Управляющий последнего рода

— Я велел не запускать, — сказал я.

— Вы спросили, что будет, если не печатать. Я ответила.

— Контур не готов.

— Через семь минут будет поздно для развозки.

Наум и наборщики замерли с инструментами в руках. Рахиль Моисеевна включила машину сама.

Первый лист лёг на форму.

В стене за пластиной что-то глубоко вдохнуло.

***

Огонь не вспыхнул. Он сначала появился в буквах.

На первом листе вместо заголовка проступили маленькие красные следы, будто по свежей краске пробежала стая мышей. Лист вышел из-под прижима, Наум подхватил его, выругался и бросил: бумага обожгла ладонь. Второй задымился по краям. На третьем загорелась дата.

— Стоп! — крикнул Тишин.

Рахиль Моисеевна рванула рычаг. Привод продолжал вращаться. Из-под пола ударил пар, машину дёрнуло, и прижим опустился на пустую форму с таким звуком, будто в подвале захлопнули дверь.

В сушильной закричала Вера.

Я шагнул к ней. Тишин поймал меня за шарф.

— Машина держит контур. Остановится сейчас — всё уйдёт в стену.

— Там человек.

— Там дух. Человек пока с ним.

Семён уже бежал в сушильную. Я дёрнул шарф, узел затянулся. Тишин выпустил, а я потерял ещё несколько секунд, стягивая шерсть через голову. Шарф остался у него в руке.

Из дверей выкатился дым. Не чёрный, обычный серый дым от бумаги, только шёл он по полу, обтекал сапоги и поднимался возле фальшивых пластин. Красные точки в нём двигались против сквозняка.

Семён вынес Веру на плече. Она била его кулаком между лопаток и требовала поставить.

— Сама шла, — сказал он, опуская её возле рамы.

— Вы меня схватили.

— Поэтому и дошла.

На рукаве её платья тлела узкая полоса. Я сбил огонь ладонью, ткань прилипла к коже. Вера даже не заметила. Она держала в пригоршне серый комок золы. Внутри билось что-то маленькое, как перепуганное сердце.

— Он вышел, — сказала она. — Но остальные не его. Не все.

Из сушильной послышался голос:

— Верочка.

Вера застыла. Так мог звать её отец, когда был жив. Не «Вера Аркадьевна», не «Вера», а именно так — я слышал однажды в лагере, когда Аркадий получил письмо из дома и прочёл вслух первые две строки.

— Не отвечайте, — сказал я.

Голос повторил:

— Верочка, здесь темно.

Она сжала золу так сильно, что серое посыпалось между пальцами.

— Это не он.

— Знаю.

— Я не вам.

Красные точки полезли из дыма на стены. На пластинах одна за другой вспыхнули белые сердцевины. Тишин закрасил первый разрыв в раме. Металл под кистью задрожал. Закрасил второй, крикнул наборщикам убрать руки. Третий не принимал краску: смесь стекала, оставляя чистую полоску.

— Латунь перевёрнута! — крикнул он.

Семён прыгнул к углу, поддел линейку клещами. В этот момент машина выбросила горящий лист. Он пролетел через зал и лёг на стопу бумаги возле стены.

Наум бросился тушить. Рахиль Моисеевна ударила его по руке.

— Не водой! Краска масляная!

Она сорвала с соседнего стола суконное покрывало, накрыла стопу и сама встала сверху. Огонь погас, подошвы её ботинок задымились.

В машинном зале лопнуло стекло. Не окно — вставка во второй пластине. Осколки ушли внутрь стены. Перегородка вздулась, обои в соседнем подъезде с той стороны загорелись прямоугольником. Я увидел это не глазами: нагрузка качнулась, и левая половина помещения стала легче. Жар уходил туда.

— Семён! Соседний дом. Лестница за стеной.

Он посмотрел на кирпич, потом на дверь во двор.

— Сорок шагов через арку. Наум, со мной! Остальные из наборной — во двор, по двое. Носы и рты закрыть мокрым.

— Я не распоряжался моими людьми, — начала Рахиль Моисеевна.

— Теперь распоряжаюсь я, — ответил Семён. Без крика. — Спорить будете снаружи.

Она открыла рот, но Наум уже сорвал со стены план эвакуации, чтобы обернуть лицо. Остальные двинулись за ним.

У третьего угла латунная линейка лежала насечкой вниз. Рама раскалилась, пальцы правой руки уже обожгло тканью с Вериного рукава. Я взял клещи. Тишин ударил меня по запястью.

— Не туда. Сдвинете на вершок — замкнёте через себя.

— Покажите.

— Я крашу.

Он выругался, показал обратный зуб. Линейка встала, Тишин мазнул краской, третий угол потемнел.

Четвёртый находился у машины.

Между нами ходил прижим. Зубья на главной шестерне светились тускло-красным, каждый оборот выбрасывал горящий или покрытый чёрными отпечатками лист.

— Котёл гасить нельзя, — сказал Тишин. — Раму разорвёт.

— Машину остановить можно?

— Когда замкнём.

— Как добраться?

— Я маленький.

Он лёг на пол и пополз под тягой привода. Край жилета зацепился за болт; Тишин снял его, рассыпав инструменты. Молоточек упал в раму и выбил две литеры. По контуру прошла красная волна. Прижим опустился над мастером, но он успел протиснуться к четвёртому углу.

В соседнем подъезде закричали дети.

За стеной застучали двери, кто-то кашлял, женщина звала детей. Дым из щели под потолком стал гуще.

Вера подошла к стене с комком золы в ладонях.

— Дом не принимает огонь. Он отталкивает.

— Какой дом?

— Соседний. Там очаг сильнее, чем казалось. Он толкает обратно, а эти пластины снова загоняют сюда.

Жар качался между двумя зданиями. Пока оба сопротивлялись, он накапливался в общей стене. Кирпич держал. Деревянные балки над ним — нет.

— Пусть примет ненадолго, — сказал я.

— Он не мой.

— Попросите.

— Я не могу приказать чужому дому.

— Тогда не приказывайте.

Она прижала лоб к стене, золу удерживала возле груди.

Тишин добрался до угла и крикнул:

— Линейка короткая! Не хватает двух пальцев!

Семён был за стеной, Наум выводил людей. Я увидел на полу молоточек Тишина. Рукоять была обмотана тонкой медной проволокой; длины хватило бы.

— Проволока подойдёт?

— Какая?

Я поднял.

— Положите! Я тридцать лет её ношу.

Я размотал медь и подал конец. Тишин закрепил его на линейке, а второй конец велел прижать к раме.

Медь обожгла правую ладонь. Контур почти замкнулся.

Три угла держали жар, четвёртый пропускал его тонкой струёй. Красная линия прошла по проволоке, перескочила мне на запястье. Дар Меры раскрылся сам.

Я увидел перекос.

Временная рама принимала жар, но не знала, куда его отдать. Тишин оставил открытый край к сушильной, рассчитывая на золу и печного духа. Дух вышел; без живого носителя зольный путь не принимал жар. Контур теперь держал всё внутри, повторяя ошибку фальшивых пластин аккуратнее и быстрее.

— Не замыкайте! — крикнул я.

Тишин уже прижал проволоку.

Четыре рамы вспыхнули белым.

Машина остановилась на половине хода. Весь огонь в зале исчез. Стало темно, тихо и холодно, будто мы оказались не после пожара, а перед ним. Потом жар собрался в одной точке — в общей стене на высоте перекрытия.

Балка треснула.

Тишин лежал под приводом, Вера стояла у стены, по другую сторону Семён выводил детей.

Дар показал тяжёлый чугунный цилиндр машины, рассчитанный принимать давление тысячи раз за ночь. Он был холоднее рамы и соединён с контуром металлической тягой. Плохой носитель, но другого не было.

Я прижал ладонь к раме и сдвинул нагрузку.

Сначала ничего не произошло. Потом в спине будто провернули тупой ключ. Левая рука дёрнулась сама, пальцы раскрылись — впервые за день — и легли на горячий металл. Я почувствовал каждый. Особенно тот, который прижало краем литеры. Кожа зашипела.

Цилиндр машины пошёл назад.

Чугун темнел, принимая жар. Красные линии стекали к нему с рам, пластин и стены. Прижим поднялся, Тишин выкатился из-под тяги. Вера не отняла лоб от кирпича, пока из соседнего подъезда не донёсся голос Семёна:

— Последний вышел!

Тогда общая стена толкнула.

Нагрузка ударила обратно. Жар пошёл через обе руки к позвоночнику. Перед глазами появилась комната, которой не было, кабинет Аркадия, потом брат, оставшийся под рухнувшей телегой двенадцать лет назад.

Кто-то кричал, чтобы я отпустил. Возможно, я.

Чугунный цилиндр лопнул вдоль оси.

Грохот выбил остатки стёкол. Волна жара ушла вверх, в трубу. Заслонка Семёна не выдержала и вылетела на крышу. Из дымохода поднялся столб красных искр, дождь прибил их к черепице. Фальшивые пластины одна за другой оторвались от стен и упали лицом вниз.

Я тоже.

Пол оказался покрыт литерами. Они впились в щёку и ладонь. Пахло железом, краской и палёной шерстью. Меня вывернуло прямо на край печатной рамы.

Тишин успел оттащить раму, потом оттащил и меня.

В машинном зале ещё тлели листы. Их тушили песком, сукном и мокрыми фартуками. Рахиль Моисеевна ходила среди людей без ботинок — подошвы прогорели — и считала вслух. Последняя работница отозвалась из конторы: осталась возле кассы.

Вера сидела рядом со мной на полу. Отцовская булавка снова была у неё на вороте, почерневшая по краям. Комок золы она держала в пустой наборной кассе. В золе один раз моргнул красный огонёк и погас, не умер — устроился.

— Вы меня слышите? — спросила она.

— К сожалению.

— Сколько пальцев? — Она подняла три.

— Три.

Лицо у неё было серым от дыма. По щеке прошла чистая дорожка от слезы или дождя, хотя дождь сюда не попадал. Вера вытерла её и оставила чёрное пятно.

— Вы обещали не держать всё один.

— Я не держал. Тишин сделал контур, Семён вывел людей, вы договорились с домом.

— А потом вы легли на него руками.

Она хотела ответить, но Тишин плюхнулся на пол с другой стороны. Без жилета он выглядел ещё меньше. Очки потерялись, волосы стояли дыбом, обе ладони были в чёрной краске.

— Контур был правильный, — сказал он.

— Был закрытый.

— Потому что ваш дух вышел раньше.

— Вы велели его вывести.

— Я велел уговорить не лезть, где жарко. Не переселять. До пожара он был носителем.

Вера медленно повернулась к нему.

— Вы хотели оставить его внутри пластины?

— На десять минут. И выпустить через золу.

— Он три месяца сидел там и боялся.

— Я этого не знал.

— Вы не спросили.

Тишин провёл пальцами по обожжённой щеке.

— Не спросил, — признал он и начал искать очки среди литер.

Семён вернулся из соседнего подъезда. Котелка не было, борода обгорела с правого края.

— Двадцать шесть жильцов. Четверо детей. Все во дворе. У одной женщины дымом прихватило грудь, но дышит. Наум с ней.

— Огонь?

— В стену не прошёл. Балка почернела на три аршина, трещина до потолка. Завтра надо разбирать. Сегодня поставил подпорку.

Он посмотрел на мои руки.

— Состояние?

— Две ладони обожжены. Левая чувствует. Спина…

Я попытался сесть ровнее. В глазах потемнело.

— Сознание терял?

— Не уверен.

— Меньше минуты, — сказал Семён. — Тишин всё это время ругался.

— Цилиндр восстановить нельзя, — сказал Тишин, не поднимая головы.

Рахиль Моисеевна стояла над треснувшей машиной. Провела ладонью по чугуну, затем позвала Наума. Тот вернулся, кашляя, и долго смотрел на продольную трещину.

— Второй пресс, — сказал он. — Малый.

— Медленный.

— До утра половину дадим.

— Бумаги на восемь тысяч хватит, — сказал Наум.

Она кивнула.

— Значит, восемь тысяч. Остальным доставим дневной выпуск.

Она повернулась ко мне.

— Вы обещали безопасный ночной тираж.

— Обследование, остановку опасного контура и безопасный тираж после. Большая машина сломана, контур тоже.

Рахиль Моисеевна посмотрела на меня без прежней колкости. Устало. Потом подняла с пола одну из фальшивых пластин и положила рядом.

— Сможете запустить малую?

Я посмотрел на Тишина.

Он нашёл очки. Одно стекло треснуло.

— Смогу, — сказал он. — Если никто не потребует закончить до того, как я закончу.

— Сколько?

— Полтора часа и чай.

— Работайте.

***

Малый пресс запустили в два часа сорок минут.

Первые десять листов Тишин снял сам: щупал бумагу, нюхал краску, один раз остановил машину. На одиннадцатом позволил Науму увеличить ход. Печатались только те буквы, которые ставили наборщики.

Временный контур Тишин собрал заново, с открытым отводом в железный ящик с мокрой золой. Печного духа Вера поселила под обычной плитой в конторе. Рахиль Моисеевна пообещала не гасить последнюю горелку до утра и записала восемь копеек угля в расходы. Стены перестали шептать.

Часть соседей осталась в конторе греть детей и ругать типографию. Котелок Семёна нашёлся на крыше с вмятиной; он надел его, не выправляя.

Мне перевязали ладони полосами чистой бязи. Левая рука болела от пальцев до плеча; остаток работ я провёл на ящике у малого пресса.

Вера сама составляла акт. В графе «предполагаемая причина» вывела «умышленное изменение защитного контура», остановилась и спросила:

— Это уже доказано?

— Для суда — нет, — ответил я.

Она зачеркнула только слово «умышленное» и написала: «установка развёрнутых внутрь деталей неизвестным подрядчиком». Тишин добавил на обороте особое мнение о преждевременном освобождении носителя.

Рахиль Моисеевна принесла остаток платы, когда из пресса вышла сотая газета. Двадцать пять десятирублёвых купюр. Положила рядом с литерой «Ж», пересчитала вслух и не придвинула.

— По договору триста, — сказала она. — Здесь двести пятьдесят. Ещё сорок за соседний дом.

Семён попросил купить на эти сорок лекарство женщине, надышавшейся дымом. Рахиль Моисеевна переложила купюры в другую стопку.

— Вы разбили машину стоимостью в тысячу четыреста рублей.

— В договоре не было условия разбивать бесплатно.

Она засмеялась. Один раз, резко, потом закашлялась и вытерла глаза.

— За машину вы мне ещё счёт выставите?

— Нет. Но и чудо продавать не стану. Начали мы плохо. Тишин рассчитывал на духа, не спросив Веру. Отвод я не проверил. Машину вы пустили раньше времени. Потом вывели людей, остановили перенос и запустили малый пресс. За работу берём сумму договора, повреждения запишем отдельно.

— Вы всегда объясняете заказчику, где ошиблись?

— Если заказчик не узнает, он повторит.

Рахиль Моисеевна подвинула двести пятьдесят рублей к Вере.

— Тогда рекламное объявление тоже будет без чуда.

Она достала гранку. Пока мы тушили пожар, наборщики успели составить текст:

«ДОМ БЕЛОГОРЬЕВЫХ СПАСАЕТ ОТ ОГНЯ, ДУХОВ И НЕДОБРОСОВЕСТНЫХ КРЕДИТОРОВ. СРОЧНЫЙ ВЫЕЗД. ГАРАНТИЯ».

— Нет, — сказал я.

— Всё после фамилии. У нас нет лицензии на мастерскую и гарантии.

— Напечатайте: «Дом Белогорьевых. Осмотр бытовых оберегов и аварийная защита зданий. Работа по договору, отчёт о причинах и расходах». Адрес.

— Звучит так, будто вы чините водостоки.

— Зато не врёт.

Тишин вписал после «аварийная защита»: «без удержания живых носителей». Вера вычеркнула.

Вера пересчитала деньги, сбилась на ста девяноста и начала заново. Потом отделила десять рублей и положила перед Тишиным.

— За сегодняшний выезд. Дальше надо договориться.

Тишин посмотрел на фальшивую пластину, на свои обожжённые руки, потом на Семёна.

— Мастерская действительно опечатана?

— Да. Часть инструментов осталась, в дымоходе трещина, про стекольный стол не знаю, — ответила Вера.

— Еда, койка, десять рублей за сегодняшний выезд и доля в общей трети после материалов, — сказал я. — До снятия печатей вы осматриваете то, что можно осмотреть законно. Если откроем мастерскую — возглавите.

— Я бракую любой опасный заказ без вашей подписи.

— Причину записываете.

— Если заказчик понимает слова.

Тишин застегнул пустой жилет.

— Ученика выбираю сам.

— Когда появятся деньги на ученика.

Он взял десять рублей и долго разглаживал купюру на колене.

— Согласен на три дня, — сказал он. — Потом посмотрю, не врёт ли ваша мастерская.

Перед уходом мы сняли все четыре фальшивые пластины. Тишин велел завернуть каждую отдельно. Рахиль Моисеевна приложила октябрьский счёт подрядчика; разбирать клейма на горячем металле он запретил.

Рахиль Моисеевна упаковала бумаги в серую обёртку, перевязала шпагатом и сверху написала наш адрес.

Домой мы ехали на телеге с газетами. Извозчик, заработавший пять рублей, ждать до трёх часов отказался. Вера отправила на другом экипаже к врачу соседку, надышавшуюся дымом, а сама осталась с нами.

Я лежал на брезенте между пачками газет. Пальцы левой руки болели под повязкой, каждый удар колеса отдавался в спине. Вера накрыла меня своим пальто. Я сделал вид, что сплю.

У ворот Белогорьевых нас встретил запах угольного дыма.

Я сел слишком быстро. В глазах потемнело. Семён придержал за плечо.

— Это наш, — сказала Вера.

Во дворе стояла телега с углём. Павел и Степан таскали корзины в подвал, Дуня записывала мелом количество, Поля держала фонарь. Агафья Петровна следила за продавцом.

— Откуда? — спросил я.

Она повернулась.

— Пятьдесят рублей аванса были у Веры Аркадьевны.

— Были, — подтвердила Вера. — Я отправила двадцать с извозчиком от типографии.

— За доставку взяли полтора, — сказала экономка.

— И сколько угля?

— На десять дней, если не топить парадную половину. На семь, если Тишин будет сушить стекло.

— Буду, — сказал Тишин.

Агафья Петровна осмотрела его с головы до ног.

— Сначала будете мыться, — сказала Агафья.

Она забрала у Веры остаток аванса, пересчитала и выдала каждому из шестерых по три рубля старого жалованья. Деньги Герасима отнесла ему Вера. Остальное убрала в жестяную кассу, где утром лежали сорок семь рублей восемнадцать копеек.

— Почему сейчас? — спросил я.

Агафья захлопнула крышку.

— Потому что люди не спали, дрались, таскали уголь и ещё не видели ни одной прибыльной бумаги.

Дуня записала каждую выдачу на стене; утром Вера обещала перенести в книгу.

Тишин остановился посреди двора. В закрытом восточном флигеле звякнуло стекло. Мастер поднял голову.

— Там стол, — сказал он.

— Вы его видите? — спросила Вера.

— Слышу.

— Три дня, — напомнил Тишин и пошёл за Агафьей Петровной мыться.

На кухне было жарко, с открытой заслонкой, кипящим чайником и мокрыми рукавицами над плитой. Герасима принесли на стуле, несмотря на запрет доктора. Он держал три рубля в кулаке и требовал включить их в опись.

Я сел у стены. Вера положила на стол оставшиеся двести сорок рублей, счёт типографии, акт и завёрнутые пластины. Подробное распределение отложили до утра.

Поля принесла кашу. Не одну тарелку на троих — каждому свою, хотя моя стояла дальше, чем мог дотянуться правой рукой. Агафья молча переставила ближе.

Дед прошёл над потолком от кухни к восточному флигелю. Остановился там. Потом вернулся и один раз стукнул над тем местом, где Тишин оставил ящик.

— Это хорошо? — спросил Павел.

— Это проверка, — сказала Вера.

— И сколько она длится?

Я посмотрел на мастера. Он уснул, положив голову на жилет, ещё до каши. Семён дремал сидя, котелок не снял. У Веры распустилась коса, на рукаве осталась чёрная полоса от огня.

— Три дня, — сказал я.

За окнами рассвело. Тишин вдруг проснулся, развернул ближайшую пластину и соскоблил с изнанки пепельную мастику. Под ней проступили две строки: старое клеймо Белогорьевых и «СКО, партия 6/41».

В октябрьском счёте типографии значилось: «Материал предоставлен по партии 6/41 Северного кредитного общества».

Глава 6. Слуги или соратники

Двести сорок рублей лежали на кухонном столе и пахли типографской краской.

Между купюрами лежал счёт Рахили Моисеевны, рядом остывали завёрнутые пластины, от моих рукавов тянуло гарью, а Семён спал на лавке, уткнувшись обгорелой бородой в плечо. Деньги обычно пахнут местом, где их заработали. Эти достались нам в дыму, под треск чугуна и чужой крик.

Считать их предстояло Вере. Мои ладони были замотаны бязью так, будто я заранее готовился изображать привидение управляющего. Правая ещё сгибалась. Левая болела от ногтей до лопатки и на каждую попытку шевельнуть пальцами отвечала сразу в нескольких местах. После месяцев онемения это можно было считать улучшением. Доктор, вероятно, выбрал бы другое слово и выставил за него отдельный счёт.

За окнами рассвело, но утро в кухне не начиналось. Ночь просто истончилась и осталась сидеть с нами за столом. Тишин спал на сложенном жилете, убрав очки в кружку. Степан Григорьевич ходил в угольный подвал проверять недостачу, Поля чистила картофель мимо миски, а Дуня переносила со стены ночные расходы в книгу. Герасима успели вернуть в постель вместе с его тремя рублями и смятым докторским запретом.

Вера сидела напротив меня. Косу она заплела заново, но на виске осталась чёрная полоса. Перед ней лежали счётная доска, две книги и жестяная касса. В кассе звякнуло то, что ещё вчера составляло всё состояние Белогорьевых.

— Сорок семь рублей восемнадцать копеек, — сказала она.

— Было.

— Осталось. Агафья Петровна ничего из них не брала.

Экономка, не оборачиваясь от плиты, сказала:

— Потому что за уголь прислали двадцать рублей. У меня ещё была мелочь на соль.

— Откуда?

— Из кармана.

— Чьего?

— Моего. Не делайте такое лицо, Матвей Сергеевич. Там было сорок три копейки, род не спасён.

Вера записала сорок три копейки в долг дома перед Агафьей. Та обернулась и потребовала немедленно вычеркнуть. Вера не вычеркнула. Они смотрели друг на друга через кухню, пока Поля не уронила картофелину в золу.

— Дальше, — сказал я. — Аванс.

— Пятьдесят. Пять извозчику, двадцать на уголь и доставку. Осталось двадцать пять. Из них восемнадцать выдали людям. Семь в кассе.

— Окончательная плата?

— Двести пятьдесят. Десять Якову Маркеловичу. На столе двести сорок.

— Всего?

Вера подвинула костяшки на счётной доске. Остановилась, вернула одну, снова подвинула.

— Двести девяносто четыре рубля восемнадцать копеек.

Тишин, не поднимая головы с жилета, произнёс:

— Мои десять не надо каждый раз называть так, будто я их вынес.

— Вы их заработали, — сказала Вера.

— Тогда называйте с уважением.

— Десять рублей Якова Маркеловича, — исправила она.

— Теперь можно.

Он снова заснул или сделал вид. У Тишина это получалось одинаково убедительно.

Я попросил Дуню принести обязательство, подписанное во второй вечер. Она достала лист из книги жалованья. Бумага успела измяться на сгибах; наши подписи оставались целы. Вера развернула её рядом с деньгами.

— После прямых расходов треть заработка уходит на жалованье, — прочитала она. — Пять извозчику, десять мастеру. Остаётся двести восемьдесят пять. Треть — девяносто пять.

Тишин поднял палец, не открывая глаз:

— Мастер с уважением.

На кухне стало тише. Даже Степан Григорьевич не сразу нашёл новое обвинение продавцу угля.

— Восемнадцать уже выдали, — сказала Дуня. — По три.

— Это не вместо доли, а из неё, — ответил я. — Семёну за два дня и ночной выезд — двенадцать. Остальные шестьдесят пять — в погашение старого жалованья по прежнему соотношению долгов.

Семён открыл глаза и попробовал отказаться: у старых работников долг был за два месяца, у него — за два дня. Я напомнил, что еда, койка и жалованье были условием до начала работы, а не после появления лишних денег. Он взял двенадцать рублей только тогда, когда Вера отказалась записывать их новым долгом дома. Купюру сложил вчетверо, монеты убрал отдельно.

Остальные шестьдесят пять распределяли по книге. Я не вмешивался, пока Вера не предложила всем поровну.

— Мы обещали по размеру долга, — напомнил я.

Поля тут же предложила отдать часть Дуне. Именно поэтому размер выплаты определяла книга, а не доброта уставшего человека.

Вера пересчитала остатки: Агафье — шестнадцать, Герасиму — четырнадцать, Степану — одиннадцать, Дуне — девять, Павлу — восемь, Поле — семь. Вместе с ночными тремя получалось не богатство. Зато каждая выплата уменьшала написанную рядом сумму, а не обещание когда-нибудь вспомнить о людях.

Герасиму деньги отнесли вместе с книгой; старик заставил Веру показать остаток долга, пересчитал его неправильно и подписал правильное число прежней кляксой.

Агафья свои девятнадцать рублей брать не хотела: на кухне не было мяса, муки оставалось на четыре дня. Я отделил тридцать пять рублей на еду. По её расчёту этого хватало на десять дней — или на одиннадцать, если не объяснять Вере, из какой части животного варят студень. После этого экономка деньги взяла. Часть сразу отдала Дуне на хозяйство; Дуня записала и это.

После еды шли лекарства. Доктору оставались обещаны три рубля за первый осмотр, ещё пять Агафья потребовала на порошки, чистую бязь и мазь для Герасима. На мои руки она указала ложкой, однако отдельной суммы не назвала. Видимо, считала их частью текущего ущерба.