Видовое питание: Человек - плотоядный, травоядный или плодоядный 30 уроков видового питания

Это не морально-этический аргумент и не спор о правах животных — это буквально инженерный вопрос: для какой пищи спроектирована конкретная система. Организм, которому систематически достаётся не та пища, для которой он анатомически рассчитан, вынужден работать с постоянной перегрузкой — точно так же, как двигатель, рассчитанный на один вид топлива, но регулярно заправляемый другим, работает менее эффективно и быстрее изнашивается, даже если формально продолжает ехать. Двигатель, рассчитанный на бензин, технически способен какое-то время проработать и на низкокачественном топливе — но каждый час такой работы сокращает срок его службы и снижает эффективность, даже если водитель этого пока не замечает по приборной панели.

Что говорит история собственного вида

К анатомическим аргументам стоит добавить и исторический: подавляющая часть эволюционной истории человека прошла в условиях, разительно отличающихся от современного стола. 1. Земледелие, сделавшее зерно постоянной частью человеческого меню, существует по историческим меркам совсем недавно — считаные тысячи лет из сотен тысяч лет существования вида. 2. Молочные продукты за пределами младенческого возраста стали регулярной частью рациона взрослых людей ещё позже, вместе с одомашниванием скота. 3. Промышленная переработка пищи, сделавшая рафинированный сахар и белую муку общедоступными в неограниченном количестве, насчитывает и вовсе не более двух-трёх столетий. Организм человека, напротив, формировался неизмеримо медленнее — эволюционные изменения в анатомии и физиологии вида происходят за десятки и сотни тысяч лет. Разрыв между темпом, с которым менялась доступная человеку пища за последние века, и темпом, с которым способен меняться сам организм, и есть в сжатом виде причина того несоответствия, о котором эта книга говорит на протяжении всех последующих глав.

Почему это объясняет так много

Сила идеи видового питания — в её объяснительной способности. Она не сводится к одной рекомендации вроде «ешьте меньше сахара» или «пейте больше воды», а даёт рамку, в которую укладывается сразу несколько разрозненных наблюдений: - почему термически обработанная пища переваривается тяжелее сырой (об этом подробно — в главах, посвящённых академику Александру Уголеву); - почему избыточные порции истощают, а не придают сил (об этом — в главах о нейрохирурге Галине Шаталовой и малоедении); - почему голодание, освобождающее пищеварение от работы, нередко воспринимается организмом как облегчение, а не как лишение (об этом — сам Хереворд Каррингтон, столетием раньше). Все эти наблюдения, сделанные разными людьми, в разное время, разными методами, оказываются частными случаями одной и той же идеи: пища либо соответствует биологической природе человека, либо — нет, и организм отвечает соответственно.

Возражение, которое стоит рассмотреть честно

Самое частое возражение против идеи видового питания звучит так: человек — не лев и не панда, а существо культурное, приготовление пищи на огне древнее самого вида Homo sapiens, а способность есть и переваривать самую разную пищу, от мяса до злаков, — как раз и есть видовая особенность человека, его биологическая пластичность. Это возражение справедливо лишь отчасти. Действительно, пищевая пластичность — реальная и важная черта человека как вида; именно она позволила ему заселить самые разные климатические зоны. Но пластичность — не то же самое, что универсальная всеядность без последствий: способность организма кое-как переработать неподходящую пищу не означает, что эта переработка проходит без цены. Овца способна какое-то время прожить и на подножном корме из совсем другой растительности, чем привычна её пищеварительная система, — но это не значит, что такой корм для неё одинаково хорош с привычным. То же и с человеком: способность переваривать мясо, молоко или переработанные продукты не равнозначна отсутствию нагрузки от их переваривания.

Второе, более тонкое возражение звучит так: если бы человеческий организм действительно так плохо переносил современный рацион, разве продолжительность жизни не сократилась бы, а не выросла за последние два столетия? Ответ на него требует аккуратности: рост средней продолжительности жизни за этот период почти целиком объясняется резким снижением детской смертности, победой над инфекциями и развитием медицины неотложных состояний, а не улучшением качества повседневного питания. Одновременно с ростом средней продолжительности жизни росла и распространённость хронических заболеваний, связанных с питанием, в старших возрастных группах, — то есть люди в среднем стали заметно дольше жить, но значительная часть этой дополнительной жизни проходит уже в условиях одного или нескольких хронических диагнозов, а не в состоянии полного и активного здоровья. Это не опровергает идею видового питания — напротив, хорошо с ней согласуется.

Как устроена дальше эта книга

Отсюда и логика всей книги. Часть за частью она будет возвращаться к вопросу о природе болезни, о голодании как инструменте, о жизненной силе — но каждый раз рассматривать их через один и тот же вопрос: соответствует ли то, что происходит с телом, его видовой природе, или идёт ей вразрез. Отдельная, самая весомая часть книги посвящена тому, как этот же вопрос — независимо от Хереворда Каррингтона и на полвека позже — решали в СССР физиолог Александр Уголев и врач Галина Шаталова: - один объяснил механизм; - другая — довела идею до практики. А в заключительной части теория превратится в тридцать конкретных, применимых уроков — то, с чего можно начать уже с завтрашнего утра.

Часть II. Природа болезни и сила самоисцеления

Глава 4. Болезнь как процесс исцеления, а не поломка

Привычный взгляд на болезнь устроен как военная метафора: где-то внутри организма враг — вирус, бактерия, воспалительный процесс, — и задача медицины в том, чтобы этого врага обнаружить и подавить. Симптом в этой картине — сигнал тревоги, который нужно как можно быстрее заглушить: сбить температуру, снять боль, убрать сыпь. Эта метафора настолько глубоко укоренена в языке, что от неё трудно даже мысленно отойти: мы говорим «бороться с болезнью», «победить простуду», «сражаться с раком» — язык войны пронизывает разговор о здоровье насквозь. Хереворд Каррингтон предлагал смотреть на происходящее ровно наоборот. Симптом, писал он, — это не сама болезнь и не её причина, а видимая часть работы, которую организм уже выполняет, пытаясь себя вылечить. Задача в таком случае не в том, чтобы заглушить сигнал, а в том, чтобы понять, какую работу он обозначает, и не мешать ей.

Температура, боль и слизь как инструменты, а не поломки

Возьмём жар. Повышенная температура — не сбой терморегуляции, а измеримо полезный процесс: при более высокой температуре быстрее идёт обмен веществ, активнее работает иммунная система, а многим болезнетворным микроорганизмам труднее размножаться в непривычно горячей среде. Сбивая температуру жаропонижающим при лёгкой простуде, человек не устраняет причину болезни — он лишь выключает один из инструментов, которым организм эту причину пытается устранить сам. То же самое можно сказать про воспаление: покраснение, отёк, боль в повреждённом суставе или ткани — признаки того, что к месту повреждения приливает кровь, доставляются иммунные клетки и строительный материал для восстановления. Про насморк и кашель — что это способ вывести наружу то, что организм счёл лишним или вредным. Ни один из этих процессов не выглядит приятно, и ни один не является поломкой в строгом смысле: это скорее черновая, не всегда аккуратная, но по-своему логичная работа.

Похожим образом можно посмотреть и на менее очевидные симптомы — усталость, потерю аппетита, желание больше спать во время болезни. С точки зрения военной метафоры это выглядит как поражение, слабость перед врагом. С точки зрения Хереворда Каррингтона — это целенаправленное перераспределение ресурса: организм временно снижает трату жизненной силы на активность и пищеварение именно потому, что вся она сейчас нужнее в другом месте. Потеря аппетита во время острой болезни в этой картине — не досадная помеха, которую нужно преодолеть усилием воли и обязательно поесть «для сил», а сама по себе разумный сигнал: организм в этот момент не готов тратить ресурс на переваривание и просит его не отвлекать.

Это не значит, что любой симптом всегда полезен и с ним никогда не нужно ничего делать, — высокая температура при определённых состояниях действительно опасна, а острая боль иногда сигналит о том, что медицинская помощь нужна немедленно. Разговор здесь о другом: о смене самого вопроса, который стоит задавать. Вместо «как быстрее убрать симптом» — «что мешает организму справиться самому, и можно ли это убрать». Иногда ответ действительно требует внешнего вмешательства. Но удивительно часто ответом оказывается не добавление ещё одного вещества в и без того перегруженную систему, а, наоборот, снятие нагрузки — в первую очередь той, что создаёт постоянное, рутинное переваривание неподходящей пищи.

Простой пример из жизни, а не из учебника

Представим самую обыденную ситуацию: человек простужается два-три раза за зиму, и каждый раз реагирует одинаково — при первых признаках насморка выпивает жаропонижающее «на всякий случай», хотя температура едва поднялась выше нормы, продолжает ходить на работу и есть привычными порциями, чтобы «не терять сил». Симптомы отступают на день-два, а затем возвращаются с новой силой, простуда затягивается на полторы-две недели вместо обычных пяти-семи дней. С точки зрения этой главы такой сценарий — не невезение и не «слабый иммунитет» в абстрактном смысле, а прямое следствие постоянного вмешательства в работу, которую организм и так пытался выполнить: температуру сбили раньше времени, а пищеварение продолжало нагружать ресурс, который был нужен для восстановления. Человек, поступающий ровно наоборот — позволяющий невысокой температуре подержаться, пока это переносимо, отдыхающий и заметно сокращающий объём и сложность еды на день-два болезни, — в подавляющем большинстве случаев переносит ту же самую простуду заметно короче и легче. Разница здесь не в вирусе, который у обоих один и тот же, а в том, насколько окружающие обстоятельства помогают или мешают организму делать то, что он и так намерен делать.

Откуда берётся нагрузка, которую нужно снять

Здесь и проявляется связь этой главы с центральной темой книги. Если болезнь — это в значительной степени работа организма по восстановлению порядка, то у этой работы, как у любой другой, есть ресурс, который она потребляет, — та самая жизненная сила, о которой шла речь в первой части книги. А главный, самый постоянный и самый недооценённый потребитель этого ресурса — ежедневное пищеварение, особенно пищеварение того типа пищи, для которого организм человека, строго говоря, не рассчитан. Получается замкнутый круг: неподходящая пища создаёт постоянную скрытую нагрузку → на длинной дистанции эта нагрузка истощает ресурс, который иначе пошёл бы на восстановление и защиту → истощённый организм хуже справляется с обычными нагрузками и внешними воздействиями → возникает то, что называют болезнью, — которая, в свою очередь, есть не что иное, как попытка организма разорвать этот круг и навести порядок.

Полезно представить этот круг не как абстрактную схему, а как повседневный опыт, знакомый почти каждому: период плотного, беспорядочного питания — праздники, командировки, серия ресторанных ужинов — довольно часто заканчивается простудой, обострением давней болячки или просто затяжной слабостью, наступающей будто бы «на ровном месте». С точки зрения военной метафоры это выглядит как невезение или случайное столкновение с вирусом. С точки зрения Хереворда Каррингтона — это закономерность: организм, недели проведший в режиме постоянной пищеварительной перегрузки, подошёл к точке, когда ресурса на защиту от привычного фонового набора микробов уже не хватило, и он воспользовался первым удобным поводом, чтобы остановиться и заняться внутренней уборкой.

Что это меняет на практике

Из этой перестановки — от «болезнь как враг» к «болезнь как процесс» — вытекает вывод, к которому книга будет возвращаться снова и снова: часто самое действенное, что можно сделать для здоровья, — это не добавить что-то новое (лекарство, добавку, ещё один суперфуд), а убрать лишнее — прежде всего лишнюю, неподходящую или избыточную пищу, — и дать организму пространство и ресурс для той работы, которую он и так уже пытается выполнить. Это не призыв отказаться от медицинской помощи там, где она действительно нужна, — а приглашение для начала спросить, не является ли то, что выглядит как враг, на самом деле частью решения. Следующая глава пойдёт дальше в этом направлении и покажет, что многие болезни, которые принято считать совершенно разными и не связанными друг с другом, на практике могут оказаться масками одного и того же процесса.

Глава 5. Одна болезнь под разными масками

Современная медицина устроена по специальностям: экземой занимается дерматолог, изжогой — гастроэнтеролог, мигренью — невролог, лишним весом — эндокринолог, а больными суставами — ревматолог. Каждый из них лечит «свою» болезнь так, будто она никак не связана с остальными: своя диагностика, свой протокол, свои препараты, зачастую свой отдельный визит и своя отдельная запись в медицинской карте, никак не пересекающаяся с записями других специалистов. Каррингтон, вслед за целым рядом врачей и гигиенистов конца XIX — начала XX века, предлагал куда менее удобную для специализированной медицины идею: под разными именами и разными симптомами нередко скрывается один и тот же процесс, просто выходящий наружу через самое слабое место конкретного организма.

Идея единой болезни

Логика здесь такая. Если постоянная нагрузка — от неподходящей пищи, от переедания, от накопления того, что организм не успевает вывести, — действует на весь организм в целом, то куда именно эта нагрузка «прорвётся» наружу, зависит не от природы самой нагрузки, а от того, какой орган или система у конкретного человека слабее других. У одного это будет кожа — и получится экзема или сыпь. У другого — слизистая дыхательных путей, и получится хронический насморк или астматические явления. У третьего — суставы, и получится артрит. У четвёртого нагрузка ляжет на пищеварительный тракт напрямую — и получится гастрит или колит. У пятого пострадает сосудистая система — и разовьётся то, что называют гипертонией. Названия разные, врачи разные, а первопричина — системная перегрузка — может быть общей.

Это не значит, что все болезни устроены одинаково и что за любым диагнозом стоит ровно одна и та же причина, — существуют инфекции, травмы, генетические состояния, которые эта рамка не объясняет и не должна объяснять. Речь именно о широком классе хронических, вялотекущих, тесно связанных с образом жизни состояний — тех самых, что составляют основную массу современных диагнозов в развитых странах, — и о том, что многие из них имеют больше общего между собой, чем принято думать.

Почему у разных людей нагрузка находит разные слабые места

Естественный вопрос: если причина одна и та же, почему она проявляется настолько по-разному — у одного человека кожей, у другого суставами, у третьего давлением? Ответ связан с тем, что сама эта книга называет «слабым звеном» — унаследованной или приобретённой особенностью конкретного организма, которая раньше остальных не выдерживает постоянной нагрузки. У кого-то это звено определяется наследственностью — например, склонностью к кожным реакциям, встречавшейся у родителей; у кого-то — перенесённой в прошлом травмой или инфекцией, оставившей орган или систему ослабленными; у кого-то — просто особенностями образа жизни, которые годами дополнительно нагружали именно этот участок, скажем, постоянным стрессом, бьющим по пищеварению сильнее, чем по остальным системам. Общая перегрузка при этом остаётся одной и той же для всех — а вот то, где именно она даст трещину первой, у каждого человека своё, как в любой конструкции трещина появляется не в случайном месте, а там, где материал изначально тоньше или уже испытал больше нагрузок.

Наблюдение, которое трудно игнорировать

Косвенным подтверждением этой идеи служит наблюдение, знакомое многим на личном опыте, хотя редко формулируемое явно: люди, всерьёз меняющие свой рацион в сторону более простой, менее обработанной пищи, нередко сообщают об улучшении сразу по нескольким, казалось бы, не связанным друг с другом фронтам — одновременно проходит кожная сыпь, становится легче дышать, стабилизируется пищеварение, уходит утренняя тяжесть в суставах. Если бы каждое из этих состояний имело собственную, независимую причину, такое одновременное улучшение выглядело бы поразительным совпадением. Если же за всеми ими стоял общий знаменатель — постоянная перегрузка от неподходящей пищи, — совпадение перестаёт быть совпадением: убрали общую причину, и сразу несколько её проявлений отступили одновременно.

Почему это трудно увидеть изнутри специализированной медицины

Специализация в медицине — огромное достижение: она позволяет накапливать глубочайшую экспертизу в узкой области и лечить то, с чем сто лет назад справиться не могли вовсе, от сложных операций на сердце до целенаправленной терапии отдельных видов рака. Но у неё есть системная слепая зона: специалист, обученный видеть болезни через призму одного органа или системы, структурно склонен искать причину и решение в границах своей специальности. Дерматологу проще предположить, что причина сыпи — в коже или в местном иммунном ответе, чем задаться вопросом о рационе пациента за последние годы; эндокринологу проще скорректировать дозу гормона, чем разбираться в том, что происходит с пищеварением. Каждый по отдельности прав в границах своей задачи — и именно поэтому целостная картина, объединяющая разрозненные диагнозы одного человека в одну историю, нередко просто никем не собирается: у пациента с пятью диагнозами есть пять специалистов, но нет никого, кто задал бы вопрос об общей причине сразу по всем пяти направлениям.

Стоит подчеркнуть: это наблюдение — не обвинение врачей в некомпетентности. Система специализированной медицины устроена так намеренно, и за этим устройством стоят веские причины — сложность современных методов диагностики и лечения давно превысила то, что один человек способен освоить во всех областях сразу. Проблема не в самих специалистах, а в отсутствующем звене между ними — в том, что нет структурной привычки задавать вопрос об общей, системной причине сразу по нескольким направлениям одновременно. Эту недостающую роль — не заменить ни одного специалиста, а посмотреть на картину в целом — во многом и пытается взять на себя идея видового питания, о которой пойдёт речь в этой книге дальше.

Что это означает для видового питания

Если принять идею единства болезни хотя бы частично, из неё следует практическое смещение фокуса: вместо того чтобы гоняться за десятком разных симптомов десятком разных средств, разумно для начала задать один общий вопрос — насколько питание и образ жизни человека соответствуют его видовой природе, — и посмотреть, что произойдёт с самыми разными жалобами, если убрать общую перегрузку, а не бороться с каждым её частным проявлением по отдельности. Это ровно тот путь, которым в XX веке пошли Уголев и Шаталова, каждый на своём материале, и ровно та логика, которая объединяет их работу с идеями Хереворда Каррингтона, при всей разнице эпох и языка. В следующей главе мы разберём, почему привычный способ бороться с симптомами — лекарствами и стимуляторами — так часто оказывается не решением проблемы, а способом отложить её на потом.

Глава 6. Почему лекарства и стимуляторы обманывают, а не лечат

Если болезнь — это процесс, а не поломка, а множество разных диагнозов нередко оказываются масками одной и той же перегрузки, то естественно спросить: почему тогда таблетка от симптома так часто приносит облегчение? Ответ, который предлагал Каррингтон и который стоит сохранить и сегодня, — потому что облегчение симптома и устранение причины совсем не одно и то же, а иногда прямо противоречат друг другу.

Что на самом деле делает большинство симптоматических средств

Обезболивающее не лечит повреждённую ткань — оно блокирует передачу болевого сигнала. Жаропонижающее не устраняет то, с чем борется организм, поднимая температуру, — оно возвращает температуру к норме, убирая один из инструментов этой борьбы. Средство от изжоги не решает вопрос о том, почему кислотность или моторика пищеварения вышли из равновесия, — оно нейтрализует кислоту или снижает её выработку. Ни один из этих эффектов не назовёшь бесполезным: в остром состоянии, при сильной боли или высоком риске, симптоматическая помощь может быть необходима и оправданна. Проблема начинается там, где симптоматическое средство становится не разовой помощью, а постоянной практикой, — потому что тогда сигнал заглушается снова и снова, а то, что его вызывало, продолжает действовать нетронутым, вне поля зрения.

Есть и вторая сторона: почти любое лекарственное вещество — это, с точки зрения организма, ещё одно чужеродное соединение, которое нужно распознать, обезвредить и вывести, — дополнительная работа для печени и почек поверх той нагрузки, что уже есть. Это не довод против медицины как таковой: есть состояния, где польза лекарства многократно перевешивает эту дополнительную нагрузку, и отказываться от необходимого лечения из общих соображений так же неразумно, как и злоупотреблять препаратами по любому поводу. Но как повседневную привычку — глушить любой дискомфорт первой попавшейся таблеткой — стоит для себя честно назвать тем, чем это является: не устранением причины, а откладыванием разговора с ней на потом, вместе с растущими процентами.

Пример постоянной изжоги

Хорошая иллюстрация — распространённая, ставшая почти нормой привычка регулярно принимать средство от изжоги при плотной еде, вместо того чтобы задаться вопросом, почему изжога вообще стала регулярной спутницей обеда. Средство честно делает то, для чего создано: нейтрализует или подавляет выработку кислоты, и неприятное ощущение отступает. Но сама по себе повышенная кислотность или её заброс в пищевод редко возникают на пустом месте — куда чаще за этим стоит устойчивое сочетание переедания, спешки во время еды, неудачных пищевых комбинаций или избыточно тяжёлой, жирной пищи, о которых шла речь ещё в третьей главе. Годы регулярного приёма такого средства «решают» симптом, ничего не меняя в его причине, — а иногда, подавляя естественную кислотность желудка на постоянной основе, создают собственные, новые сложности с пищеварением и усвоением отдельных веществ. Разумная альтернатива — не немедленный отказ от лекарства, если оно уже назначено врачом, а честный вопрос к самому себе: что в привычном питании создаёт эту повторяющуюся нагрузку, и можно ли начать снимать её у источника, а не только заглушать её следствие каждый вечер.

Стимуляторы: энергия в долг

С кофеином, никотином, крепким алкоголем, избытком сахара — с любыми веществами, которые принято называть стимуляторами, — действует похожая, хотя и не тождественная логика. Чашка кофе не создаёт энергию из ниоткуда: она подстёгивает нервную систему, заставляя организм активнее расходовать те резервы, что у него уже есть. Ощущение бодрости после кофе или сладкого — это не прилив новых сил, а более быстрая трата старых, вместе с последующим спадом, который тянет за собой желание повторить дозу. В небольших количествах и время от времени это не катастрофа — организм умеет справляться с эпизодическими нагрузками. Но постоянное, ежедневное подстёгивание превращает физиологический приём взаймы в хроническую задолженность: жизненная сила, которая должна была бы идти на восстановление и защиту, тратится на то, чтобы поддерживать искусственно завышенный уровень активности.