Управляющий последнего рода

— Старого центра, — поправил я. — Усадьбы, рынки, пожарные части, казармы. Места, где всегда есть очаг и люди.

— У нас почти нет людей.

— Поэтому белый камень им нужен раньше аукциона. Пока дом принадлежит Белогорьевым, вынести его законно нельзя. После продажи можно назвать ремонтом.

Вера подошла к модели. Мы принесли её второй ходкой: путь открылся, когда она взяла за руку Полю и провела к лестнице, но комнату дом показал только ей, мне и Семёну. Павел видел стену и очень обиделся. Каменца для описи не дождались — поверенный не вернулся с обещанными ответами. Это отсутствие я записал отдельно.

— Если камень вынут, что произойдёт? — спросила Вера.

— С домом — не знаю. С воротами, печами и лестницей уже происходит. С островом…

Я развернул лист Аркадия с адресами. На обороте была таблица нагрузок, написанная не цифрами, а условными знаками: трещины, кружки, стрелки. Часть понимал Семён, часть относилась к старому очаговому ремеслу. Возле дома Белогорьевых Аркадий поставил четыре жирных креста и приписал: «Западный узел держит линию после закрытия казарм».

— С островом станет хуже, — закончил я. — Насколько — нужен мастер по городским знакам. Не сапёр и не управляющий.

— Мастерская опечатана, — напомнил Семён.

— Значит, найдём мастера снаружи.

— За деньги?

— Желательно того, кто согласится сначала посмотреть на дыру в городе, потом на кассу.

Семён хмыкнул.

— Таких много. В долговой тюрьме.

Агафья Петровна поставила перед нами тарелку с кашей. Одна тарелка, три ложки. Демонстрация того, что пищу мы пропустили по собственной вине и отдельной посуды не заслужили.

— А Роман? — спросила Вера.

Вопрос весь день ждал места и нашёл его между холодной нитью и кашей.

— В споре Аркадий сказал, что Роман добрался до реестра Резанова, — ответил я. — Резанов не удивился. Значит, знал о поисках или о самом Романе больше вашего отца.

— И отец написал не верить ему.

— Если Роман был у Резанова три года, он мог вернуться не один. Мог подписать что-то, принять подарок, дать обещание, которого не умеет снять. Это пока предположения.

— Но вы уже приготовились подозревать его.

— Я приготовился проверять.

Она зачерпнула кашу, но есть не стала.

— Если он придёт к воротам, вы впустите?

— Спрошу дом.

— А если дом впустит?

— Спрошу Романа.

— И после ответа?

— Посмотрю, кто ответил.

Вера медленно положила ложку. Ей не нравилось, что правильного решения нельзя принять заранее и носить при себе, как ключ. Мне тоже. Поэтому я не пытался сделать вид, что оно есть.

Мы разбирали бумаги до восьми вечера. В кабинете становилось всё жарче, хотя котёл топили экономно. Дед дважды переставлял пустой футляр от часов на список адресов. Первый раз я решил, что задел локтем. Второй — что он намекает недостаточно тонко. На крышке футляра под косым светом проявились три бледных точки. Семён сказал, что это места крепления внутреннего знака. Значит, часы были не просто подарком и даже не только связью по долгу. В них что-то закрепили.

Чёрная тетрадь оказалась дневником осмотров. Аркадий записывал дома, перешедшие Северному обществу, и состояние их соседей. После каждой передачи один заложенный дом чудесным образом получал новый фасад, сухую кладку и исправный очаг. В двух-трёх кварталах рядом начинались пожары, осыпалась штукатурка, люди жаловались на чужие голоса. Закономерность была ясна даже без Дара. Доказательством тетрадь пока не являлась: наблюдения одного покойника, сделанные без официального поручения.

Зато среди писем нашлось кое-что с чужой подписью.

Конверт был помят моим падением. На лицевой стороне: «Полковнику Белогорьеву. Лично. Срочно». Обратный адрес — типография Рахили Моисеевны Гольд, Университетская набережная, двор за табачной лавкой. Письмо датировалось четырьмя днями до смерти Аркадия.

Внутри лежали два листа. На первом владелица типографии сообщала, что ночной печатный станок трижды останавливался без причины, буквы в наборных кассах менялись местами, а рабочие слышали из сушильной комнаты голоса тех, кто в эту смену не приходил. Городской мастер осмотрел обычные знаки, признал их исправными и запросил сто рублей за повторный визит.

На втором был заказ. Триста рублей за обследование, остановку опасного контура и право типографии напечатать объявление с именем исполнителя. Пятьдесят — сразу после прибытия, остальное после безопасного ночного тиража. Предложение оставалось открытым до восьми вечера сегодняшнего дня. Внизу Рахиль Моисеевна своей рукой приписала: «После восьми запускаю станок. Газета должна выйти утром, даже если буквы будут кусаться».

Я посмотрел на часы в кабинете.

Большая стрелка стояла на одиннадцати, малая почти дошла до восьми.

— Когда вы нашли конверт? — спросил я.

Павел, сортировавший у двери пустые папки, поднял голову.

— Только что. Он под ящиком застрял. Я думал, это старое.

— Пальто, — сказал я.

Агафья Петровна возникла в дверях.

— Нет.

— Там пятьдесят рублей аванса.

— Тогда шарф.

Семён уже собирал инструменты. Вера взяла заказ и направилась к выходу.

— Вы остаетесь, — сказал я.

Она не остановилась.

— Это мой дом, моя подпись и мой первый заказ. Можете один раз переспросить.

В кармане у меня лежала записка её отца: не верить сыну, если тот вернётся. На столе остался след того, как князь Резанов вытягивал жизнь из чужих домов, но до доказательства ему ещё предстояло дожить. За окном мокрый вечер накрыл остров, извозчиков после дождя осталось мало, а типография находилась достаточно далеко, чтобы пятнадцать минут превратились в издевательство.

— Семён, ворота, — сказал я.

— Уже.

— Павел, беги за извозчиком. Предложи заплатить после возвращения.

— А если не согласится?

— Скажи, везём наследницу Белогорьевых спасать утреннюю газету. Газетчики любят глупости, особенно правдивые.

Павел выскочил во двор. Вера на ходу подписала заказ, прижав лист к стене. Чернила расплылись на последней букве, но имя читалось.

До восьми оставалось одиннадцать минут.

Глава 5. Деньги пахнут гарью

Павел вернулся без извозчика, зато с велосипедом, который явно принадлежал не ему.

До восьми оставалось девять минут. Вера уже стояла у ворот, прижимая подписанный заказ к груди, чтобы дождь не размыл чернила окончательно. Пальто она надела поверх домашнего платья, застегнула не на те пуговицы и не заметила. Мне Агафья Петровна всё-таки сунула шарф, но пальто не отдала: левый рукав пришлось бы натягивать вдвоём, а времени у нас не имелось даже на одного.

Семён выбежал следом с ящиком. Котелок держался у него на затылке, разбитая губа снова кровила. Он молча забрал у Павла велосипед, прежде чем я успел выяснить, удержу ли руль одной рукой. За поворотом загрохотали колёса, и во двор влетела пролётка. Извозчик был мокрый, злой и уже кричал Павлу, что остановился только забрать велосипед младшего брата.

Вера распахнула калитку.

— Пять рублей, если будем у типографии до восьми.

Извозчик посмотрел на её платье под распахнутым пальто, на дом с выбитым косяком и судебными бирками у парадной двери.

— Два сейчас, три после, — сказал извозчик.

— После восьми — ничего, — ответил я.

— Велосипед верну у типографии, — добавил Семён.

Извозчик посмотрел на него, но Вера уже полезла в пролётку.

Он сплюнул в дождь.

— Садитесь, черти хозяйственные.

Мы с Верой полезли в пролётку. Семён поставил ящик на подножку, но сам не сел.

— На Двенадцатой линии живёт Тишин, — сказал он. — Яков Маркелович. Старые городские знаки, стекло, металл. Если ещё живёт. Если не выселили.

— Ты его знаешь?

— Он в госпитале нам три оконных оберега делал. Два до сих пор стоят, третий украли вместе с рамой. Характер скверный.

— Значит, специалист.

— Значит, за пять рублей посмотрит, за десять оскорбит заказчика письменно.

Я достал из кармана заказ. Бумагу держала Вера, поэтому достал только пустой воздух.

— Пять рублей за осмотр. Обещай койку и еду на три дня. Больше — после разговора со мной.

— У нас есть пять рублей?

— Будут, если доедем.

Извозчик дёрнул вожжи. Семён успел отскочить, пролётка качнулась, и левым плечом я ударился о борт. Рука не заболела. Это тревожило сильнее боли.

— А если Тишин откажется? — крикнула Вера.

Семён уже вытаскивал у Павла велосипед.

— Тогда привезу его посмотреть, как мы всё испортили!

Лошадь взяла с места так, словно тоже рассчитывала на рубли.

На Большом проспекте перед нами встал трамвай: провод над крышей трещал синим, кондуктор ругался с ломовым, ломовой — с городовым. Извозчик рванул в переулок, там разгружали бочки. Мы обошли их по тротуару, задели колесом каменную тумбу и вылетели обратно к набережной возле линии, которую я в темноте не разобрал.

Вера сидела на краю, одной рукой держалась за железную скобу, другой — за заказ. Волосы выбились из косы и били её по щеке. Она не жаловалась, только раз за разом смотрела на маленькие часы извозчика, привязанные к фонарю сыромятным ремешком. Часы спешили или отставали; стрелка дёргалась при каждом ухабе.

— По этим уже восемь, — сказала Вера. — По нашим ещё две минуты.

Впереди показалась табачная лавка. За ней был нужный двор, но въезд перегородила телега с рулонами бумаги. Двое рабочих тянули рулон под навес и кричали третьему, чтобы тот не отпускал. Третий отпустил.

— Стойте! — Вера ударила ладонью по борту.

Извозчик и не думал останавливаться. Она спрыгнула на ходу.

Я схватил её за край пальто правой рукой, ткань выскользнула. Вера приземлилась неудачно, ткнулась коленом в мокрую мостовую, но сразу встала. Заказ остался у неё. Она проскочила между телегой и стеной, задела плечом рабочего и исчезла под аркой.

Извозчик остановил сам: там не проехала бы и тележка. Я выбрался медленнее, чем хотелось. Левая нога после лестницы не сгибалась как следует, шарф зацепился за латунный крюк, и несколько секунд я освобождал шею, пока Вера спасала контракт без участия управляющего.

Во дворе типографии было светло, будто день забыли погасить. Электрические лампы горели под навесами, из окон первого этажа лился жёлтый свет, пар из трубы прибивало дождём к крыше. Пахло мокрой бумагой, угольным дымом, маслом и горячей краской. Главная дверь оказалась заперта. Возле неё Вера спорила с маленьким человеком за стеклом. Тот показывал на часы. Она — на подпись. Оба кричали, но дверь и машина внутри съедали слова.

На втором этаже ударили часы. Восемь раз. Не торжественно — один удар дребезжал, другой запоздал, между шестым и седьмым что-то уронили.

Вера сунула лист в щель под дверью за миг до последнего удара.

Человек за стеклом посмотрел вниз. Потом отпер.

— Принято, — сказала Вера и только теперь прислонилась плечом к косяку.

— Вы кто? — спросил человек.

— Вера Белогорьева. Я подписала заказ.

Человек оказался женщиной. Ростом она едва доставала Вере до виска, носила мужской жилет поверх тёмной блузы и карандаш за каждым ухом. Седые волосы были собраны на затылке так туго, что брови будто всё время задавали вопрос. Она подняла с пола заказ, посмотрела на подпись, на расплывшуюся последнюю букву, затем на часы.

— Последний бой уже начался.

— Лист был внутри.

— Подпись снаружи.

— Вы её прочитали.

Женщина прищурилась. Вера дрожала от холода, на колене расползалось мокрое пятно, но взгляд не отвела.

— Рахиль Моисеевна Гольд, — представилась хозяйка. — Если вы так же чините, как заключаете договоры, я приготовлю ведро.

— Готовьте два, — сказал я, входя. — Где огонь?

Она оглядела мой шарф, неподвижную руку и грязь на брюках.

— Пока нигде. В этом и неприятность. Кто вы?

— Матвей Корнев, управляющий дома Белогорьевых.

— Дом Белогорьевых прислал мне наследницу и раненого управляющего?

— Остальные будут.

— Сколько?

— Один сапёр и мастер.

— Какой мастер?

— Если Семён нашёл нужного, скоро узнаем.

Рахиль Моисеевна пропустила нас внутрь. Сразу за дверью стояла конторка. На ней лежали пятьдесят рублей десятками, прижатые чугунной литерой «Ж». Хозяйка пересчитала их вслух и придвинула Вере.

— Аванс после прибытия. Вы прибыли. Если выяснится, что приехали смотреть, как мы горим, вернёте.

Вера взяла деньги и повернулась ко мне.

— В кассу, — сказал я.

— Касса у нас дома.

— Пока вы касса.

Она убрала купюры во внутренний карман пальто и застегнула его на единственную правильную пуговицу.

Извозчик ждал во дворе остаток платы. Вера расплатилась, а Рахиль Моисеевна назвала ему ночной угольный склад у гавани. Ещё двадцать рублей и записку Агафье Петровне он повёз обратно: купить сколько дадут без кредита.

Типография занимала первый этаж и полуподвал старого доходного дома. За конторой начиналась наборная: длинные кассы с литерами, лампы под зелёными абажурами, люди в фартуках. Ещё дальше вхолостую ходила плоская печатная машина. Вал намазывал форму чёрной краской, прижим поднимался и опускался с тяжёлым вздохом.

— Ночную газету надо печатать с половины девятого, — сказала Рахиль Моисеевна. — Двенадцать тысяч листов. К четырём должны уйти первые пачки.

— Если не печатать?

— Завтра читатели узнают новости послезавтра. Это неприлично.

— Что горело раньше?

— Ничего. В сушильной комнате три раза пахло дымом, бумага оставалась холодной. Дважды из печной трубы летели искры при погашенной топке. Во вторник наборщик услышал, как жена зовёт его из подвала. Жена была в Пскове и, по его словам, всё равно не стала бы звать таким голосом.

— Каким?

— Ласковым. Ещё в трёх кассах менялись местами буквы.

— Сами?

— Наборщики отказываются признаваться.

Вера уже шла вдоль стены, не касаясь её. У дверей сушильной она остановилась.

— Здесь кто-то прячется от жара.

— Печь? — спросил я.

— Не печь. Тот, кто живёт возле неё. Он маленький. Или стал маленьким.

Рахиль Моисеевна посмотрела на Веру без усмешки.

— Вы слышите дом?

— Иногда он позволяет.

— Тогда объясните ему, что мы не враги, — сказала Рахиль Моисеевна. — И показывайте, где смотреть.

Первую защитную пластину мы нашли над дверью из наборной в машинный зал. Латунь, почерневшая от копоти; четыре винта; на лицевой стороне старое клеймо мастерской Белогорьевых — две сходящиеся ветви под белой точкой. Клеймо я видел на дверном знаке во флигеле. Здесь ветви были вырезаны глубже и чуть кривее.

Я не открывал Дар. Приложил костяшки к стене рядом. От машины шла обычная дрожь, от трубы — тепло. Пластина была холодной.

— Когда ставили?

— В октябре. Старые знаки начали сыпаться. Северное общество проводило проверку домов на острове и предложило замену в рассрочку.

— Вы должны Северному обществу?

— Уже нет. Заплатила в январе. Подрядчик указан в счёте. Потом другой городской мастер осматривал дважды и сказал, что всё исправно.

На пластине было пять пазов. В четырёх сидели тонкие вставки: медь, стекло, железо и что-то серое, похожее на прессованный пепел. Пятый паз пустовал. Я мог проверить его Даром Меры, но сегодня уже дважды за это платил.

— Нужна отвёртка, — сказал я.

Рабочий у маховика, Наум, принёс нож и сообщил, что отвёртку унесли чинить вместе с дверью.

Я поддел край пластины ножом. Латунь не шевельнулась, зато пустой паз отозвался слабым запахом гари. Не горячим металлом — старым пеплом из печи, которую растопили чужими письмами.

Вера приложила пальцы к стене и тут же отняла.

— Он боится не огня. Боится, что его заставят держать.

— Что держать?

— Всё. Жар, шум, людей. Он не умеет.

— Здесь четыре таких пластины, — сказала Рахиль Моисеевна. — В сушильной, у трубы, над воротами и в бумажном складе.

— Покажите склад.

— Сначала машину. Если через двадцать минут не запущу, ночь станет убыточной.

— Если запустите неправильно, убыточным станет дом.

— Дом застрахован.

— Люди?

Она помолчала. Совсем недолго, но впервые перестала считать время.

— Люди работают у меня давно, — сказала она. — Поэтому у вас девятнадцать минут.

***

Семён явился с Тишиным через двенадцать минут.

Они вошли не через контору, а со двора, потому что Тишин увидел трубу и потребовал сначала показать ему, «какая сволочь так вывела тягу». Он был маленьким, сухим, в пальто на два размера больше и с круглым футляром очков, привязанным к пуговице шнурком. Очки сидели на носу. Футляр, видимо, обеспечивал дисциплину. Обожжённые пальцы торчали из перчаток, у которых были аккуратно срезаны концы.

— Корнев? — спросил он, найдя меня в машинном зале.

— Да.

— Пять рублей.

— После осмотра.

— Я уже осмотрел трубу.

— Тогда один рубль.

Тишин посмотрел на Семёна.

— Он всегда торгуется с человеком, которого сам позвал?

— Когда деньги появляются через стену, — ответил тот.

— Через дверь, — поправила Вера. — И они у меня.

Тишин повернулся к ней, заметил отцовскую булавку и неожиданно снял шапку. Не поклонился. Пальцами провёл по краю, будто проверял шов.

— Ваша мастерская закрылась семь лет назад.

— Опечатана три месяца назад, — ответила Вера.

— Работать перестала раньше. Где знак?

Я показал пластину. Тишин не подошёл. Снял очки, протёр их краем шарфа, снова надел и сказал:

— Подделка.

— Вы смотрели с трёх шагов.

— С четырёх. Белогорьевы не ставили ветви концами внутрь.

На клейме ветви действительно загибались к белой точке. На знаке во флигеле они раскрывались наружу. Я запомнил не смысл, только форму.

— Ветви можно перепутать, — сказала Вера.

— Можно. Один раз, учеником. На четырёх пластинах это называется заказом.

Тишин подошёл, потянул носом воздух, приложил к латуни ноготь.

— И свинец плохой. Типографский.

Рахиль Моисеевна скрестила руки.

— У меня кругом типографский свинец.

— Потому здесь и отливали либо хотели, чтобы так подумали.

— Что пластина делает?

— Пока не знаю.

— Четыре шага назад вы знали всё.

— Я знал, что это подделка. Для остального её надо снять.

Наум нашёл сломанную отвёртку, Семён — клещи, а Тишин вынул из жилета собственный инструмент. В карманах у него звякнули напильники, стекло и маленький молоточек.

Первый винт вышел легко. Второй был прихвачен изнутри оловом. Когда Тишин начал прогревать его спиртовкой, пластина дрогнула. В сушильной комнате что-то быстро пробежало по полу. Не шаги. Царапанье десятков сухих когтей.

Вера повернулась к двери.

— Там уже не один.

Я велел Науму остановить подачу пара и вывести из машинного зала тех, кто не нужен у котла. Рахиль Моисеевна возразила: без пара давление упадёт, повторный разогрев займёт сорок минут. Я спросил, сколько времени займёт похоронить наборщиков. Она сама пошла к машинисту.

Тишин снял пластину и положил лицом вниз на стол. С изнанки шли пять дорожек. Четыре сходились в центре, пятая уходила к крепёжному винту и через него — в стену. Он провёл мелом по дорожкам. Мел почернел.

— Развёрнута, — сказал Тишин. — Должна выпускать лишнее наружу и гасить по слоям. Эта собирает. Пустой паз оставлен под живой носитель.

— Духа? — спросила Вера.

— Любого очагового зверька, привыкшего к месту. Его загоняют внутрь, он тащит за собой жар. Пластина держит, пока может. Потом лопается.

— Куда идёт жар после?

— Куда слабее стена.

Я посмотрел на перегородку между машинным залом и соседним подъездом. За ней тянулась узкая лестница жилой части дома. На площадке сохло детское бельё; мы видели его из двора.

— Здесь не одна пластина, — сказал Семён. Он вернулся от трубы, неся клочок чёрной пакли. — В дымоходе заслонка с тем же клеймом. Открывается внутрь трубы, закрывается поперёк. Если её поведёт, дым пойдёт в сушильную.

— Четыре пластины и заслонка, — сказал Тишин. — Контур. Плохо сделанный, но не дешёвый.

— Как остановить?

— Не запускать машину, снять всё, изготовить заново. Три дня, если есть металл. Неделя, если нет.

Рахиль Моисеевна вернулась.

— Машину запустят через десять минут.

Тишин посмотрел на неё поверх очков.

— Вы глухая?

— У меня двенадцать тысяч листов и семьдесят четыре человека, которые получают деньги после выпуска. Если остановлюсь сегодня, завтра кредитор назовёт здание опасным. Через неделю здесь будет склад Северного общества. Я не глухая, Яков Маркелович. Я считаю.

В машинном зале стало тихо, хотя привод ещё постукивал на холостом ходу. Тишин медленно убрал отвёртку.

— Я посылала к вам утром, — добавила она. — Посыльный предложил три рубля вместо семи.

— Четыре украл, — сказал Тишин и снова посмотрел на пластину. Взгляд был не придирчивый, а тяжёлый; такую ошибку он где-то уже видел.

— Временный контур? — спросил я.

— Возможен.

— Сколько времени?

— Если ваши люди умеют выполнять — час.

— У нас десять минут.

— Тогда получится плохо.

— Насколько плохо?

— Нужен мягкий металл, медная линейка, четыре железные рамы, негорючая краска, соль и кто-нибудь, кто сумеет уговорить местного духа не лезть туда, где жарко.

Вера уже снимала пальто.

— Последнее будет.

Тишин посмотрел на неё, потом ткнул обожжённым пальцем в наборную.

— Литеры. Самые тяжёлые, не мельче цицеро. Латунные линейки из касс. Четыре чугунные рамы от форм. Краску замешаем на золе. Соль…

Рахиль Моисеевна велела принести два фунта соли и записать их на производство.

Люди начали двигаться не сразу. Один наборщик принёс не те рамы, второй высыпал литеры на пол, Наум полез под привод, и Семён вытащил его за пояс раньше, чем машина прихватила фартук. Вера ушла в сушильную одна. Я заметил это через несколько секунд — достаточно поздно, чтобы вспомнить второе правило.

— Вера Аркадьевна!

Из сушильной донеслось:

— Я переспросила бы, но вас не было!

Я пошёл за ней. За спиной Тишин ругался на людей, рамы и металл.

В сушильной стояли деревянные стеллажи с отпечатанными листами пробного выпуска. Бумага была сухая и холодная, а между полками ползали красные точки. Сначала я принял их за искры. Одна остановилась у моего сапога, поднялась на двух тонких лапках и раскрыла рот, полный белого жара. Тело у неё состояло из копоти, хвост оставлял на полу линию, как обугленная верёвка. Из-под нижней полки выглянули ещё три.

Вера сидела на корточках возле печной дверцы. Ладони держала перед собой, но не касалась металла.

— Он там, — сказала она. — Его загнали внутрь. Эти от него отрываются.

— Можете вывести?

— Он не верит. Люди каждый вечер топят, утром гасят. Для него мы всё время обещаем тепло и отнимаем.

Красная тварь у сапога прыгнула. Я сбил её свёрнутым листом, бумага вспыхнула в руке, пришлось бросить и затоптать.

— Что нужно?

— Чтобы вы не стояли над головой.

Это был разумный ответ, поданный неподходящим тоном. Я отступил к двери. Вера сняла отцовскую булавку и положила перед печью. Металл сразу покрылся влагой.

— Я не буду тебя держать, — сказала она не печи и не красным точкам. — Когда откроют путь, уходи в золу. Там не закроют. Я останусь, пока не выйдешь.

Изнутри кто-то поскрёб.

— Вера…

— Не сейчас.

Её голос сорвался на последнем слове. Она сердито вытерла нос запястьем и придвинулась ближе к дверце.

Я вышел, хотя оставлять её там не хотелось.

В машинном зале временный контур уже лежал на полу неровным прямоугольником. Четыре печатные рамы соединили латунными линейками; по углам Тишин раскладывал тяжёлые литеры.

— Где замыкать? — спросил я.

— Вокруг машины. Открытый край к сушильной. Дух выйдет через золу, жар уйдёт в металл и печатную форму. Если рамы не треснут.

— А если треснут?

— Узнаем сразу. Помогите.

Я вместе с Семёном потащил последнюю раму. Весила она пуда два. Правой рукой я удерживал край, левую положил сверху, чтобы не болталась. Пальцы съехали в зазор, и только Семён успел остановиться.

— Руку убери, — сказал он.

— Держу.

Он отпустил свою сторону. Рама ударилась ребром о пол. Тишин заорал. Я тоже, но позже.

— Я не соглашался отрезать тебе пальцы ради срочной газеты.

Пришлось отойти. Наборщики подняли раму втроём.

Тишин замешал в жестяной банке типографскую чернь, соль, золу и медную стружку, затем провёл кистью вдоль рам, оставляя разрывы у каждого угла.

— Почему не замыкаете?

— Потому что внутри ещё люди.

— Все выйдут.

— Тогда останется машина. Если запереть жар без нагрузки, рамы лопнут.

Вал начал двигаться.

Рахиль Моисеевна стояла у пульта, положив руку на рычаг.