Травматолог специального назначения

Эльмира Шабурова

Травматолог специального назначения

АННОТАЦИЯ

Василий Васильевич Тимохин — опытный травматолог, который привык иметь дело с переломами и вывихами в обычной городской больнице. Но однажды утро, начавшееся как обычно, оборачивается для него настоящим кошмаром: после столкновения со странной старушкой и неудачного падения он оказывается… в другом мире!

Здесь есть черти и ангелы, ведьмы и джины, феи и драконы — и все они, кажется, ждут от Василия чего‑то невероятного. Он случайно попадает в армию чертей, спасает раненого чёрта, отправляется ко двору хромого короля, обучается магии у занудной, но прекрасной феи Ироси, лечит королеву, сбегает от казни, одолевает дракона и даже становится объектом внимания скандальной принцессы.

Сможет ли обычный врач найти своё место в мире, где правят магия и чудеса? И захочет ли он вообще возвращаться домой?

«Травматолог специального назначения» — это весёлое и динамичное фэнтези о том, как знания из реального мира могут перевернуть с ног на голову мир волшебный.

Глава 1. Утро, которое всё изменило

Василий Васильевич Тимохин ненавидел ноябрь с остервенением человека, чья жизнь подчинена жесткому графику дежурств и планерок у главного врача. Не тот меланхоличный ноябрь из стихов Есенина, где «отговорила роща золотая», а реальный, отечественный — время года, когда небо провисает под тяжестью свинцовых туч, а асфальт окончательно сливается с грязью в единую субстанцию цвета отчаяния.

Пять сорок утра. Город спал тяжелым сном хронического алкоголика перед сдачей годового отчета. Фонари моргали в приступе коллективной депрессии, освещая тропинку между гаражным кооперативом «Мечта автолюбителя» и бетонным забором заброшенного кирпичного завода.

Тимохин бежал. Это была не спортивная трусца для здоровья, а специфический аллюр бюджетника: голова втянута в плечи, подбородок защищен от ветра жидкой бородкой клинышком, руки работают поршнями, дыхание вырывается густыми клубами пара. До районной больницы имени Семашко оставалось ровно два километра по прямой. Если считать крюк через промзону, куда без ОМОНа или хотя бы травматолога соваться было опасно для жизни, то все три. Но Василий знал короткий путь. Короткий и скользкий.

— Чтоб тебя! — просипел он, когда левая нога наехала на невидимую ледяную линзу. Мир совершил кульбит. Правое плечо встретилось со смерзшимся сугробом раньше, чем мозг успел осознать физику процесса. В голове пронеслась короткая клиническая мысль о компрессионном переломе копчика и грядущем позоре перед заведующим отделением Петром Игнатьевичем. Петр Игнатьевич был суров, пах формалином, валокордином и старыми газетами. Опоздание грозило лишением премии, а премия Василию была нужна отчаянно. У него перегорела спираль в чайнике «Тефаль», который помнил еще дефолт девяносто восьмого, а главврач прозрачно намекал на внеочередную аттестацию, требующую нового костюма. Старый после инцидента с лопнувшими брюками при вправлении сложного вывиха бедра (не выдержала ткань) годился теперь только для покраски забора на даче покойной бабушки.

Василий перекатился, вскочил, отряхнул видавший виды пуховик и прибавил ходу. Впереди замаячила фигура. Старушка. Классическая такая бабулька-городская партизанка, пережившая войну, перестройку, деноминацию и падение метеорита над Челябинском. Она стояла точно посреди тропинки, перегородив ее авоськой, из которой торчало горлышко трехлитровой банки с мутным рассолом, и клюкой. Деревянной, узловатой, отполированной тысячами рук до блеска эбонита. На голове старушки красовался пуховый платок, завязанный так туго, что уши наверняка сплелись узлом где-то на затылке.

«Лишь бы не заговорила, — взмолился мысленно Тимохин, начиная маневр уклонения. — Лишь бы не стала спрашивать, как пройти в библиотеку или почем нынче рубероид».

Он сделал ложное движение влево, потом резко ушел вправо, рассчитывая траекторию. Расстояние сокращалось. Три метра. Два. Полтора.

В этот момент мир снова совершил кульбит, но уже внутренний. Подошва правого ботинка предательски поехала вперед. Василий взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, понял, что физика сегодня против медицины, и всей своей восьмидесятикилограммовой тушкой, облаченной в зимнюю амуницию, рухнул прямо на старушку.

Удар получился глухим. Банка в авоське жалобно тренькнула. Клюка отлетела в сторону, воткнувшись в грязь с такой силой, словно собиралась пустить корни.

— Охти мне, грехи наши тяжкие! — выдохнула старушка голосом, похожим на скрип несмазанной телеги. Голос шел откуда-то из глубины грудной клетки, минуя связки. — Ты чего ж творишь, окаянный? Я ж хрупкая женщина преклонных годов!

Василий лежал на чем-то неожиданно мягком, но упругом, уткнувшись носом во влажную шерсть цигейкового воротника. Пахло нафталином, кислыми щами и почему-то озоном, как после хорошей июльской грозы.

— Бабуль… Простите великодушно… — прохрипел Тимохин, упираясь ладонями в землю и пытаясь приподняться. Колено прострелила тупая боль. — Скользко…

— Ему скользко! — возмутилась бабушка, энергично ворочаясь под ним. — А мне, думаешь, тут перина?! У меня радикулит с семьдесят третьего года! И мениск левого колена оперированный! Слезь с меня, аспид, пока я тебе твой собственный мениск через рот не вынула!

Василий поспешно скатился вбок, пачкая колени. Старушка села, охая и держась за поясницу. Лицо у нее было сморщенное, как печеное яблоко, глаза маленькие, черные и блестящие, как две смородины.

— Ноги-то свои подобрал бы, жердина! — прикрикнула она, заметив, что Василий сидит в раскоряку. — Развалился, понимаешь, барин.

Она потянулась за клюкой. Василий опередил ее. Он схватил узловатый посох, очистил его от ошметков грязи рукавом и протянул старушке.

— Держите, уважаемая. Вы уж извините, я нечаянно. Тороплюсь очень. Дежурство у меня.

Старушка подозрительно зыркнула на него снизу вверх, перехватила клюку, тяжело поднялась, опираясь на нее всем весом. Авоська осталась лежать в грязи. Банка чудом уцелела.

— Дежурство у него, — пробурчала она, отряхивая пальто. — Все вы торопитесь. Бегаете туда-сюда, суетитесь, а толку? Смысл бытия постигли? Нет. Вот и бегаете, как тараканы ошпаренные.

Василий начал медленно пятиться назад, готовый сорваться на бег. Время неумолимо тикало. Еще десять минут, и Петр Игнатьевич начнет смотреть на часы с прокурорским выражением лица.

— Так я пойду, пожалуй? — вежливо спросил он. — Всего доброго. Будьте осторожнее.

— Стой, — властно сказала старушка.

Василий замер. Инстинкты реаниматолога подсказывали, что просто так уйти не дадут. Такие бабули всегда знают больше, чем говорят, и обладают хваткой голодного бультерьера.

— Куда это ты собрался? — продолжала она, постукивая клюкой по земле. Ритм ударов напоминал азбуку Морзе, сообщающую всему району: «Здесь вершится правосудие». — Налетел, сбил с панталыку пожилого человека, банку моего фирменного маринованного ассорти чуть не разбил… Небось, думал, старая совсем, рассыплется?

— Что вы, ни в коем случае! — искренне выпалил Василий. — Вы вон какая… бодрая. Спортсменка, наверное, бывшая?

Бабка хмыкнула, отчего ее двойной подбородок затрясся мелкой дрожью.

— Льстец. Ладно, прощаю. За спасение утопающих в грязи — спасибо. Помощь ближнему своему — дело богоугодное. Беги, доктор. Только учти: карма — она штука липкая. Прилипнет — не отмоешься.

Это прозвучало двусмысленно, но времени на расшифровку метафор не было. Василий кивнул, выдавил самую лучезарную улыбку, на которую были способны мышцы лица в пять сорок утра, и развернулся.

— Провалиться тебе к чертям в пекло! — раздался ему в спину дребезжащий голос, полный искренней, почти профессиональной ненависти.

Василий споткнулся на ровном месте, но удержал равновесие. Оборачиваться было ниже его достоинства. Мало ли какие проклятия сейчас сыплются вслед уходящему поколению. Наверное, поскользнулась опять, ногу подвернула. Ничего, до свадьбы заживет. Или до визита участкового терапевта.

Он перешел на легкий бег, стараясь беречь колено. Тропинка сделала поворот вокруг трансформаторной будки, увешанной табличками «Не влезай — убьет!» и странными символами, которые местные гопники принимали за руны вызова демонов дешевого портвейна.

Земля под ногами внезапно исчезла.

Это не было похоже на провал в открытый люк или трещину в асфальте. Асфальта здесь и так не было. Просто гравитация решила взять отгул. Василий летел вниз. Темнота была абсолютной, густой, осязаемой. Воздух стал плотным, горячим и пах сероводородом, жженым сахаром и мокрыми псинами.

Свободное падение длилось секунды три. Для человека, привыкшего оценивать травмы по шкале комы Глазго, эти три секунды показались вечностью. Он успел подумать, что если выживет, то уволится к чертовой матери, купит домик в деревне и будет разводить гусей. Потом подумал, что гусям нужен водоем, а рыть пруд сил нет. А потом он врезался во что-то твердое, плоское и невероятно горячее.

БУМ.

Сознание выключилось ровно на полторы секунды. Ровно столько, сколько нужно мозгу, чтобы сбросить критическую ошибку системы. Очнулся он от того, что кто-то настойчиво бил его по щекам. Причем бил профессионально, чередуя легкие шлепки с резкими нажатиями на болевые точки у основания челюсти.

— Эй, болезный! — прогремело над ухом. — Хорош придуриваться! У меня смена заканчивается через час, а мне тут статистику смертности портить нельзя! Открывай зенки, говорю!

Василий разлепил веки. Первым делом он увидел сапоги. Красные, лакированные, остроносые, с золотыми шпорами. Голенище доходило до колена. Затем взгляд пополз выше. Кожаные штаны в обтяжку, ярко-красная косоворотка, подпоясанная кушаком. На плечах — камзол из черного бархата, расшитый черепами, которые переливались в багровом свете.

Василий сел, ощупывая голову. Шишек не было. Зато джинсы на коленях зияли живописными дырами, сквозь которые виднелись ободранные в кровь ноги. Пуховик дымился.

Они находились на широкой площади, вымощенной красным кирпичом. Со всех сторон площадь окружали скалы из застывшей лавы. Над головой висело низкое, давящее небо цвета запекшейся крови, по которому лениво ползли облака пепла. В воздухе стоял гул, треск и отдаленные вопли, похожие на звук работы неисправного трансформатора. Жарко было невыносимо, градусов сорок пять по Цельсию, плюс влажность процентов сто. Идеальный климат для обострения пневмонии.

Прямо перед Василием стоял детина. Ростом под два метра, широкоплечий, с лицом, покрытым сажей и недельной щетиной. Из аккуратных рожек на лбу струился сизый дымок. В правой руке детина сжимал внушительных размеров трезубец, которым небрежно поигрывал, выписывая в воздухе восьмерки.

— Где я? — просипел Василий. Горло драло, будто он наглотался стекловаты.

— Сам как думаешь, Гиппократ недоделанный? — фыркнул детина, оглядывая Василия с головы до ног оценивающим взглядом мясника. — Приемный покой отделения общей терапии Преисподней. Поздравляю с прибытием. Путевка горящая, профсоюзная. От Петра Игнатьевича привет передать?

— Какая путевка? — Василий почувствовал, как внутри начинает подниматься холодная волна паники, свойственная врачам скорой помощи, когда они понимают, что пациент умирает, а лекарств нет. — Какой приемный покой? Меня машина сбила? Я ударился головой? Это кома? Сложная визуальная галлюцинация на фоне гипогликемии? У вас есть глюкометр?

Детина заржал. Смех его звучал как скрежет ржавого металла.

— Глюкометр… Ой, умора. Да у нас тут половина контингента с таким «глюкометром» прибывает, что диву даешься. Нет, лепила. Никакой машины. Была одна сухонькая бабушка. Аграфеной Прокофьевной представилась. Сказала, что ты ей на любимую мозоль наступил. Буквально. Ну и попросила местечко потеплее организовать. Мы люди гостеприимные, просьбы трудящихся выполняем. Особенно такие душевные. «Провалиться тебе к чертям в пекло!» — классика жанра. Формулировка юридически безупречная, печать поставлена, подпись кровью не требуется. Добро пожаловать домой, доктор.

До Василия начало доходить. Медленно, со скрипом, как ржавые шестеренки в голове пациента с болезнью Паркинсона. Бабка. Авоська. Рассол. Проклятие.

— Погоди, — он выставил вперед руку. — Это ошибка. Я же помог ей встать! Я извинился! Я даже палку подал! Это же… это нарушение техники безопасности! Нельзя отправлять в ад за бытовую неуклюжесть!

— Можно, — отрезал демон, щелкнув пальцами. Рядом материализовалась конторка, обычная деревянная стойка, какими пользуются регистраторы в районных поликлиниках. За ней сидел маленький бес-писарь с гусиным пером и огромной амбарной книгой. — У нас тут знаешь какой поток? Грешников — как пациентов в вашей больнице в период эпидемии гриппа. Ад переполнен. Мест нет. Приходится уплотнять. Тех, кто правила нарушает, мы сразу в котел. А таких, как ты… транзитных пассажиров… оформляем согласно регламенту. Имя, фамилия, дата рождения, ИНН, номер полиса ОМС?

— Тимохин Василий Васильевич, — машинально ответил врач. Профессиональные рефлексы сработали быстрее инстинкта самосохранения. — Двадцать второе августа тысяча девятьсот восемьдесят пятого. ИНН… полис дома остался. Послушайте, давайте решим вопрос миром. Я могу быть полезен. Я врач-травматолог! У вас тут работа вредная, производственный травматизм зашкаливает. Демоны спины срывают, черти ожоги третьей степени получают… Давайте я вам медпункт организую. Профсоюзную путевку в санаторий выбью. У меня связи в Минздраве остались… теоретические.

Демон с трезубцем перестал играть оружием и наклонился к Василию. От него пахнуло жареным мясом и дешевым одеколоном.

— Доктор, значит? — в красных глазах мелькнул профессиональный интерес. — Костей нам вправлять не надо, своих хватает, регенерация отличная. А вот экзорцизмом балуешься?

— Нет, — честно признался Василий. — Я больше по остеосинтезу. Аппарат Илизарова ставлю. Спицы ввожу.

Бес за конторкой вдруг поднял голову от книги.

— Таво, Люцик, — пропищал он тонким голоском. — Тут примечание мелким шрифтом. От Прокофьевны приписка: «Чтоб служба медом не казалась. Пусть там побегает, косточки разомнет, квалификацию подтвердит».

Люцик выпрямился и задумчиво почесал правый рог.

— Побегает, значит… Подтвердит… Это меняет дело.

— Что меняет? — похолодел Василий. — Какое подтверждение? Мне через час обход делать! У меня палата гнойной хирургии ждет! Там дед Семен трофическую язву расчесал до кости, сепсис начнется!

— Дед твой подождет, — равнодушно бросил демон. — У нас тут, мил человек, время течет иначе. Один ваш земной час — у нас тут стандартная двенадцатичасовая смена. Успеешь и набегаться, и напрыгаться. Значит так, слушай вводную. Ты поступаешь в распоряжение Четвертого легиона Младших Истязателей. Должность — внештатный консультант по биомеханике. Задача простая: объяснять грешникам, как именно им должно быть больно, чтобы страдание было эффективным. Понимаешь? Не просто огонь, а правильная эргономика огня. Угол наклона дыбы, коэффициент растяжения сухожилий… Чтобы клиент не вырубился раньше времени от болевого шока, а прочувствовал всю глубину своего падения. Творческая работа, интеллектуальная.

— Я людей лечу! — взвизгнул Василий, вскакивая на ноги. Ноги дрожали. — Я спасаю! Я давал клятву!

— Клятва недействительна ввиду смены юрисдикции, — парировал Люцик. — Теперь ты приносишь пользу обществу иным способом. Труд облагораживает. Марш на участок!

Он указал трезубцем в сторону огромного цеха, откуда доносились ритмичные удары молота и жалобные стоны.

— Никуда я не пойду! — Василий попятился. — Я буду жаловаться! В Гаагский трибунал! В ООН! Я вызову сюда адвоката!

Люцик вздохнул, как уставший заведующий отделением, беседующий с пьяным родственником больного.

— Эх, интеллигенция… Одно и то же каждый день. Хорошо. Есть альтернативный вариант. Стандартная процедура адаптации для новоприбывших специалистов. Экзамен. Проходишь — свободен. Валяй на все четыре стороны. Верхние Врата открыты для тех, кто доказал профпригодность. Не проходишь… сам понимаешь. Начнем с малого. Будем варить тебя в кипящем масле. Очень, знаешь ли, стимулирует память и желание сотрудничать.

— Варить?! — Василий почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Масло канцерогенно! Холестерин! Печень посадите!

— Согласен, масло — прошлый век, экология ни к черту, — кивнул демон. — Тогда идем на экзамен. Правила простые. Перед тобой портал. За порталом — коридор. Обычный больничный коридор. Типовой проект советских времен. Линолеум местами вздулся, стены крашены зеленой краской, запах хлорки и безнадежности. В конце коридора дверь. На ней написано «Ординаторская». Зайдешь туда — ты дома. Но есть нюанс. Коридор патрулирует Главная Больничная Сестра. Марья Степановна.

Василий сглотнул. Имя заставило его покрыться холодным потом сильнее, чем перспектива кипящего масла. Главные медсестры — это особая каста. Они страшнее любого демона, потому что их власть реальна, обоснована приказами Минздрава и подкреплена знанием всех твоих слабых мест.

— А что она делает? — шепотом спросил он.

— То же, что и всегда, — ухмыльнулся Люцик. — Ловит нарушителей режима. Кто без бахил — того на живодерню. Кто в верхней одежде в кабинет — того на пересдачу анализов. Кто пытается срезать путь — тому внутривенный катетер в неудобное место без анестезии. Она бдит, доктор. Она видит сквозь стены. И у нее свисток. От звука этого свистка у закаленных ветеранов спецназа начинается непроизвольное мочеиспускание и желание немедленно написать чистосердечное признание.

— Это произвол! — возмутился Василий. — Это превышение должностных полномочий!

— Это должностная инструкция, — отрезал демон. — Итак, выбор простой: идешь в коридор или идешь в чан с маслом? Решай быстрее, у меня табель рабочего времени закрывать.

Василий посмотрел на чан. Масло пузырилось, и в нем уже плавало что-то подозрительно похожее на человеческую печень. Потом перевел взгляд на темный проем портала. Зеленая краска стен родной больницы никогда еще не казалась ему такой желанной.

— Бахилы… — убитым голосом произнес он. — У меня хоть бахилы есть?

— А как же! — просиял бес за конторкой и швырнул в Василия комком чего-то синего и полиэтиленового. — Фирменные. Размер универсальный. Натягиваются поверх копыт… ну, то есть, обуви. Давай, шевели ластами. Смена идет.

Делать нечего. Василий дрожащими руками расправил бахилы. Они оказались на удивление качественными, плотными, с резинкой, которая намертво присосалась к щиколоткам. Он шагнул к порталу. Жар от дыхания демона обжигал спину.

— И запомни, Тимохин, — напутственно крикнул Люцик. — Главное правило выживания в нашей системе здравоохранения: никогда не спорь с сестрой-хозяйкой. Даже если она требует сдать душу на склад временного хранения. Понял?

— Понял, — буркнул Василий и шагнул в зеленый свет.

Переход был мгновенным. Оглушительный рев пламени сменился тишиной, прерываемой мерным гудением люминесцентной лампы. Запах серы уступил место знакомому до боли аромату старого линолеума, кварцевания и вареной капусты из столовой.

Василий стоял в начале длинного больничного коридора. Желтый свет ламп дневного света мигал в дальнем конце. Справа находилось окно выдачи передач, забранное толстым оргстеклом с дырочкой для общения. Слева — ряд стульев для посетителей, обитых потертым кожзаменителем.

Все было до тошноты родным. Кроме одного.

Коридор был бесконечным. Перспектива сходилась в точку где-то далеко за горизонтом физики. Сколько бы Василий ни всматривался, конца зеленым стенам видно не было.

И тут он услышал шаги. Громкие, уверенные, чеканящие шаг по кафельной плитке. Цок-цок-цок. Звук каблуков, способных дробить камни.

Шаги приближались со скоростью курьерского поезда.

Из-за поворота, которого секунду назад не существовало, вышла Она.

Марья Степановна.

Женщина-глыба. Женщина-стихийное бедствие. Лет пятидесяти пяти на вид, но возраст в данном случае измерялся не годами, а количеством сломленных судеб интернов. Халат на ней сидел как генеральский мундир. На голове — монументальная прическа «халой», залитая лаком так, что могла выдержать прямое попадание метеорита. В одной руке она сжимала папку с историями болезней, в другой — огромный латунный колокольчик, заменявший ей свисток.

Ее глаза остановились на Василии. Губы сложились в тонкую, бескровную линию.

— Та-а-ак, — протянула она голосом, от которого стыла кровь в жилах. — Новенький? Почему без халата? Почему физиономия неумытая? Почему нарушаем санитарно-эпидемиологический режим?

Василий икнул. Инстинкт самосохранения взял верх над профессиональным ступором. Он вытянулся по струнке, прижимая синие бахилы к груди.

— Товарищ главная медсестра! Докладываю! Врач-интерн… то есть, ординатор Тимохин прибыл для прохождения практики! Направлен отделом кадров Преисподней! Имею при себе полис добровольного медицинского страхования от ада!

Марья Степановна подошла вплотную. От нее пахло хозяйственным мылом, корвалолом и властью. Она взяла Василия двумя пальцами за подбородок и повернула его лицо к свету лампы.

— Полис — это хорошо, — процедила она. — А тапочки где? У нас отделение стерильное. А шапочка хирургическая? А маска? Инфекции разносят, а потом пациенты температурят!

Она отпустила его так резко, что Василий клацнул зубами.

— Марш в каптерку! — рявкнула она. — Переодеваться! Живо! Через пять минут начинается утренняя конференция. История болезни гражданина Куроцапова-Задунайского не переписана с ночи! Бегом, я сказала! Бегом!

Она указала на неприметную дверь с надписью «Сестра-хозяйка».

Василий пулей метнулся к двери, дернул ручку. Дверь открылась, обнажив темноту, пахнущую нестиранными тряпками и валерьянкой. Он обернулся, ища поддержки, но коридор за спиной уже изменился. Окно выдачи передач превратилось в бойницу крепости, а стулья для посетителей — в скамьи подсудимых.

— Закрывай дверь, сквозняк! — донеслось из глубин каптерки женским голосом, полным вековечной усталости.

Василий шагнул внутрь, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ним с мягким, но окончательным звуком сейфа, запирающего сокровища. Щелкнул замок.

Утро действительно изменилось. Изменилось настолько кардинально, что старый добрый аппендицит в палате номер шесть теперь казался Василию самым безопасным местом во Вселенной.

Глава 2. Падение в другой мир

Запах серы, которым закончился первый акт его внезапного путешествия во времени и пространстве, оказался лишь прелюдией к настоящей симфонии абсурда. Дверь каптерки Главной Сестры Марьи Степановны не просто захлопнулась за спиной Василия — она истаяла, растворилась в воздухе, как кусок рафинада в кипятке, оставив после себя легкое облачко озона и стойкое ощущение обмана.

Тимохин стоял посреди огромного зала. Если бы он был искусствоведом, он назвал бы этот стиль «Индустриальный Барокко на минималках». Потолок терялся где-то в клубящемся мраке, напоминая своды готического собора, который зачем-то решили переоборудовать под склад металлопроката. Вместо колонн пространство подпирали гигантские чугунные трубы, из которых периодически вырывались клубы пара с запахом дешевого портвейна и пережаренного лука. Пол был выложен красной метлахской плиткой, идеально чистой, но горячей настолько, что сквозь подошву ботинок Василий чувствовал жар преисподней.

Но главным было не это. Главным была толпа.

Василий Васильевич Тимохин проработал шесть лет в районной больнице. Он видел всякое: последствия корпоративов у скорой помощи, пациентов белой горячкой в стадии обострения и очередь в регистратуру в понедельник утром. Но такого винегрета биологических видов ему встречать не доводилось.

— Стоять! Не дышать! Равняйсь! — прогремел голос, от которого у Василия заложило уши, а пломбы в зубах завибрировали на низкой частоте.

Толпа колыхнулась и замерла.

Справа от Василия стояла троица классических чертей-новобранцев. Маленькие, коренастые, покрытые жесткой рыжей шерстью, они нервно перебирали раздвоенными копытцами по раскаленной плитке. У одного из рогов торчал недокуренный бычок «Беломора», второй задумчиво жевал кончик собственного хвоста. Слева возвышалась фигура ростом под два с половиной метра, закованная в сияющую, ослепительно белую броню. Из спины фигуры росли огромные лебединые крылья, которые сейчас слегка подрагивали от нетерпения. Ангел. Самый настоящий архангел, если судить по суровому выражению лица и нимбу, работающему в режиме стробоскопа.