Воронка. Спаси меня

– Я принесу горячий чай, смородиновое варенье и баранки. Я мигом, моя хорошая...

Дрожь постепенно уходит, разбавляясь теплом чая и поддержки. Сегодня – в который раз! – воспоминаниям не удалось выбить меня из колеи, а значит, я становлюсь сильнее.

Глава 18

– На улице дождь со снегом в перемешку, тучи заслонили все небо. Только вы можете так улыбаться в такой день, капитан Гордеев, – замечает Левушка, отряхивая свою куртку. – Ужас, а не погода. Есть горячий чай?

– Наглеешь, Левушка? Минутку, сделаю.

– А хотите угадаю, почему вы лыбитесь?

Леву я как хорошего человека для себя открыл недавно. Но не знал, конечно, что у него настолько размыты представления о личных границах. Дать бы ему щелбана хорошего за вот это «лыбитесь». Ладно, накажу рублем. Хитро предлагаю:

– Добро, угадай, чего я лыблюсь, – произношу с нажимом на последнее слово, надеясь, что сам догадается, что переборщил с панибратством. – С одного раза. Не угадаешь – в обед, чтобы передо мной лежала «Охотничья» из пиццерии напротив. Угадаешь – пиццу беру я. Ты же по «Пепперони» у нас?

– Легко! Сегодня опять идете в больницу к своей Анечке, да? И цветы, небось на прошлой неделе купили на восьмое марта, правда? И да, мне, пожалуйста, «Пепперони», – самодовольно заявляет лейтенант Крюков.

Ох, разозлиться бы на Левушку, да не получается.

– Цветы купил, конечно, а вот ты за пиццой побежишь. Смотри, вот она – настоящая причина. Показываю то, что больше никому не покажу. Протягиваю Леве паспорт – новый. Анечкин. Точнее, уже Викин. Здесь другое все – не только имя, фамилия и отчество, но и дата рождения, место регистрации.

Лицо лейтенанта Крюкова вмиг становится серьезным. Отдает честь:

– Благодарю за оказанное доверие, капитан Гордеев. Информация останется между нами. А за пиццой, разумеется, сгоняю.

– Я верю тебе и в тебя, лейтенант Крюков. Скажи Левушка, а ты ж из города С.? Как смотришь на то, чтобы поработать там, скажем, ближайшие несколько месяцев?

Лейтенант недоумевающе смотрит на меня. А я думаю о том, не слишком ли нагло прозвучала моя просьба. Наконец, Крюков выдает:

– Скажите честно, вы в сговоре с моими родителями?

– Не, я из своих корыстных побуждений. А что с родителями? Подыскали, наконец, достойную невесту и просят тебя прибыть на смотрины?

– Тьфу-тьфу, пока мамина энергия направлена в другое русло. У них же частный дом в пригороде. Зовут крышу перекрыть. А куда мне с таким графиком? Сто раз предлагал оплатить услугу проверенной компании. Но, вы не знаете мою маму, Илья Марсельевич… Там такая хватка…

Ну Слава Богу, Леве я доверяю почти как себе просто потому, что как себе – нельзя доверять никому, мало того – даже себе не всегда стоит доверять. Все, что касается Анечки, точнее, пора привыкать называть ее Викой, – требует особой осторожности, и я собираюсь взять это дело под свой контроль.

– Илья Марсельевич, а что, эта Аня классная оказалась, да? Вы прямо переменились?

Этот малой точно заслуживает люлей, абсолютная беспардонность, что я говорил о личныз границах? Нет в картина мира Левушки такого понятия. А Анечка …тьфу, Вика, да, нежная, податливая, но в то же время сильная. Одно то, что она хочет не только сбежать от всего, что было, а хочет добиться наказания преступников многого стоит. Я сам отвезу ее в С. и побуду неделю, пока она не адаптируется, а потом, как говорится, «будем посмотреть». Да и развалится дело без контроля. Начальство дало делу о «Воронке» ход только из-за моей настойчивости, но даже не намеком, а прямо было сказано: «не надо усердствовать».

В последние дни мы сравнительно много говорили с Ан… с Викой о том, что с ней случилось. И это большое, нет, просто огромное везение, что сейчас с ней все в порядке – как в физическом, так и ментальном порядке. У меня есть небольшой опыт ведения подобных дел, правда, то было в молодости и я всего лишь помогал настоящему следаку. На что способны эти твари, чтобы жить, паразитируя, обогащаясь за чужой счет – я примерно представляю. Это очень, очень грязные методы без малейшего намека на честь и совесть.

«Воронка» будто бы исчезла из нашего города, но ее последователи-прихвостни, уверена, в засаде и следят за начатым делом. Страх за Анюту-Вику смешивается с пониманием необходимости вывести на чистую воду всю банду. Завтра мою смелую девочку выписывают, а послезавтра я предложил ей вместе, и не только вместе, но и с Муратом полазить по зданию, где совсем недавно жила, точнее пропадала Анюта.

– Не боишься? – уточнил я у нее.

– Очень, – Вика отвечает честно. – Но я буду очень надеяться на Мурата, – с нервным смешком добавляет она.

– Мурат – старая ищейка и верный друг, навыков эта собака не растеряла. Я уверен, – успокаиваю ее.

– Я верю, – тихо добавляет Вика. – Если вы не засадите их за решетку, мне будет страшно всю оставшуюся жизнь, а не только завтра.

Я тогда тихо сжал ладонь Вики. Такая маленькая, такая доверчивая и смелая. Почему-то на мгновение показалось, что защитить ее – это и есть смысл моей жизни.

Глава 19.

Вика (ранее Аня)

Иногда все, что нужно – это крепкие ладони, в которых ты уверена. Когда твердо знаешь – что бы ни случилось в следующую секунду, эти ладони не выпустят твою руку. Я не слишком смелый человек, хотя Гордеев и считает по-другому, поэтому держусь за его руку. Иногда приходит понимание, что сжимаю до боли, надо чуточку расслабиться. Но... это ненадолго.

– И я, и Мурат всегда на страже – расслабься, – улыбается капитан Гордеев. Меня же пробивает нервная дрожь. Даже искусственную улыбку не могу изобразить.

– Да, это здесь. Здесь была “Воронка”, – шепчу я, когда кованые ворота открываются, и мы заходим в спрятанное во дворах здание – не совсем приметное, не совсем чистое и точно совсем не уютное.

Первый этаж особых эмоций не вызывает. Здесь я только знакомилась с администрацией, здесь был зал для медитаций, какие-то кабинеты, куда я даже не входила. Здесь все было степенно, с умеренной роскошью и даже какой-то философией. “Вот здесь стоял стеклянный стенд с брошюрами и книжками”, – указываю на пространство между двумя большими окнами. Окна, как и во всем здании – с коваными решетками. Илья Гордеев, Мурат и я неторопливо передвигаемся по коридору. Они дают мне время собраться силами и подняться на второй этаж. Они знают – там другие воспоминания, там – тяжелее, больнее. Я тоже это знаю.

Терпение капитана полиции безгранично. Невероятный контраст с прошлым опытом, когда этот... Сайгаков практически сдал меня моим мучителям. Нервный, болезненный опыт, когда мне даже собраться с мыслями не давали, когда я даже не поняла, как быстро очутилась в одном авто с теми, на кого хотела написать заявление...

Что пора на второй этаж первым сообщает Мурат. Его громкий лай эхом раздается по зданию. Лает и вопросительно смотрит на нас, а затем ведет к лестнице. Мурат даже забавен. Это немного расслабляет. Правда, совсем немного. На ватных ногах поднимаюсь по лестнице. Самые страшные события происходили здесь.

Еще страшнее оттого, что второй этаж остался почти прежним. На первом – небольшой фитнесс-зал только для женщин, на первом вместе хотя бы с такими изменениями чувствуется дыхание жизни.

Второй этаж – практически не изменился. Исчезли документы, некоторая техника, пара диванчиков, что стояли в коридоре. Но все остальное отчетливо напоминало мне мое недавнее прошлое, мои безрассудные поступки. Из-за них я чуть не умерла. Они же и спасли мне жизнь.

... Я ведь до последнего верила Степану. Делилась с мыслями о том, как можно навсегда отречься от “Воронки”. Он делал вид, что слушает меня. Размышляла, что нужно этим мошенникам от нас. Наши ресурсы, возможно, мы как рабочая сила. Степан не соглашался, но и не отрицал. Тогда мне казалось, что мои слова заставляют его задумываться, а оказалось – хотел проверить, как далеко я могу зайти.

С каждым разом мысли становились более дерзкими, более смелыми и, выйдя за ворота якобы для раздачи книг, я попыталась сбежать. Только Степан знал о моем плане. А ему я доверяла. Радовалась, что все прошло так успешно, такк легко. Свобода пьянила. От избытка адреналина подкашивались ноги. Я поеду к Лиле! Я виновата перед ней – прекратила всякое общение. Все объясню! Она всегда понимала. И сейчас поймёт. Я не думала о другом варианте развития событий. Это было слишком опасно, слишком страшно. Только надежда давала силы двигаться вперёд.

В квартире Лили горел свет. Нас разделяло три этажа. Невозможно передать словами, с каким восторгом билось моё сердце. Будущее было еще очень туманно, слишком многого из прошлого я была лишена – документов, квартиры. Но мир был открыт! Он не запирал меня в тесной комнатушке, выпуская только для промывания мозгов и медитации. В конце концов, восстановление документов должно занять не так уж много времени. Я была уже одной ногой в будущем, когда меня почти нежно схватили двое мужчин в капюшоне. Один, более тощий, почти нежно прошептал:

– Какая шустрая девочка. Но глупая. Тесно стало в своей комнате? Улизнуть решила? А может, и сдать всех нас захотела?

Отчетливо помню ощущение, как во рту появился железный привкус страха. Надо было не к Лиле бежать, а в полицию – я ругала себя на чем свет стоит. Надежда остаться живой таяла – ничего хорошего голос этого головореза не предвещал.

Была уверена, что меня убьют, что мы едем в ближайший лесопарк. Тщательно прислушивалась к разговору этих двоих.

– А что не в утиль-то? Нет человека – нет проблем?

– Нельзя. Работа с документами по ее квартире только-только заканчивается. Мусора найдут труп – сразу свяжут дело с квартирой. Сейчас на черных риэлторов охота будь здоров ведётся.

– Так у Учителя ж везде свои люди?

– Везде. Но перестраховка - залог нашего общего процветания. Да и дай ты девчонке пожить, может, ей ещё и развлечься хочется. А может, и нас развлечет. Да, красивая?

Тошнит от этих воспоминаний. Зато я точно поняла, что хочу жить, очень хочу. Не развлекать кого-то, не плакать о муже, который ушел к другой женщине, не страдать о потерянном проекте, не прятаться за фальшивыми учениями о высоких и низких вибрациях, а жить так, чтобы это доставляло мне радость, чтобы рядом бегали дети, а потом и внуки. Как жаль, что жажда жизни охватило тогда, когда меня везут туда, откуда и так было сложно выбраться, а теперь я буду под особым наблюдением.

Глава 20.

Я никогда не говорила об этих воспоминаниях вслух, да и вот так ярко, целостно они и не вставали перед глазами. Даже во время многочисленных беседах с психологом старалась ограничиваться общими фразами: “они надавили”, “они угрожали расправой”, “я очень испугалась”. За каждой такой фразой скрывалась большее, намного большее.

...Она надавили...

Эту фразу сказать легко. Что такое “надавили”? Повысили голос? Что-то потребовали?

Нет, охранники и Учитель давили иначе. Прямо передо мной листали телефон с фотографиями бабы Симы, Лилии, сестры, даже Славы. На каждого – собрана информация, ФИО, место проживания, работы. Хочу ли я, чтобы с ними случилось какое-либо несчастье? Вот о чём спрашивали меня в “Воронке”. Стоят ли их жизни и благополучие того, чтобы убегать из “Воронки”, погружаться в эти проклятые низкие вибрации? Вот на эти вопросы они требовали ответы, предоставляя выбор без выбора.

...Они угрожали расправой...

Сложно, но я смогла произнести эту фразу, хотя жуткий кошмар, котоый она скрывала остался со мной. Я не смогла рассказать, как это было жутко. Они показывали фотографию и даже отрывок видео. Там была девушка. Такая же как я. Сначала попала в лапы к этим мошенникам и душегубам, а потом попыталась сбежать. А дальше... А когда вспоминаешь это дальше появляется ком в горле. Он не дает произнести ни слова, не дает пролиться слезам, он давит, душит. А перед глазами стоит фото девушки с разитыми губами, синяками в пол-лица. Ужас распирает, когда показывают видео с ней же, где лицо уже чисто, где она в крошечной комнате, где все пространство занимает двуспальная кровать. На ней дешёвый пеньюар, который едва ли что-то прикрывает, и огромный толстый мужик, старше ее в два раза самодовольно тянет лапы.

...Я очень испугалась...

Мягко, очень мягко сказано. Я ощущала себя уже уничтоженной, уже убитой. Мое будущее – это настоящее той девушки? Нет, не хочу, это не будущее, это кошмар, из которого хочется вынырнуть. Это страх, когда на голове шевелятся волосы, когда боишься тишины, но и каждый звук отзывается дрожью в теле. Когда замираешь, потому что бежать – некуда, а нападать – бессмысленно.

Вот что я вспоминала, бродя по второму этажу. Не только вспоминала. Сегодня я, наконец, нашла силы проговорить это вслух. Без протокола. Без слез. Только Гордееву. Впервые он обнял меня, дав прижаться к своей груди. Я не плакала, но мне стало спокойнее. Спокойнее, чем за все эти месяцы. Его рубашка, его тело пахло мужественностью, легкий шлейф древесных ароматов в сочетании с бергамотом будто бы согревали, обещали опору и устойчивость. И дело было не только в парфюме. То ли в том, как он особенно обнимал, прикрывая большими ладонями мою спину, то ли в спокойном дыхании, ритм которого и меня постепенно успокаивал. То ли в молчании, что было знаком: Илья Марселевич не собирался давить, расспрашивать, он просто был готов взять от меня то, что я готова дать и использовать это для моей защиты. Как-то так я всё это воспринимала.

И только потом, когда мы ели сосиски в тесте и пили чай в забегаловке напротив, капитан Гордеев заметил:

– А ведь за сегодня ты сделала не так уж мало, Вика. Представь, мы сейчас по твоим словам можем составить фоторобот той девушки. Также мы знаем, что эти уроды хранили инфомацию на цифровых носителях. Я отвезу тебя к себе, а сам ещё приеду снова и обыщу каждый шкафчик, каждый уголок.

Мне не хотелось расставаться с Гордеевым. Кажется, если он уйдет, и иллюзия защищённости в который раз рассыпется на куски, развеется на ветру.

– Можно я с тобой? Ведь так будет быстрее?

Капитан Гордеев редко улыбался. Но такой тёплой улыбки я не видела ни у кого в жизни. Я не могла объяснить свои чувства, но мне хотелось быть рядом с ним, он как будто давал мне какое-то тепло, о существовании которого я раньше даже не подозревала, а оказывается оно нужно мне, нужно не меньше воздуха.

Глава 21.

Гордеев

Иногда события нашей жизни причиняют такую боль, что чтобы от нее спастись, мы начинаем прятать эту боль и делать вид, что её нет. Сложность в том, что пока делаем вид, что её нет, именно она и управляет нами. А чтобы её увидеть, искренне признать, что она есть требуются огромные душевные силы, и не у каждого они могут найтись. По себе знаю, как это сложно, сам прячусь от некоторых эпизодов своей жизни... Боюсь не выдержать, сломаться, а уж мне-то опереться точно не на кого, кроме разве что Мурата.

А Вика смогла. То, что она приоткрыла завесу того, что творилсь за закрытыми дверями “Воронки” – дорогого стоит.

Такая хрупкая. Такая сильная. Закаленное стекло.

А когда рассказала, не спряталась, не убежала, а зарылась в мои объятия. Не знаю, когда успел их распахнуть перед ней, но было волнительно. Не проронила ни одной слезинки, просто прижалась, спрятала лицо и не уходила, пока дыхание полностью не восстановилось. Жаль, что мартовские праздники уже прошли, я бы купил тюльпаны – огромный букет как знак надежды, как обещание, что все будет хорошо. Прав Лёвушка, Вике очень хочется дарить цветы. А без повода – неудобно. Поэтому мы тупо идем в соседнюю забегаловку и покупаю себе и ей сосиски в тесте.

Вика улыбается, мы даже о чём-то говорим. Не только о милых глупостях, но и о том, как много важного Вика вспомнила и смогла озвучить, что это все можно в итоге приобщить к делу. Вика половину сосисики отдает Мурату и я укоризненно говорю, что впервые эта мудрая полицейская собака продалась за пол сосиски: теперь она сидела не возле моих ног, а около Вики. Вика снова улыбается, гладит Мурата. У этих двоих любовь.

– Мурат, ты слишком стар для Вики, – улыбаюсь я.

А она отвечает словами классика:

– Любви все возрасты покорны.

Нам троим хорошо. Так хорошо, что Вика отказывается ехать обратно ко мне домой и ждать там моего возвращения. Она находит в себе силы ещё раз зайти в это проклятое здание и помочь мне с обыском. Сначала Вика не верила, что что-то сможем найти, ведь дело о “Воронке” уже открыто, значит, обыск уже был осуществлён.

– Мне очень жаль такое говорить, Вика, но если бы за дело хотели взяться всерьёз, уже бы взялись по твоему первому заявлению. Они обязаны были это сделать. Раз не сделали – был звонок сверху. Как ты понимаешь, с обыском случай практически идентичен. Он был сделан на от... прости, я хотел сказать, так себе прошёл этот обыск. Мне пришлось сделать кое-какие звонки, чтобы разрешили повторный. Не сомневаюсь, что связанные с “Воронкой” люди либо уже в курсе, либо скоро узнают о повторном обыске. Именно поэтому я настаиваю на твоем скорейшем отъезде в город С. Там и будем видеться.

– Да, я знаю, Илья Марсельевич. Я тебе доверяю, буду делать так, как ты скажешь.

Ох, знала бы Вика, как мне важно, что ты не то что мне доверяешь, что ты в принципе не разучилась доверять. И в то же время это огромная ответственность. Малейшая оплошность с моей стороны, и викино доверие к миру разрушится окончательно. Поэтому знаю: кто бы ни стоял у меня на пути, дело будет доведено до конца. Либо “Воронка” погибнет окончательно, либо я.

– Ты же знаешь, что обыск быстро и весело продвигается только в фильмах? – на всякий случай интересуюсь у нее.

– Нет, ни разу не участвовала, – легко признается Вика. – Но у меня больше все равно нет никаких занятий. А с тобой... – Вика слегка запинается, подбирает слова... – с тобой мне легко и хорошо, если, конечно, не мешаю.

И мне от её слов хорошо. Хорошо так, как если б мне было лет двадцать и моя девушка призналась, как ей нравятся свидания со мной. Вида, естественно, не показываю:

– Тогда нам предстоит часа четыре или пять адского труда – нудного, монотонного, но зато в перерыве с меня пицца и лимонад.

Я немного лукавлю. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал небрежно и весело, но ещё я надеюсь, что викины воспоминания снова облачатся в слова. Что с ней произошло после того, как поймали при попытке бегства? Как она снова выбралась, дошла до полицейского участка? Кто потом пришёл за ней туда?

Эти воспоминания будут более болезненными, может, она вообще не захочет с ними делиться – её право. Я попытаюсь узнать мягко и без давления. Не думаю, но и не отрицаю того, что эта информация очень поможет раскрыть дело. Зато уверен: Вика сама не знает, насколько ей станет легче, если она выскажет и выстрадает все произошедшее. Я не один год провёл в горячих точках. Я знаю, что такое посттравматический синдром. Я знаю, что такое, когда ты жив внешне, но погибаешь изнутри.

Глава 22.

Вика

Ещё вчера я старалась храбриться и доказать себе, Гордееву, что ужас от «Воронки» уже позади, что мне не страшно. Ну если только чуть-чуть. Здоровый страх.

На самом деле, как только представляла, что мы туда поедем, дрожать начинали не только руки-ноги, но и живот, и, кажется, внутренние органы. А сегодня неожиданно оказалось, что мне не так уж страшно. Рядом – Гордеев, рядом – Мурат. Не страшно было до такой степени, что я отказалась одна сидеть дома и, несмотря на шанс поехать домой и включить какой-нибудь сериал, осталась делать тщательный досмотр места вместе с Ильей Марсельевичем, точнее, Ильей.

– Мы теперь коллеги, называй меня просто по имени, – подмигнул он, когда мы доели сосиски и снова вошли в здание.

В том, что обыск в фильме и обыск в реальности имеют поразительные отличия, я сегодня убедилась воочию. В кино это – открыл шкафчики, вывалил всё на пол, пошёл разобрал матрац, вытащил флешку из компьютера. В реальности же работа очень кропотливая, временами неблагодарная. И почти все время – требующая то ли определенного чутья, то ли у Ильи это навык работы, а не чуйка.

– Илья, а как ты догадался, что скрытая камера спрятана в горшках с бальзамином? – спрашиваю, например.

– Ты сама практически прямым текстом сказала, – слова капитана Гордеева удивляют. Но после них ответ на мой вопрос становится настолько очевидным, что остается только удивляться собственной глупости.

Это же получается, что за мной и Маргаритой они следили по камерам довольно давно. Ещё до первого побега я разнылась перед Степаном, что мои бальзамины и фиалки погибнут, что за ними никто не будет смотреть. А он, видимо, рассказал об этом Учителю и уже вдвоем они решили как это обратить в свою пользу. Буквально через неделю в моей комнатушке и комнатушке Маргариты, которой я обещала подарить бальзамин появились цветы.

– Вот ты ноешь, что в «Воронке» тебе доступ к свободе ограничивают. Ищешь пути выхода отсюда. Убежать хочешь. Я тебе по-хорошему говорю: забудь об этом. Это невозможно. И смотри, что по велению Учителя тебе принеси: два твоих шикарных цветка. Один, как ты и хотела, сестре Маргарите можешь отдать.

Какое там заподозрить неладное, я прыгала и скакала от радости. Правда, идея отсюда уйти тоже уже довольно прочно засела в голове.

…Бейджики, офисный мусор, огромное количество дисков и рекламных книжечек – такое добро мы с Гордеевым находили навалом. Но они в нашем деле были не особо интересны. А вот мелкий мусор в корзине шредера Илью заинтересовал.

– Это ведь теперь только мусор, притом мелкий мусор, – возражаю я.

– Степень секретности второй. Организаторы явно не думали, что в ближайшее время понадобится уничтожать документы с концами и особо не озаботились приобретением шредера хотя бы с 4, а лучше 5 уровнем секретности, что нам на руки. А с этим при определенной сноровке, думаю, можно будет разобраться. Будем надеяться, что какую-то зацепку даст.

Работа была нудная, долгая, монотонная, но ощущение безопасности рядом с Ильей манило, не отпускало. Он был внимателен к моим словам, не давил, но помогал облачать воспоминания в слова. Не все. Не всё. Самое страшное было заморожено, и я не хотела их вытаскивать наружу, да что там наружу, я и сама от них мастерски пряталась, делала вид, что их, этих кошмарных воспоминаний-фрагментов нет. Когда так делаешь – не больно. Иначе – кажется, что не выжить.

– Ты совсем иначе ко мне относишься. Не так, как тот сержант или капитан, не знаю, кто он…

– Сайгаков?

– Да. Перед ним я чувствовала себя так, будто это я преступница, а не те, кто меня удерживал, давил и… ну и всякое там было.

Прикосновение к рукам, всего на мгновение капитан Гордеев сжал мои ладони, и неловкость и болезненность исчезли. Наоборот, захотелось выплеснуть хотя бы часть накопившейся боли наружу.

– Я так обрадовалась тогда. Дошла, добежала до полицейского участка. Значит, весь кошмар позади. Так мне казалось. Я крикнула «Помогите», хватаясь за стол, за которым он сидел. Пыталась объяснить ситуацию, выходило отрывочно, нервно, напряженно: «Меня держали насильно. Отобрали имущество, документы. Его кличка Учитель. Имя не знаю, но я знаю место и могу поехать с вами, все показать»…

Я не знала, что надо делать в таких случаях. Я думала, важно, как можно быстрее вызвать наряд, бежать, ехать, лететь туда, поймать с поличным. Но Сайгаков, неспеша оторвавшись от монитора, поднял на меня такие холодные, такие равнодушные глаза:

– То есть вы сейчас без документов, без каких-либо доказательств, явно со следами нервного расстройства, хотите, чтобы я вызвал наряд. Вы действительно считаете, что это так делается?

Надежда, такая яркая минуту назад, начала блекнуть с катастрофической скоростью. Почему он просто не вызывает группу? Почему он вышел из приемной в коридор и звонит по телефону? Беспокойство все сильнее стягивало живот в тугой узел.

Но он вернулся. Его лицо стало будто спокойнее, даже какое-то радостное. Предложил чай с конфетами и печеньем. Я была без сил, голодная. Подкрепилась этим чаем. Но беспокойство не проходило. Потом он предложил написать заявление. Я подробно все описала, все, что знала про “Воронку”, все их угрозы. А потом двери распахнулись и на пороге появился один из до боли, до омерзения знакомых охранников:

– А вот и наша беглянка! Мы позаботимся о ней, благодарим за оперативность, капитан. Наша девочка не совсем здорова, видимо, обострения у таких как она случаются не только осенью.

Я помню, что изо всех сил крикнула, что не пойду с ним. Но за дверью ждал ещё один такой же противный охранник, который просунул руку под моё пальто и якобы заботливо приобнял меня за талию, а на деле я почувствовала на своем теле холод металла, острие ножа в любую минуту угрожало вонзиться в тело. А потом...