Воронка. Спаси меня

– Ну что, скоро и эту в утиль?

– Похоже, да. Говорят, скоро еще одну новенькую заманят.

Ни сожаления, ни радости в этих фразах не было. Охранники будто бы обсуждали обыденный рабочий момент. Правда, один обернулся, посмотрел на меня, на что я поспешно опустила глаза, ткнул второго в бок и они поспешно удалились вместе с болтающейся между ними сестрой Маргаритой.

...Мне снились мои герани, замерзающие под крупными хлопьями первого снега. Я любила цветы, как большинство женщин: любила за красоту и уют, который они создают, но без фанатизма. А тут как будто заклинило. Закрывала глаза, вырубалась и переносилась в свою квартиру, где было темно, где все было чужое. В квартире – в моей квартире толпились чужие люди, безобразные, с обросшей щетиной. Сон за сном они выкидывали мои цветы на ноябрьский мороз, и сегодня оставалась последняя герань, моя любимая, с ярко-алыми лепестками. Снежинки кружились в воздухе, и только редкие из них долетали до моей герани, оседали на листьях и на алых лепестках. Цветок будто дарил им свое тепло, отчего снежики таяли, оставляя на лепестках мокрые слезы. Каждая такая растаявшая снежинка-слеза губила мою герань, она погибала на моих глазах, погибала плача, молча моля о помощи.

Мне очень редко снились такие красочные, запоминающиеся сны, может, поэтому, вот этот, последний так и не выходил из головы. Я просила Учителя, просила Степана, которого, как ни странно я начала видеть очень редко, отпустить меня на выходные из “Воронки”.

– В тебе говорит сопротивление. И эти сны – происки низкого в тебе начала, очень хитрого, коварного. Ты, наоборот, должна держаться поближе к Учителю, – твердил Степан. И как всегда, последовал привычный совет – почаще медитировать.

Я послушная девушка, правильная, ведомая, я честно пыталась следовать их советам, первоначальные порывы увидеть свою квартиру давно были задушены мною на корню.

– Степан, я хочу одним глазком взглянуть на те места, где провела достаточно большую часть своей жизни, где вила гнездо, где надеялась прожить в счастье и любви. Неужели я не заслужила немножко свободы? От этого моя преданность «Воронке» никуда не уйдет! Наоборот, я буду с большим рвением служить во имя вашего учения.

– Нашего. Нашего учения, Нютка, – недовольно поправил меня Степан. – Но хорошо, я постараюсь что-нибудь придумать.

И Степка придумал. Через пару дней я стала одной из тех, кто ходит по улицам города, остановкам метро и раздает листовки. Степан предупредил: по правилам, приближаться к местам, где был мой дом, мне строго запрещено. Но издали я могу посмотреть на свой дом. «И только. Это важно. Это очень серьезное правило», – предупредил Степан.

И продержалась я, к своему позору и несчастью, всего один день. Я не готова была расставаться со своим прошлым. То, что я чувствовала смутно, стало явным: Я НЕ ГОТОВА РАССТАТЬСЯ С ПРОШЛЫМ.

Я раздавала буклеты, книжки прохожим. Конечно, Степан присматривал за мной. И на третий день сказал:

– У меня есть кое-какие дела. Нютка, ты всегда была отличницей и умницей, не подведи, хорошо? А я вернусь через час.

Если б я знала, к чему это приведет…

Если б я знала, что Степкой, таким родным и близким, движет не дружба и симпатия, а страсть к большим деньгам…

Я б осталась стоять в стороне от дома. Смотрела бы на знакомую крышу, на смутные силуэты возможно знакомых людей. Но не бежала бы как оголтелая навстречу своему несчастью. Не вбежала бы почти в объятия бабы Симы, которая ахнула, увидев мои книжки на руках:

– Ах, Анюта, так ты этим негодяям свою квартиру отдала??? Да что ж такое творится-то…

Не зашла бы в ее квартиру на чашку чая.

Да что там, я б бежала не только при виде знакомого дома, но и знакомой остановки так далеко, как только могла. И тогда все были бы живы-здоровы. И баба Сима, и я.

Глава 14.

Три месяца спустя

Капитан Гордеев

– Что это он в прокуратуру как на свидание собирается? – слышу голос одного из коллег, обращенного к Лёвушке.

– Так он и ходит на свидания, аж через день, – почти ржет последний.

Тот, новенькний, напрямую у меня спрашивать не решается, впрочем как и многие. На работе только смотрят, как я через день из угрюмого капитана превращаюсь во вполне человечного гражданского, и за глаза, а самые близкие и в глаза подшучивают над моими походами в больницу.

Так а кто виноват, что Анна наотрез отказывается говорить с людьми в форме? Уж не мы ли сами, а точнее дебил Сайгаков, который не принял ее заявление и в итоге девушку чуть ли не замуровали в клинике неврозов? И не в какой-нибудь, а в самой жуткой, частной, в той, в которой не гнушаются идти против закона, против всех писаных и неписаных правил. Понятно, что за клиникой стоят серьезные люди, для которых Анна – очередной мусор, балласт, за который заплатили и который надо довести до невменяемого состояния. И если Сайгакова раньше по моему заявлению никуда не перевели, считая мои слова о его халатности и служебных ляпах преувеличенными, то после, примерно месяц назад, перевели как миленького. Потому что сразу после того как увидел Анну в больнице, первым делом пришел и набил морду этому недополицейскому, от души набил, аж легче стало – правда, совсем немного.

У меня получилось, после очень больших стараний и некоторых дерганий за веревочки получилось дать огласку делу и об Анне, и об “Воронке”, только толку пока от этого особо и не замечаю: “Воронка” исчезла из нашего города, будто никогда ее и не было. В здании пусто, лишь на первом этаже расположился новый небольшой фитнесс-центр. По документам – абсолютно тухло, там и не “Воронка” вовсе, а “Центр альтернативной медицины и исцеляющей медитации”, и она не ликвидирована, организаторы использовали возможность добровольной приостановки деятельности. Отчеты, приказы, реквизиты организации, бланки, печати – ничего за эти два месяца не обнаружено, и такое чувство, что так и положено, на все вопросы от начальства я получаю ответ: “Зачем тебе это надо? Не суйся, целее будешь”. Я б, может, и не совался, если б не видел, во что превратили Анну...

И если Сайгаков ответил за свою халатность только битой мордой, я сделаю все, чтобы Анна вновь смогла жить и доверять этому миру. Только сначала надо очистить этот мир от хотя бы одной мерзости – “Воронки”.

Надеваю чистую белую футболку поверх джинсов, куртку, шутливо отвешиваю подзатыльник Левушке, который за последний месяц показал себя с лучшей стороны и с которым мы, надо сказать, даже почти сдружились:

– Лейтенант Крюков, прошу не забывать, что в обязанности капитана полиции входит и обеспечение соблюдения прав и свобод граждан, и выявление и пресечение противоправных действий, и если для этого мне надо ходить через день в больницу, то я это буду делать.

Только наш балабол решает, что ему можно все и со своей фирменной шикарной улыбкой выдает:

– Там это, сегодня 8 марта, ты обеспечь своей подопечной соблюдение права как женщины, цветы, что ли, купи.

Заслуженно отвешиваю Левушке еще один шутливый подзатыльник и покидаю наш участок.

Двадцать минут, и моя тачка тормозит возле больницы. В руках у меня дежурный пакет с кефиром, апельсинами и маленькой плиткой горького шоколада – исключительно для поднятия настроения и с разрешения главврача. Слова Левушки набатом звенят в ушах, да и в руках ощущается пустота. Эх, была не была, благо цветочный бутик красуется издалека и идти недолго: беру сиреневого цвета букет тюльпанов для Инги Сергеевны – главврача и нежно-розовый для Анны.

Обычная городская больница встречает привычным для данного вида локации запахом лекарств и антисептика. Сначала навещаю Ингу Сергеевну, радуюсь хорошим новостям об Анне:

– Сейчас проверяем состояние внутренних органов, кровеносной системы, все же лекарства нашей девочке кололи сильные. А потом еще и антибиотики, но без них уже было никак...

Даже если б Инга Сергеевна не напоминала, знаю: в той клинике над Анной поиздевались знатно, если б не взял тогда за грудки Сайгакова, если б не искал Анну как одержимый, неизвестно, была б она сейчас жива или нет. Каждый раз как вспоминаю об этом, в груди закипает ярость, которую надо утихомирить – на пока.

– Но есть и хорошая новость. Сейчас Анечке назначаем всего одно лекарство, оно не сильное, не вызывает привыкания, помогет справиться с тревожно-депрессивным расстройством.

– А оно есть? У нее это, как вы сказали, расстройство?

Инга Сергеевна терпеливая женщина, но сейчас смотрит на меня как на идиота. Понимаю, что сморозил глупость, конечно, Анне тяжело, конечно, после всего, что было, ей надо помочь, в том числе медикаментозно. И только я хожу к ней стабильно через день, пусть и осторожно, пусть и с разрешения врача, стараясь тщательно выбирать слова, но ковыряюсь в ее ранах, которые, конечно же, еще не зажили.

Глава 15.

Анна

Я не боюсь и не зажмуриваю глаза, когда дверь палаты с тихим характерным звуком открывает свои створки, чтобы кто-то вошел в мою жизнь. Потому что перед этим следует стук: тук-тук. А потом слова:

– Анна, разрешите...

Шаги персонала я выучила, их тоже уже не боюсь. Все, что есть в этой палате, кто вхож сюда – это и есть моё настоящее. Все, что у меня есть – мое настоящее. Потому что прошлое как будто отгородилось от меня. Оно за туманом, а туман зябкий, плотный, обманчивый.

Я стараюсь всмотреться сквозь него – очень трудно.

Я иду к этому туману сквозь страницы своего детства, юности. Они не в тумане, их я помню чётко.

Вот забавная девочка с кудрями играет с другой девочкой, с прямыми волосами. С кудрями – это я. А прямые волосы у Зарины. Мама нас зовет пить чай с конфетами. А потом мы с подружкой идем кататься на самокате. Мой – новый, розовый, блестящий. Её – уже чуть потрепанный.

Мы мчимся.

Мы летим.

Отдыхаем возла магазина, старательно облизывая чупа-чупсы, которые купили на мелочь, что валялась в карманах. Не совсем мелочь, конечно – для нас это было сокровище.

– Ань, – говорит девочка Зарина, – дай покататься на твоем самокате, а я тебе свой дам?

Смотрю на её липкие руки, и понимаю, что не хочу меняться. Не знаю, что за приступ жадности на меня нападает, но я хочу сама мчаться на розовом самокате и чувствовать себя принцессой всей Вселенной.

– Не хочу, Зарин, давай каждый на своем, хорошо? Поменяемся завтра!

Но Зарина не хочет завтра. Ее милое лицо становится кааким-то злым и она бросает:

– Ну и катайся сама, уродина несчастная! – тычет на мою шею с родинкой и мчится вперед. Без меня.

А я не догоняю ее.

Я остаюсь возле магазина.

Наказана за жадность?

Не знаю. Но точно знаю, что маленькая я об этом не думала. Из памяти напрочь исчезает информация, как я доехала до дома, помню, что потом долго плакала.

Сквозь лабиринты памяти бреду дальше. Уже почти взрослая Аня. Последний звонок. Вечеринка у подруги. Первые поцелуи под луной. И везде – шея закрыта либо воротником, либо платком. У меня, оказывается, неплохая фантазия во всем, что касается дизайна одежды. И теперь колкие замечания о родинке прилетают только от сестры, но это я как-то переживу, не страшно.

Слава. Воспоминания о Славе заставляют судорожно вздохнуть.

Я не знала, что так можно любить: сгорая, отдавая всю себя, не представляя жизни без него. Такой любимый, такой родной. От того его слова ранят так больно. Даже когда уже вместе год, два, три – больно. Потому что у меня – страшная родинка. А у него – красивая новая женщина без изъяна. И Слава уходит. И я любуюсь на свои фиалки и бальзамины, которые тоже прекрасны, которые тоже без изъяна. А к зеркалу… подойти страшно.

Есть в воспоминаниях и хорошее, теплое, нежное, но оно как будто далеко, фоном, а вот эти вот болезненные моменты не отпускают от себя, держат покрепче магнита.

А потом в моих воспоминаниях всплывает Степка, и мне хорошо-хорошо. Он будто меня ведет туда, где вечный рай. И Степке все равно на мою родинку. И мне хорошо…

А потом обрыв.

Туман. Зябкий. Ни пройти, ни перешагнуть. Сколько километров протяженности этого тумана – не знаю, кажется, много. А на сколько минут, дней, месяцев, лет он простирается? Тоже не знаю. Но вот этот полицейский, что входит со своим негромким «тук-туком» говорит, что не менее двух месяцев.

Зря он приходит. Мне неудобно, неуютно, я понимаю, что ничем не могу помочь. А он хочет знать. Он не требует, но ждет, что я шагну в этот туман длиною в два месяца и расскажу ему все-все, что там увижу.

А я не могу.

Не хочу.

Моя память словно дверь в мою палату – белая-белая, без ничего, пустая в своей ослепляющей белизне. А он хочет, чтобы я туда плеснула серым, черным, рисовала каракули от руки – зачем так уродовать мою память-дверь? Если б там все было красиво, разве я б забыла это красивое?

Глава 16.

Когда я успела стать такой обманщицей? А может, всегда ею была, просто не помню, я же много чего не помню?

Нет, врать я точно не люблю. И врачам не вру, медсестер не обманываю, все противные лекарства принимаю, не мухлюю. Это только этого, капитана Гордеева чут-чуть обманываю.

Ну не то, чтобы обманываю. Скрываю некоторые вещи. Например, что проснулась. А он что-то говорит, что-то спрашивает. И вопросы... очень уж тревожно отзываются они в сердце. Поэтому я “сплю”. Как только дверь в палату за ним закрывается, Аня “просыпается”.

Спалилась один раз. Как стыдно, стыдно, стыдно было перед ним!..

Не ругался, нет. Даже не упрекал. За руку взял, точнее, за ладошку и сказал, что понимает мой страх. Он держал мою ладонь, и я понимала, что действительно боялась, не хотела ничего вспоминать, меня толкали в тот туман, мое прошлое, а я не хотела, не хотела, не хотела туда!!!

Поэтому спала. Много. Беспокойно.

Даже когда просыпалась, делала вид, что сплю.

После малейших попыток врачей вывести на разговор говорила, что голова болит. И психолога также не подпустила. Не надо, не надо копаться в моей душе.

Сама.

Как-нибудь.

Потом.

Я не врала насчёт головы! Она действительно начинала болеть, и я хотела этого, хотела эту боль. Пусть лучше так, пусть лучше голова. Но не в туман, нет...

Всё же мой стыд сыграл в пользу этого капитана. Когда в следующий раз медсестра спросила, хочу ли я разговаривать с капитаном Гордеевым, я утвердительно кивнула головой. Пришлось кивнуть.

А может, его ладонь была очень уж большой и надежной – поэтому кивнула? Не знаю.

И мы начали говорить. Недолго. Пять минут. Десять минут. Больше он не настаивал, и я не хотела.

А ещё он извинился за своего коллегу. Сказал, что этот Сайгаков крепко получил от него за халатность.

– Какую халатность?

– Ты же помнишь, что приходила писать заявление, а он не принял?

Не-ет. Или да, но очень смутно.

Я помнила дикий страх и боль. А еще безвыходность. Я бежала. Пряталась. Я не хотела... Чего не хотела? Чего-то страшного. Очень страшного. Даже сейчас сердце начинает колотиться, умоляя, чтобы его выпустили из клетки, что образовали мои ребра. Гордеев убирает ладонь с моей ладони, отчего становится еще страшнее. Только на секунду. Он садится на мою постель и прижимает к себе. Так долго, пока сердце вновь не становится послушным мотором кровеносной системы.

– Ты что-то вспомнила, да, Анна?

Я бы вырвалась и сказала бы, чтобы он уходил, чтобы не мучил меня, но мы оба понимаем, что он здесь и ради меня тоже. Поэтому играю по его правилам:

– Пока ничего конкретного. Но я вам расскажу, если будет что-то понятное. Пока только страх, бег, боль, все на уровне ощущений.

– Все будет. Постепенно все будет. Нельзя все сразу. А постепенно – можно.

Ну да, капитан Гордеев не мастер красноречия. Но мне так больше нравится. Он в душу не лезет.

Мне нравится вот так сидеть, когда он плотно прижимает меня к себе. Честно, даже если бы захотела, не могла бы сдвинуться с места. Даже не так, если ПЛОХИЕ ОНИ захотят меня вырвать отсюда, пока вот так держит Гордеев – ничего у них не получится.

А еще у меня на подоконнике остался букет нежно-розовых тюльпанов. Ах да, Восьмое марта же. Международный женский день. А я женщина. Даже после предательства Славы осталась женщиной. И еще после какого-то кошмара – тоже осталась женщиной.

У нас с Гордеевым выработалась своя привычка, какой-то невероятно естественный, ладный, успокаивающий алгоритм встреч.

Сначала “Тук-тук”. Негромкий, но и не тихий.

Потом тюльпаны, или ромашки, или герберы. Но тюльпаны – самые любимые. Гордеев сам наливает воду в вазу, ставит ее на мой столик.

Далее вопрос:

– Поговорим?

Мы не говорим о моем лечении, самочувствии. Мы говорим о ПЛОХИХ, о том, что прячется в моей памяти. Не потому, что он чурбан бесчувственный, нет. Просто до того как зайти ко мне, он всегда наведывается к Инге Сергеевне и она рассказывает капитану Гордееву больше чем, наверное, мне самой.

– Иди сюда. – Далее Гордеев садится на мою кровать и приглашает сесть рядом, сесть ближе.

Иногда просто держит ладони, иногда это даже почти объятия.

Он никогда не ругается, никогда не торопит. Я вообще начала думать, как же он такой мягкий и добродушный может работать в полиции? Ровно до момента, когда стала свидетелем его телефонного разговора.

Он не кричал, не ругался, он даже не матерился, хотя я видела, что какая-то новость выбила его из колеи. Но в его интонациях было столько угроз – не пустых, что даже я поверила им. Тогда и стало совершенно понятно: мягкость – это не про капитана Гордеева, если на его пути встанут отморозки, он одной рукой поставит их на колени и заставить молиться тому богу, которому эти отморозки верят.

После того звонка страшно мне не стало, стало надежнее.

Если я ничего не вспомнила за те дни, что его не было, он начинал сам говорить. Удивительно, но очень часто именно в такие моменты забытые фрагменты всплывали и дружно выстраивались в логичную мозаику.

И когда меня уже готовились выписать через какие-то пять-шесть дней, Гордеев предложил:

– Анна, поздравляю тебя с выздоровлением, эти пять дней – просто контроль,без таблеток, без капельниц, без уколов. Ты все преодолела, и даже очень-очень помогла мне.

– Вы нашли этих воров и убийц? – спрашиваю я, боясь услышать “нет”.

Но чудо не случается. Гордеев говорит другие слова:

– Аня, ты смелая девушка, умная, прозорливая. Предлагаю после твоей выписки не терять друг друга, а вместе идти по следам твоих мучителей. С моей стороны, да и со стороны государства – будет всевозможная защита и поддержка.

– Я? Вы предлагаете мне вместе расследовать это дело? – Я не знаю, радоваться или сердиться, я в каком-то шоковом состоянии.

– Не двадцать четыре на семь разумеется, не будем забывать о состоянии твоего организма. И не тебе, а Вике.

– Какой Вике?

Глава 17.

– Можно к тебе, моя хорошая?

Мне нравится голос Инги Сергеевны. Понимаю, работы у нее много, проблем пруд пруди, но иногда она заглядывала в мою палату. Наверное, жалела. Ко мне же кроме Гордеева никто не приходил, а за дверьми сидел охранник. Если б были родные и близкие, пустили бы, я думаю, но их не было. Слава из этого списка вычеркнулся сам, с Лилей я разорвала связи, опоенная философией “Воронки”.

Когда думаю об этом, чувствую себя тусклой звездочкой, что затерялась в бескрайних космических просторах. И бесконечно приятно, что ко мне, такой маленькой, мерцающей в пол силы тянет лучи яркая теплая звезда – Инга Сергеевна. А ещё нравится, как она ко мне обращается, словно мама: “моя хорошая”. И голос – бесконечно мягкий, и руки у неё мягкие, взгляд тёплый.

– Как настроение? Как завтрак? Поела?

Настроение у меня хорошее, несмотря на то, что память потихоньку возвращает все забытые фрагменты последних трех месцев на место. Возвращает так, что выть иногда хочется. И я вою, ночью, под одеялом.

...Сначала вспомнила, как я в первый раз попала в полицию.

Потом – вспомнила, почему я решила туда пойти.

Лишь затем память подбросила фрагменты, которые огнем выжгли из меня веру в человечество, в общество, кажется, навсегда.

Вспоминалось неравномерно, урывками: один ярко-болезненный эпизод, вторая такая же болезненная вспышка. Потом дыхательная гимнастика, которую посоветовала больничный психолог, и боль замирает, а потом утихает.

Первые воспоминания – цветы, яркие пышно цветущие герани, бальзамины, фиалки. Они будто хотят вытащить из какого-то тепло-тухлого, серого болота, которое засасывает, засасывает... Я иду на их зов, но оказываюсь не в своей квартире, не с ними, а в квартире у соседки, бабы Симы. И вот там, в ее квартире, после ее слов я понимаю, что осталась БЕЗ НИЧЕГО. У меня была своя гавань, где я могла переждать и печали-беды, и радости. А вместо этого – я посмотрела тогда на свои руки – вместо этого у меня остались несчастные клочки бумаги, яркие книжки с рекламой о вечном счастье в мире высоких вибраций.

Баба Сима рассказала, что моя квартира уже выставлена на продажу, и многие вещи выброшены за ненадобностью, как хлам, мусор, бессмыслица. Фиалки завяли. Как же это было символично, как это было метафорично с тем, что я сделала своей жизнью за последние несколько месяцев. И особенно запомнилось ощущение: за окном дул порывистый ветер, и точно так же, тяжелыми рывками пульсировала кровь под моей кожей – пульсировала от отчаяния, от ярости, от бызысходности.

– Анют, милая, ты позавтракала? – повторяет свой вопрос Инга Сергеевна. Только смысл доходит не сразу. Потом взгляд находит больничную посуду на столе, наполовину выпитый чай в стакане, яичную скорлупа на тарелке, недоеденные ломтики колбасы и оливки, которые я так и не научилась любить. Киваю главврачу:

– Аха, поела, спасибо, было вкусно.

– Я тебе нужна? Хочешь, рядом посижу?

Если Инга Сергеевна спрашивает, значит, у нее есть время. А мне иногда так надо, чтобы рядом был кто-то, хоть кто-то, пока я брожу по закоулкам своей памяти.

... – Стёпка, какие же мы с тобой дураки, Стёпка, нам надо уходить отсюда. Я виделась с бабой Симой, мою квартиру присвоили мошеники, они все – мошенники, опасные, злобные, умеющие проникать в доверие, понимаешь, Стёп? Ещё есть шанс вернуть квартиру, надо обратиться в полицию, Стёп...

Какая наивная простота! Надо было держать свои выводы при себе! Почему я думала, что Степан – такая же жертва их манипуляций, как я? Сама себя выдала с потрохами, пытаясь спасти и себя, и одноклассника.

– Давай без глупостей, Нюся. Ты же не думаешь, что здесь таких шустрых и умных до тебя не было? Знаешь, где они сейчас? Никто не знает, а кто знает – не скажет. Возможно, кто-то в канаве валяется, червей кормит; те, кто покрасивее, такие, как ты уже поизносились в борделях, куда менты никогда в жизни не сунутся – думаю, логика понятна, да?

– А ты... откуда ты знаешь? А как же слова Учителя о высоких вибрациях? Ведь это грех, Стёп, человеческая жизнь – высшая ценность...

Степан хватает в охапку и приближает меня к себе. Наши лица совсем рядом, наши глаза почти стреляют в друг друга. Почему я тогда не увидела в них пустоту? И слова, что он произнес потом, заставили вздрогнуть:

– Нюсь, ну какая ценность? Твоя жизнь ценна для тебя – и только. Моя жизнь ценна для меня – и только. Это даже не теорема, это аксиома, это не требует доказательств, Нюсь. Когда ценили жизни людей? При рабовладельческом строе? В Средневековой Европе, когда неугодных женщин называли ведьмами и сжигали на костре? Да, сейчас все прикрыто ширмой гуманизма. Но если ты заглянешь туда, увидишь – ничего не изменилось, ни-че-го.

Я тогда дрожала и понимала, что Степан говорит страшные вещи. Почему мне и в голову не приходило спросить у него: если здесь, в “Воронке” так все страшно, почему он затащил меня сюда? Я все еще продолжала думать, что мой друг детства – не такой, это ОНИ ПЛОХИЕ, а Степан, да и я заблудились, нам просто надо найти выход. А Степан принял мое молчание за согласие, за принятие, даже похвалил:

– Вот видишь, какая ты понятливая! Ты и в школе была такой же понятливой, послушной, хорошой. Нам теперь никуда не деться. А послушание и смирение – главные добродетели в глазах Учителя. Не подводи меня, Нюся, хорошо?

Отшатываюсь, когда Степан поощрительно треплет меня по щеке. Совсем на него не похоже. От прикосновений – мороз по коже.

– Я думаю, тебе пока не стоит выходить на улицу. Листовки и книжки раздадут без тебя. Я поговорю с Учителем.

Степан уходит, оставляя после себя мрачный холод. Тонкое одеяльце не согревает. Мысли так и не удаётся привести в порядок. Началась первая из кошмарных ночей в “Воронке”...

– Анечка, ты вся дрожишь...

Это не Степан. Как же хорошо, что это не Степан. Это Инга Сергеевна обнимает, отдавая свое тепло.