Шёпот из бездны

Он открыл тяжёлую дубовую дверь, и я шагнула внутрь. За мной последовал Эйдан.

Помещение оказалось просторным, с высоким потолком, украшенным резными деревянными панелями. Вдоль стен тянулись массивные дубовые столы и скамьи, за которыми сидели посетители — большинство из них, судя по суровым лицам и тяжёлым плащам, принадлежали к клану Грозоловов. В воздухе витал густой, почти осязаемый аромат жареного мяса — такой, что казалось, будто дым пропитал даже ткань плаща. К нему примешивались пряные травы, чьи горьковатые нотки щекотали ноздри, и тяжёлый, сладковатый дух тёмного пива, будто само помещение хранило в себе отголоски сотен шумных вечеров. В дальнем конце зала, словно портал в иной мир, виднелась арка с резными деревянными створками; из-за неё доносилась ритмичная музыка — не просто мелодия, а живой пульс: то ли перекатывались глухие удары барабанов, то ли струнные тянули тягучие, завораживающие ноты, сплетавшиеся в тревожную, древнюю песню.

Эйдан коротко кивнул в сторону свободного столика у окна — того, где свет уличных фонарей ложился на столешницу косыми полосами, будто разделяя пространство на здесь и там.

Я молча направилась туда, чувствуя, как тяжесть дня оседает на плечах. Эйдан же пошёл к стойке — его походка была привычной, уверенной, будто он знал это место лучше собственного дома. Он перекинулся парой слов с барменом — тот кивнул, не поднимая глаз, — и вскоре вернулся, неся в руках две чашки дымящегося кофе, от которых поднимался пар, и большую тарелку запечённой тыквы с травами: ломтики лежали неровно, золотистые по краям, источая пряный, чуть сладковатый запах.

— Бери, кушай, — сказал он, присаживаясь напротив и слегка отодвигая стул так, что ножки скрипнули по полу.

— Я не люблю тыкву, — поморщилась я, невольно поджав губы.

— Ну тогда сиди голодная, другой еды тут нет, — усмехнулся он, беря вилку и подцепляя первый кусочек. В его усмешке не было злости — скорее усталое добродушие человека, который слишком много раз видел, как мир рушится, и теперь цеплялся за простые вещи: еду, тепло, привычную рутину.

Я взяла чашку, обхватив её ладонями, чтобы согреться, и сделала небольшой глоток. Кофе оказался горячим, обжигающим язык, с лёгкой горчинкой и едва уловимыми нотками корицы — словно кто-то специально подбирал специи, чтобы напомнить о доме, которого больше не было.

Эйдан принялся за еду, время от времени поглядывая на меня, будто проверяя, всё ли со мной в порядке. А я продолжала пить кофе, наблюдая за посетителями, чьи лица то и дело выхватывались из полумрака вспышками света и снова исчезали в тени. В зале царила необычная атмосфера: разговоры велись приглушёнными голосами, слова будто боялись вырваться наружу, стать слишком громкими, слишком настоящими. Иногда раздавался смех, но в нём не было лёгкости — скорее что‑то настороженное, выжидающее, как у зверей перед бурей.

Вдруг я почувствовала, что больше не могу терпеть — ощущение было таким острым, что казалось, будто внутри всё сжалось в тугой узел, а мочевой пузырь вот-вот не выдержит. Это было до нелепости будничное чувство посреди всей этой напряжённой, почти мистической атмосферы, и от этого оно становилось ещё более невыносимым.

— Тут есть…? — начала я, запнувшись и невольно оглянувшись по сторонам, будто надеясь, что нужная дверь появится сама собой.

— Туалет? — догадался Эйдан, не поднимая взгляда от тарелки.

Я кивнула, чувствуя, как от облегчения на мгновение даже страх отступил.

Он указал пальцем в сторону дальней стены, туда, где в полумраке едва виднелась скромная табличка с силуэтом женщины — простая, ничем не примечательная, но в тот момент она казалась мне маяком.

Я встала, отодвинув стул чуть резче, чем хотела, и медленно направилась к двери, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. Толкнув дверь, я вошла внутрь.

Помещение оказалось небольшим, но чистым — стерильно чистым, будто его только что вымыли, и этот запах хлорки смешивался с остатками цветочного освежителя. Белые кафельные стены отражали свет тусклой лампы, делая пространство чуть более холодным, чем нужно. Над раковиной висело зеркало — обычное, без изысков, с лёгкой рябью на поверхности, словно оно видело слишком многое. Вдоль правой стены тянулись несколько кабинок, их двери были закрыты, и тишина здесь стояла такая плотная, что я слышала собственное дыхание. Внутри никого не было — или так казалось.

Я подошла к ближайшей кабинке, потянула ручку — и в тот же момент дверь соседней резко распахнулась с коротким, резким звуком, похожим на щелчок кнута. Из неё вышел высокий парень в чёрном плаще — ткань была тяжёлой, плотной, будто предназначенной не для красоты, а для того, чтобы скрывать, прятать, защищать. Его лицо скрывала маска — простая, чёрная, без украшений, но она не скрывала его глаза. Я увидела их цвет: огненный, почти светящийся, как будто внутри него горел невидимый огонь, и этот огонь прорывался наружу сквозь узкие прорези.

Наши взгляды встретились — и время будто замерло. Секунда растянулась в вечность, и в этой вечности я успела заметить каждую деталь: как мерцают его глаза, как тень ложится на скулы, как плащ слегка колышется от едва уловимого движения воздуха. Я замерла, чувствуя, как кровь стучит в висках, а пальцы невольно сжимаются в кулаки.

— Что вы делаете в женской уборной? — тихо спросила я, и мой голос дрогнул, выдавая страх, который я так старалась спрятать.

Парень не ответил.

Вместо слов он сделал шаг вперёд — плавный, уверенный, будто знал, что я не убегу. Я инстинктивно попятилась, чувствуя, как подошвы ботинок скользят по гладкому полу, пока не ощутила спиной холодную кафельную стену — такую твёрдую и безжалостную, что даже через ткань плаща она казалась ледяной.

— Н‑не приближайтесь, — прошептала я, пытаясь удержать голос ровным, но дрожь всё равно пробиралась в слова, делая их хрупкими.

Но он не слушал.

Шаг за шагом он сокращал расстояние, и каждый его шаг отдавался во мне глухим эхом, будто предупреждая: «Слишком поздно». Вскоре между нами не осталось лишь нескольких дюймов — столько, что я могла бы протянуть руку и коснуться его, если бы захотела. Но я не хотела. Я хотела только одного — чтобы он отступил, исчез, растворился в тени, откуда пришёл.

Я ощутила его запах — терпкий, мускусный, с примесью чего‑то дикого, лесного, будто он только что вышел из чащи, где деревья шепчут древние тайны, а воздух пропитан магией и опасностью. Этот запах был чужим, незнакомым, и от него по коже пробежал ледяной озноб, заставивший волоски встать дыбом.

Он поднял руки и упёр их в стену по обе стороны от моей головы, замкнув меня в ловушке, из которой не было выхода. Металл пряжек на его плаще слегка звякнул, нарушив тишину, и этот звук показался мне громче крика. Затем он медленно наклонился — так, что его лицо оказалось у моей шеи, и я почувствовала тепло его дыхания на коже, такое близкое, такое интимное, что от этого становилось только страшнее. По спине пробежал ледяной озноб, сковавший мышцы, и на мгновение я перестала дышать.

В голове билась одна мысль, повторяясь снова и снова, как заклинание: «Что ему нужно?» Я пыталась найти в этом хоть какой‑то смысл, но страх застилал разум, превращая мысли в обрывки, в осколки, которые никак не хотели складываться в целую картину.

Я почувствовала, как он втянул воздух возле моей шеи — медленно, глубоко, будто пытался запомнить мой запах, вычленить из него что‑то важное, только ему известное. Внутри всё сжалось от неприятной смеси страха и негодования, и эта смесь была такой горячей, что почти обжигала.

— Вы… нюхаете меня? — голос дрогнул, но я заставила себя произнести это вслух, потому что молчание становилось невыносимым.

Парень медленно поднял голову. Теперь его лицо оказалось вровень с моим — настолько близко, что я могла разглядеть причудливую игру теней в прорези маски: как они плясали, менялись, жили своей жизнью. Его огненные глаза мерцали, словно угли в темноте, и в этом мерцании было что‑то гипнотическое, заставлявшее забыть обо всём на свете, кроме этих глаз.

— Не бойся, я тебе ничего не сделаю, — произнёс он низким, почти гипнотическим голосом, в котором звучала такая уверенность, что она казалась почти угрозой.

— Может, отойдёте? — повторила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но твёрдость ускользала, растворяясь в воздухе, как дым.

Он покачал головой — едва заметное движение, но в нём было столько решимости, что спорить стало бесполезно.

— Нет. Как тебя зовут?

Я не собиралась раскрывать своё имя первому встречному, тем более тому, кто только что загнал меня в угол. Это было слишком личным, слишком важным, чтобы отдавать так легко.

— А как вас зовут? — парировала я, пытаясь перехватить инициативу, хоть на мгновение вернуть себе контроль над ситуацией.

Он слегка отстранился, и в его взгляде промелькнуло что‑то похожее на усмешку — не весёлую, а скорее горькую, будто он смеялся над какой‑то своей тайной шуткой.

— Я не настолько старый, чтобы ты обращалась ко мне на «вы».

Не раздумывая, я положила ладони на его грудь — ткань плаща оказалась грубой, жёсткой, с ощущением скрытой силы под ней — и резко оттолкнула, вложив в этот жест весь свой страх, всю свою злость, всё, что накопилось за последние дни.

Он отступил на шаг, не столько от силы толчка, сколько, казалось, из любопытства — будто хотел посмотреть, на что я способна.

— Мне нужно в кабинку, — бросила я, стараясь звучать уверенно, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна.

Проходя мимо него, я невольно бросила взгляд в большое зеркало над тремя раковинами — и тут же похолодела, словно кто‑то вылил на меня ведро ледяной воды. Мои глаза светились — ярко‑голубым, почти призрачным светом, который казался чуждым, неправильным, пугающим.

Он видел это.

Всё остальное мгновенно потеряло значение — теперь меня волновало лишь то, что ещё один человек узнал о моей тайне, о той силе, которую я так старательно прятала, о том, что делало меня не такой, как все.

В тот же миг он оказался за моей спиной — так быстро, что я даже не услышала шагов. Тёплые пальцы мягко обхватили мою шею, не сжимая, а скорее удерживая, давая почувствовать свою силу, но не причиняя боли. Другая рука легла на талию, и от этих прикосновений по коже побежали мурашки, смешиваясь со страхом в странный, противоречивый коктейль.

— Испугалась? — прошептал он, и его дыхание коснулось волос, заставляя их шевелиться.

— Нет! — выпалила я, пытаясь сохранить лицо, хотя сердце колотилось где‑то в горле, мешая дышать.

Резким движением локтя я попыталась ударить его, но он ловко увернулся, будто заранее знал, что я сделаю, и это только усилило ощущение, что я играю по его правилам, даже не подозревая об этом.

— Делай, что хотела, — сказал он спокойно, почти равнодушно, но в этом спокойствии было что‑то пугающее, потому что оно казалось наигранным. — А потом я проведу тебе очень славную экскурсию.

Наконец он отпустил меня, и я на мгновение почувствовала себя свободной — но это была иллюзия, я знала это.

Я шагнула в кабинку и закрыла за собой дверь, прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала оглушительной. Всё происходящее казалось абсурдным: незнакомец в плаще с огненными глазами ждёт снаружи, а я… делаю свои дела, как будто это самая обычная ситуация. Но страх постепенно сменялся любопытством — странным, почти болезненным, но таким сильным, что оно заглушало даже ужас. Может, если я с ним сближусь, он поможет мне найти гибрида — того, кто знал ответы на вопросы, которые мучили меня ночами. Он ведь не убил меня, когда прижимал к стене — значит, не намерен причинять вред. Или просто ещё не время?

Закончив, я вышла.

Он стоял, небрежно облокотившись на соседнюю кабинку, словно ждал давнюю подругу, а не девушку, которую только что напугал до полусмерти. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая напряжённость, как у хищника, который притворяется спокойным, чтобы не спугнуть добычу.

Я направилась к раковине, включила воду и начала мыть руки, чувствуя, как тёплая вода смывает не только грязь, но и часть напряжения. С облегчением заметила: голубой огонёк в глазах погас, снова сделав меня обычной девушкой, а не кем‑то, кто светится в темноте.

Он подошёл ближе — не спеша, будто давая мне время привыкнуть к его присутствию.

— Ты реагируешь на меня, — произнёс он, и в голосе прозвучала уверенность, от которой по спине пробежал новый озноб — не от холода, а от осознания, что он видит во мне то, что я сама не до конца понимаю.

Я нахмурилась, пытаясь скрыть замешательство за раздражением.

— Реагирую? Что ты имеешь в виду? Конечно, я реагирую — ты вторгся в женское отделение, ведёшь себя странно, а твои глаза… — я запнулась, не зная, как описать то, что видела, потому что слова казались слишком слабыми, чтобы передать этот огонь.

Не дожидаясь ответа, он поднял руку и снова обхватил мою талию — на этот раз чуть крепче, будто проверяя границы дозволенного. Я посмотрела на его ладонь, затем в глаза, стараясь вложить в взгляд всю свою решимость.

— Я не разрешала лапать себя.

Его вторая рука резко схватила моё лицо, повернув к зеркалу — движение было быстрым, но не грубым, скорее точным, как у хирурга, который знает, куда нужно нажать. И снова — свечение. Мои глаза пылали голубым, словно маленькие звёзды, зажжённые в темноте, и этот свет был таким ярким, что на мгновение ослепил даже меня. Он убрал руку, отступил — и свет тут же погас, оставив после себя лишь лёгкое покалывание в глазах и ощущение, будто я только что потеряла часть себя.

Что это означало? Моё тело действительно реагировало на него — но как? Почему? Я чувствовала, как внутри просыпается что‑то древнее, забытое, словно кровь вспоминала старые клятвы, старые пути, о которых я ничего не знала. Вопросы кружились в голове, сталкиваясь друг с другом, но ответов не было — только ощущение, что я стою на краю пропасти и вот‑вот сорвусь вниз.

Я медленно повернулась к нему, пытаясь прочесть что‑то в его непроницаемом взгляде, но маска скрывала слишком многое, а глаза, хоть и горели, не выдавали ни мыслей, ни чувств — только этот странный, завораживающий огонь.

В дверь уборной резко постучали — три коротких удара, от которых я вздрогнула, выныривая из напряжённого молчания, как из воды, где слишком долго задерживала дыхание. За дверью раздался знакомый насмешливый голос Эйдана, такой обычный, такой земной, что на мгновение он показался мне спасением.

— Рия, ты там случайно не застряла головой в унитазе?

Незнакомец в плаще медленно повернул ко мне голову. В узких прорезях маски его огненные глаза вспыхнули ярче, словно от внутреннего пламени, которое разгоралось от гнева или чего‑то ещё, чего я не могла понять. Он произнёс, растягивая слоги так, что каждое слово звучало как угроза:

— Ри‑я… Тебя зовут Рия?

Я кивнула, стараясь не показывать волнения, но пальцы невольно сжались в кулаки, а в горле пересохло.

— Да, это моё сокращённое имя. Раз ты узнал, как меня зовут, может, скажешь, как тебя зовут? — в моём голосе звучала надежда на то, что имя сделает его чуть менее пугающим, чуть более человечным.

В дверь снова постучали. Голос Эйдана стал чуть тревожнее, в нём появились нотки, которых раньше не было — нотки, которые говорили о том, что он начинает беспокоиться по-настоящему.

— Может, ты реально застряла там? Мне войти?

Незнакомец шагнул ближе, почти касаясь меня плащом — ткань шевельнулась, как живое существо, и от этого стало ещё страшнее. Его голос опустился до шёпота, от которого по спине пробежал ледяной озноб, сковывая движения, заставляя застыть на месте.

— Твой дружок не должен знать обо мне, хорошо?

Я нахмурилась, пытаясь осмыслить его слова, но они не хотели укладываться в голове, казались чужими, неправильными. Почему я должна скрывать от Эйдана — единственного человека, который остался рядом после смерти бабушки, который делил со мной холод и голод, который не раз спасал меня от самой себя — что встретила в женской уборной таинственного незнакомца? Его лицо скрывала маска, волосы тонули в тени капюшона, но глаза… Они притягивали, словно два раскалённых угля, и от этого он становился ещё более загадочным, почти завораживающим, и это очарование было опаснее любого клинка.

— Почему? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но ровный голос не получался — в нём всё равно слышалась дрожь, выдававшая мой страх.

Он наклонился ближе, и в отражении зеркала я увидела, как его взгляд словно проникает в самую глубину моих мыслей, вытягивает наружу тайны, которые я прятала даже от себя.

— Если не хочешь видеть его труп — не говори обо мне. А если скажешь, то не вини меня, когда он умрёт, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень, оставляя после себя вмятины в душе, которые не заживут никогда.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец, и я вдруг поняла, что стою на перепутье: сказать правду и рискнуть жизнью Эйдана или солгать и жить с грузом тайны, который будет становиться всё тяжелее с каждым днём.

Глава 2

ИСКОРКА

Он что, такая важная персона, о которой нельзя распространяться? Ладно, не буду с ним спорить. Не потому, что испугалась его угроз, а потому, что мне нужно подобраться к нему поближе, чтобы найти гибрида.

Я медленно кивнула:

— Я поняла. Никто не узнает о нашей встрече. — Сделав шаг вперёд, я схватила его за правое запястье обеими руками, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы. — Я надеюсь, мы ещё встретимся?

Он хмыкнул, легко высвободив руку из моей хватки. Его пальцы на мгновение задержались у моей ладони, будто оценивая её тепло.

— Буду ждать тебя у…

— Я здесь впервые, — перебила я, оглядываясь на голые стены уборной. — Я даже не знаю, где это место.

— Тогда я загляну к тебе ночью, — закончил он, развернулся и шагнул в одну из кабинок.

Он резко развернулся, шагнул в одну из кабинок и с тихим щелчком прикрыл за собой дверь — но не запер. Я, не раздумывая, схватила холодную металлическую ручку, рванула её на себя и распахнула дверь.

Внутри было пусто. Абсолютно пусто. Никого.

Я ошарашенно оглядела тесное пространство: стены в потрёпанной керамической плитке, потрёпанный линолеум под ногами, унитаз с опущенной крышкой. Ни потайных дверей, ни люков в потолке, ни окон — ничего, что могло бы объяснить его исчезновение.

И что это получается?.. Он?..

Нет, невозможно. Не мог же он… не мог же он буквально залезть в унитаз, а потом выбраться через канализацию, правда? Но где ещё он мог спрятаться? Здесь нет ни единого укромного места, ни малейшей лазейки.

Сердце застучало быстрее. Он и вправду… залез в унитаз?

От этой мысли меня передернуло. Мерзость. Чистая, неприкрытая мерзость. Там же… там же темно, тесно, мокро, воняет… Боже, даже представлять не хочу, каково это — оказаться внутри унитаза. Что там, как оно… какие ощущения, какой звук, какой запах… Нет, нет, нет! Я резко тряхнула головой, пытаясь вытолкнуть из сознания эти жуткие образы..

Сглотнув, я вышла из уборной. Эйдан стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. При моём появлении он выпрямился:

— Почему так долго? — в его голосе сквозило раздражение, но глаза изучали моё лицо с непривычной внимательностью.

Я пожала плечами, стараясь говорить небрежно:

— Не знаю.

— Как это не знаю? — он шагнул ближе, всматриваясь в мои глаза. — Я что, должен гадать, из‑за чего ты там задержалась на десять минут?

— А я обязана тебе отчитываться? — парировала я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Может, мне просто нужно было подумать?

Эйдан усмехнулся, но в улыбке не было тепла:

— Было бы прикольно послушать, о чём.

Не сдержавшись, я легонько толкнула его в грудь:

— Ты невыносимый!

Развернувшись, я направилась к нашему столику. Он последовал за мной, но на этот раз молчал. Только взгляд, который я чувствовала спиной, говорил больше слов: он что‑то заподозрил.

Мы вышли из здания. Вечерний воздух был прохладным, с лёгким ароматом хвои и сырой земли. Эйдан уверенно направился к мотоциклу. Я ухватилась за его плечи, села позади, привычно обхватила его талию — на этот раз не легко, а крепко, будто искала опору в вихре мыслей. Мотоцикл взревел, и мы тронулись, оставляя за собой облако пыли и мерцающие огни города.

Эйдан вёл мотоцикл вглубь леса. Тёмные силуэты деревьев смыкались над нами, образуя естественный туннель, где свет фар выхватывал лишь узкие полосы дороги. Я всматривалась в мелькающие очертания, пытаясь угадать, где может находиться дом. В голове неотступно крутилось событие в уборной: незнакомец сказал, что заглянет ко мне ночью. Но знает ли он, где мой дом? Конечно, нет… Если только… Если только он не следит за нами прямо сейчас, чтобы выяснить, где живёт девушка, чьи глаза светятся от его прикосновений.

Я огляделась, но кроме высоких сосен и елей, окутанных сумраком, ничего не было видно. Лес молчал, словно затаил дыхание.

Внезапно Эйдан воскликнул:

— Рия, это твой дом?

Мы подъехали ближе, и я смогла разглядеть его чётче. Перед нами стоял двухэтажный дом серо‑белого цвета — один из тех, что оставили мне родители. Его фасад был выложен гладким камнем, а окна обрамлены резными деревянными наличниками, потемневшими от времени. Крыша, покрытая серой черепицей, слегка покатая, с двумя дымоходами по краям. У входа — небольшое крыльцо с коваными перилами, а по бокам от двери росли кусты роз, сейчас спящих под слоем опавшей листвы. Дом выглядел одновременно строгим и уютным, будто хранил в себе тысячи невысказанных историй.

Мотоцикл остановился. Я сняла шлем, сошла на землю, чувствуя, как под ногами хрустит сухая хвоя. Подойдя к двери, я заметила артефакт — плоский диск с выгравированными цифрами, вмонтированный в створку. Его поверхность мерцала слабым голубым светом, словно живое существо, ждущее команды.

«К счастью, его можно открыть не только ключами», — подумала я, вглядываясь в ряды цифр. Артефакт должен работать всегда, даже если прошло много лет с тех пор, как здесь кто‑то был.

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить, какие цифры вводила тогда бабушка. В памяти всплывали обрывки: её пальцы, тонкие и чуть дрожащие, нажимали на определённые символы… Я долго стояла, перебирая варианты, пока в голову не пришли несколько чисел: 123076. Ввела их — артефакт издал резкий писклявый звук и загорелся красным.

Неправильно…

Но что именно? Я отчётливо помнила, как бабушка нажимала на эти цифры. Ещё раз всё обдумав, я поняла: ошиблась в последней. Вместо «6» она вводила «9».

Я повторила комбинацию: 123079. Артефакт тихо зажужжал, затем вспыхнул зелёным светом. Схватившись за ручку, я толкнула дверь — она открылась с тихим скрипом, впуская нас внутрь.

Эйдан последовал за мной.

Внутри дом оказался неожиданно светлым и чистым. Стены были выкрашены в тёплый бежевый оттенок, а пол покрыт широкими дубовыми досками, отполированными до мягкого блеска. В центре располагалась просторная гостиная с массивным камином, над которым висело зеркало в резной раме. По бокам — два глубоких кресла с пледами, а между ними — низкий столик из тёмного дерева. В воздухе пахло воском и лавандой, будто кто‑то только сегодня навёл здесь порядок.

Но в нём давно никто не живёт… И о его существовании знала только бабушка. Может, она использовала какой‑то артефакт для сохранения чистоты?

Эйдан присвистнул.

— Шикарный дом! Так где я буду спать?

— Всего в доме шесть комнат: две снизу и четыре сверху. Можешь выбрать любую снизу, потому что я буду на втором этаже, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Значит, ты помнишь, сколько тут комнат?

Я кивнула.

— Да. Возможно, я была здесь всего один раз, но количество комнат я запомнила.

— Тогда я пойду спать. И ты тоже иди, — сказал он, направляясь к первой двери слева.

Открыв её, он заглянул внутрь, затем отстранился и закрыл. Перешёл ко второй, распахнул её и шагнул внутрь. Поскольку он не вышел, я поняла: ночевать он будет там.

Я медленно поднялась по лестнице на второй этаж. Ступени не издавали ни звука, будто поглощали каждый шаг. Наверху коридор был уже, с четырьмя дверями по обе стороны. Я выбрала ту, что находилась напротив окна, выходящего на лес. Открыв её, оказалась в спальне — просторной, с большой кроватью под балдахином, письменным столом у окна и шкафом из тёмного дерева. На стенах — картины с пейзажами, которые я помнила с детства: озеро, окружённое соснами, и закат над горами.

Закрыв дверь, я подошла к окну. Лес за стеклом казался бесконечным, его тёмные силуэты сливались с ночным небом. Где‑то там, среди деревьев, мог скрываться тот самый незнакомец. И он обещал прийти.

Я вздохнула, чувствуя, как усталость накатывает волной. Но прежде чем лечь, нужно было проверить, всё ли готово. Я подошла к шкафу, открыла его — внутри лежали чистые простыни и одеяла. Бабушка всегда заботилась о том, чтобы в доме было всё необходимое.