из самой глубины животный леденящий, острый страх, скользнувший по позвоночнику. Он обжег меня холодом. Я снова, уже шёпотом, повторила про себя, вбивая это в голову:

«Я в больнице. Значит, всё это… было правдой? Не сон, не кошмар наяву, а реальность?» — Я рванула голову направо, пытаясь увидеть больше, и резкая, короткая боль, точно укол за ухом, заставила меня ахнуть.

— А-ай!

Звук моего голоса, одинокий и хриплый, раскатился по каменной тишине палаты и замер, не встретив ответа. Я затаила дыхание, слушая это эхо. Пустота.

Страх стал плотнее, осязаемее. Я медленно подняла руки перед лицом. В слабом свете они казались бледными, чужими. Я стала пересчитывать пальцы, один за другим, как в детстве, после самого страшного сна. Прикосновение подушечек к большому пальцу, проверка связи между мозгом и телом.

— Десять, — прошептала я, и это прозвучало как заклинание, как подтверждение, что я всё ещё цела. Облегчение, сладкое и краткое, промелькнуло и испарилось.

Потом взгляд упал на грудь, на контур тела под тонким, прохладным покрывалом. Сердце забилось чаще. Со странным, суеверным страхом, откинула одеяло. Посмотрела вниз, не дыша. Ноги… Они были на месте. Лежали немного неестественно, прямо, чуть развернуты носками в стороны, как у манекена. Мы их не чувствуем, это нормально, напомнила я себе, сжимая кулаки. Главное, что они есть. Они здесь. Радость расплылась по моему телу.

Только теперь я позволила себе осмотреться. Палата в ночной тьме походила на заброшенную капсулу далекого звездолета. Все было выдержано в стерильной гамме приглушенного белого и холодного серого металла. Ни одного острого угла: стены, потолок, встроенные шкафы и тумбы плавно перетекали друг в друга, образуя обтекаемую, биоморфную капсулу. Я лежала в центре на кровати. Она была белоснежной и своей формой напоминала облако, мягкое, с плавными, текучими волнами. Такие, адаптивные ложа, были и дома, они подстраивались под каждую точку тела, создавая невесомый комфорт. Но эта… эта была меньше. Жёстче. Её приспособляемость ощущалась не как забота, а как холодный, расчётливый механизм. В её объятиях не было уюта, а лишь эффективность.

Я осталась одна. Наедине с тихим жужжанием невидимых приборов, с круглым чёрным глазом иллюминатора, с этой идеальной, бездушной белизной. И с вопросом, который теперь висел в тёмноте тяжелее любого физического груза: что именно произошло?

Какую именно правду он хотел рассказать? И почему я верю ему, в то что ему было, что рассказать нам? Немного мотнув головой, чтобы избавить себя от этих мыслей. Ведь это не может быть правдой, все что произошло, это точно не правда. Я не хочу в это верить. В этот момент боль за ухом опять напомнила о себе.

— Да что это? — я поднесла руку к уху, оно было замотано. — ТЭК, где мой ТЭК?

Дверь бесшумно растворилась, впустив в темноту узкий прямоугольник более яркого света из коридора. На его фоне возникла невысокая, плотная фигура. Секунду он стоял неподвижно, будто давая мне время его разглядеть, или позволяя своим глазам адаптироваться к яркому свету за его спиной.

Он вошёл, и дверь так же бесшумно сомкнулась. Тишину нарушило лишь чуть слышное гудение какого-то прибора и его мягкие, но уверенные шаги. На нём была простая одежда: не стерильно-белая, не серебристая, умная, ткань, а матово-серая. Облегающие штаны и свободная медицинская рубашка сверху. Практично, эстетично. Я знала этот покрой. Материал с наноразрывным покрытием позволял проводить моментальную дезинфекцию ультрафиолетовым импульсом прямо на человеке, не прерывая его работу. Такая экономия времени помогала работать без отрыва от самой работы. Наши врачи почти не снимали эту форму.

Но мой взгляд сразу притянула его правая рука. Она была облачена в нечто, напоминающее мой основной корсет, но прозрачный и структурный.

Тончайший биокорсет облегает кисть и предплечье, повторяя каждый рельеф костей, каждую вену. Он не скрывал, а подчеркивал анатомию, делая руку похожей на идеальное учебное пособие. Но на кончиках пальцев этого «пособия» горели маленькие, идеально круглые пластины — это датчики биометрического считывания и дистанционного управления аппаратурой. Они мерцали в темноте тусклым синим, как глаза какого-то неземного существа.

«Врач», — мгновенно и безошибочно поняла я.

Он приблизился к кровати, и свет от панели управления где-то за его спиной упал на его лицо. Оно было не старым, но и не молодым. Лицо, с которого временем стерли всё лишнее, оставив лишь спокойную сосредоточенность. На виске пульсировала почти невидимая голограмма, вероятно, интерфейс, выводящий мои показатели прямо в его поле зрения.

— Эйра, — произнёс он. Голос был низким, ровным, лишенным всякой театральности. В нём не было ни тревоги, ни успокоения. Был просто констатирующий факт. — Ты пришла в себя. Это хорошо.

Он не спросил «как ты себя чувствуешь». Он, вероятно, знал это точнее меня самой. Вместо этого он медленно провёл ладонью в биокорсе над моим телом, не касаясь, и в воздухе между нами всплыли ряды плавающих цифр и графиков: мой пульс, давление, нейроактивность. Они отбрасывали на его каменное лицо прозрачное зеленоватое сияние.

— Боль купирована, — тихо сказал он сам себе, следя за данными. — Нейростабилизаторы работают в штатном режиме. Физический ущерб минимален. — Он посмотрел на меня, и его взгляд, холодный и оценивающий, будто сверял живое существо перед ним с цифрами на экране.

— Но мне нужно задать тебе несколько вопросов. О том, что ты помнишь.

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в стерильном воздухе больницы. Аппараты тихо жужжали. Круглое чёрное окно смотрело в никуда. И в этой идеальной, технологичной тишине его следующий вопрос прозвучал громче любого крика:

— Ты помнишь, что случилось в столовой?

Его вопрос повис в тишине палаты. Я посмотрела на него — на его спокойное, собранное лицо, на взгляд, лишённый осуждения, но полный неумолимой сосредоточенности. И в тот же миг память ударила обрывками.

— Там… был взрыв, — выдохнула я, и слова запустили лавину. Кадры понеслись в голове с чудовищной скоростью: белое пятно, летящая пыль, тело, отброшенное ударной волной. Страх, острый и жгучий, подкатил к горлу. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я судорожно ловила ртом пустоту, но в груди лишь всё сжималось и ныло.

— Я… не могу дышать, — прохрипела я, руки сами потянулись к шее, цепляясь за неё, как будто можно было разблокировать дыхание пальцами.

Приборы над кроватью взвыли пронзительным, тревожным хором. Сигналы замигали алым.

Кто-то твёрдо взял меня за запястье, отводя мою руку от горла.

— Это паническая атака. Ты не задыхаешься. Дыши со мной, — его голос пробивался сквозь нарастающий звон в ушах, ровный и твёрдый, как якорь в полутьме сознания.

Но мне было не до него. Мир сузился до всепоглощающего ужаса и боли в груди.

— Мне… нечем… — каждый слог давался с трудом. Слёзы сами потекли по щекам, горячие и беспомощные. — Я умираю?

— Нет. Слушай только мой голос. Вдох, — он сделал глубокий, нарочито шумный вдох, чтобы я его услышала. — Выдох. Давай вместе?

Сквозь панический туман его спокойствие доносилось, как свет сквозь толщу воды. Я бессильно кивнула, пытаясь подражать.

Вдох. Выдох.

Еще раз. Медленнее.

Воздух, холодный, наконец пошёл в лёгкие. Давящее кольцо вокруг грудной клетки начало ослабевать. Сознание, разбитое на осколки, потихоньку собиралось обратно. Я почувствовала твёрдость матраса под собой, прохладу простыни. Контроль по капле возвращался.