Пепел и вереск. Роман

Я их собирала потом, эти фигурки. Уже после всего. Они лежали по углам её комнаты — на подоконнике, в шкатулке, под подушкой, в кармане одного платья. Маленькое лесное стадо, оставленное хозяином, который не вернётся.

Был один день, мистер Нэш, в самый разгар того лета. Жара тогда стояла такая, что даже море казалось расплавленным оловом, а коровы у нас в полдень переставали есть и стояли с закрытыми глазами, отгоняя слепней хвостом. Я шла мимо лощины с корзиной для хвороста — хотя хворост-то у меня был, мне просто хотелось пройти мимо. Не скрою. Я подошла ближе их шалаша и встала за выступом — не из злого умысла, мистер Нэш, а потому, что мать должна знать, что делает её дитя, даже если она и не родная мать. Я слушала. И увидела то, что увидела.

Они сидели на мшистой кочке у входа. Айна плела очередной венок, но в тот день у неё что-то не клеилось — она бросала его, начинала заново, бросала снова. Рун лежал рядом, головой у неё на коленях, и смотрел вверх. Лицо у него — обычно замкнутое, как заколоченное окно, — в тот день было разглажено. Я никогда такого его лица больше не видела. И, признаюсь, рада, что не видела.

— Когда я вырасту, — говорила Айна, и в голосе её звенела та мечтательная тоска, что была у неё ещё с семи лет, — я уеду отсюда. Далеко. Туда, где всегда тепло. Где растут пальмы. А море синее, синее, а не это серое зеркало, в котором даже неба не разглядишь.

— Я с тобой, — сказал Рун.

Он сказал это просто. Без вопроса, без надежды на возражение. Так в наших местах говорят о погоде: «дождь будет», «снег пойдёт». Так говорят о вещах, которые ещё не случились, но уже решены.

Он к тому времени, мистер Нэш, уже говорил. Не гладко — глухо, с запинками, с тем низким, утробным голосом, каким, мне иногда казалось, могла бы говорить сама земля, если бы у неё прорезался язык. Айна выучила его за два года — с той же упрямой ненасытностью, с какой брала всё, что ей нравилось. Часами сидела с ним: «чаш-ка», «ка-мень», «вереск». «Скажи: Кари». — «Ка-ри». «Скажи: Айна». — «Айна». На своём имени он впервые улыбнулся, я помню. И на её имени, кажется, выучился любить — потому что других слов он любить не умел.

— Конечно, со мной, — Айна засмеялась и, бросив венок, ущипнула его за ухо. — Куда ты без меня, глупый. Пропадёшь. Ты даже до деревни дорогу не найдёшь.

— Найду, — сказал он серьёзно. — Я всё найду. Я тебя везде найду.

Айна замерла. Я видела через траву, как её лицо — молодое, живое, всё ещё с детской припухлостью под скулой — стало вдруг тихим. Подобралось. Так подбирается лицо у человека, который услышал не то, что ему сказали, а то, что за этим стоит.

— Обещаешь? — спросила она. И голос её, прежде звонкий, дрогнул. — Что всегда меня найдёшь? Не потеряешь? Не бросишь?

— Обещаю.

Он сказал это, мистер Нэш, не как дети обещают друг другу клад зарыть или вырасти и пожениться. Он сказал это так, как у нас в деревне старики ставят подпись под закладной: один раз, через всю жизнь, и обратно не возьмёшь.

— Смотри у меня, — она погрозила ему пальцем, силясь вернуть тот лёгкий тон, что был у них минуту назад. Не получалось. — Обманешь — сама найду. Уши надеру.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ты мой вереск.

Айна перестала смеяться.

— Что?

— Ты пахнешь вереском, — он говорил медленно, выбирая слова, как выбирают сухие сучья для растопки, — на каждый дороже золота. — И ты горькая. И красивая. И ты… — он сдвинул брови, силясь поймать то, что хотел сказать. — Ты растёшь там, где никто не растёт.

Я стояла за камнем, не смея вздохнуть. Корзина была у меня в руке, и я чувствовала, как ивовые прутья врезаются мне в ладонь, оставляя след. Я не заметила боли тогда. Я и сейчас, мистер Нэш, тот след помню.

Это была не дружба, сказала я себе. Это была не привязанность сироты к той, что подала ему руку. Это было то, чему у нас в деревне не было имени, а в книгах было, но мне те книги не давались. Это было то, что не разрывают и не растят. Оно растёт само. Как вереск на камне. Где нечему расти.

Тут фру Кари оторвала взгляд от огня и посмотрела на меня в упор. Чашка, которую она поставила третьей, — пустая, с тёмным влажным дном, — стояла на столе ровно между нами, и я опять подавил вопрос. Она наклонилась к чайнику, налила себе ещё, и я заметил, как у неё дрожит рука — не больше, чем рябь от ветра на поверхности воды, но дрожит. Я отвёл глаза. Не из деликатности. Просто потому, что в этот миг мне показалось — мне это правда показалось, мистер Нэш, я тогда ещё многое списывал на воображение, — что в чашке напротив неё подрагивает чай. Хотя никто из него не пил.