Медиум Пустоты и Анатомия Алчности

Утро начиналось как обычно. Её отец, высокий мужчина с проседью на висках, открыл тяжелый замок. Щелкнул механизм, и над дверью снова приветливо зазвенел колокольчик. Мама помогала ему за прилавком, ловко отсчитывая медные монеты и обслуживая ранних посетителей. Юная Аннет порхала между стеллажами, показывая и рекомендуя товары.

— Господин Гаспар, посмотрите, какой шелк! — ворковала она, перекатывая в тонких пальцах отрез ткани. — Он прохладный, как вода в фонтане на площади Согласия. Ваша супруга будет неотразима.

Пожилой портной только причмокивал языком, щупая материал.

Она очень нравилась местным жителям. Золотые локоны, выбивающиеся из-под чепца, и пронзительные зелёные глаза делали её похожей на херувима с древних храмовых фресок. Торговцы пряностями с соседней улицы специально заходили купить иголки у Бена, просто чтобы посмотреть, как девочка заворачивает покупку в пергамент.

Это приносило дополнительную прибыль и неплохие чаевые для маленькой работницы семейного бизнеса — то лишнюю краюху свежего хлеба, то блестящую пуговицу, то пару монет, которые Аннет тайком опускала в копилку-церковь на подоконнике.

Родители гордились тем, что у них растет такая смышлёная и предприимчивая дочь. Они были вполне счастливы и не знали бед до того рокового дня, когда на пороге их магазина оказался представитель церкви.

Дело в том, что незадолго до этого их лавку посетил сам святой Алларик — человек с лицом восковой куклы и пустыми, мертвыми глазами фанатика. Он пришел за свечами для ночной молитвы, но задержался, пристально глядя на девочку, подметавшую пол. Его взгляд лип к ней, словно смола.

Однако истинная причина его возвращения сегодня была очевидна: церковь давно положила глаз на успешное предприятие и решила принудить семью добровольно пожертвовать магазинчик на благо Святого Престола.

Но Бен Саровских тогда нашел в себе смелость отказать святому и буквально выпроводил его за порог, бормоча извинения. После чего на их пороге появилась инквизиция.

Дверь распахнулась так резко, что жалобно тренькнул, ударившись о стену, несчастный колокольчик. По полу застучали тяжелые сапоги с окованными носами. Вошел епископ Алларик. Черная сутана с кроваво-красной подкладкой казалась провалом в бездну, а массивная золотая цепь с символом Ока впивалась в дряблую шею. За его спиной маячили двое рыцарей-храмовников в глухих шлемах-ведрах, от которых пахло железом, гарью и дешевым элем.

— Ваше преосвященство… зачем вы пришли? — с плохо скрываемым недовольством спросил Бен, выходя из-за кассы. Его руки, привыкшие к мягким тканям, сами собой сжались в кулаки. — Я уже сказал вам через посыльного, что не буду продавать дело всей моей жизни.

Епископ медленно оглядел полки, затем перевел взгляд на Марту, прижимавшую к груди стопку полотенец.

— Ха, а ты самоуверенный торгаш, — губы Алларика искривились в презрительной усмешке. — Даже при виде святого отца не преклонил колено. Да и кто тебе сказал, что я пришел с тобой разговаривать, еретик?

Сегодня ты отправишься на суд божий. Ты обвиняешься в ереси, сокрытии доходов от десятины и сношениях с духами домашнего очага. Будешь казнен на дворцовой площади у храма, сразу после полуденной службы.

— Что вы такое несёте, ваше преосвященство?! — ахнула Марта, роняя полотенца. Ткань рассыпалась по грязному полу белыми птицами. — Вы не можете нас казнить без доказательств. У нас есть грамота гильдии, подписанная самим королем! Я прошу о милости, провести справедливое расследование!

— Святая церковь уже нашла доказательства, — лениво процедил клирик, доставая из рукава свернутый пергамент с болтающейся на шнурке сургучной печатью. — И получила одобрение дворянских семей, чьи долги вашему мужу будут списаны.

Епископ самодовольно ухмылялся, играя печаткой на пальце, а мужчина впадал в отчаянье. Холодный пот выступил на лбу Бена. Он понимал, что для него всё кончено. Дворянские семьи охотно подпишут любую ложь, чтобы избавиться от долгов перед простолюдином. Его семья пострадает из-за его глупой гордыни.

Он сожалел в этот момент, что не отдал бизнес сразу, проявив слабость плоти. Им стоило бросить всё и бежать из города еще вчера ночью, пока ворота не заперли на ночь, но он упустил этот шанс.

— Как же так? — ноги Бена подкосились. Он упал на колени прямо в лужу натекшей с плащей грязи и схватился за голову скрюченными пальцами. — Забирайте всё! Весь товар, золото из-под половиц, дом за рекой! Только семью пощадите… — умоляюще смотрел он снизу вверх на епископа, готовый целовать край его грязной сутаны.

— Тц-тц-тц, — покачал головой клирик, и звук был похож на шипение змеи. — Ты думаешь, мне нужна твоя жалкая торговая компания? — загадочно улыбнулся священник. Его желтые зубы напоминали черепки старой посуды. Он медленно поднял взгляд, водя им по фигуре Марты, и наконец остановил его на дочери.

Аннет замерла с тряпкой в руке. Она попала в поле его зрения уже достаточно давно, и теперь являлась большей ценностью, чем все векселя и специи их семейного бизнеса. Епископ облизнул пересохшие губы кончиком языка.

Бен поймал этот откровенно похотливый, раздевающий взгляд епископа на своей дочери, и его сердце наполнилось такой первобытной яростью, что в ушах зашумела кровь.

— Ах ты гад, святоша-потаскуха! — взревел он раненым зверем, бросаясь вперед. Он хотел вцепиться в горло Алларику голыми руками.

Но рыцари оказались быстрее. Массивные фигуры метнулись тенью. Первый храмовник принял удар на стальной наруч, второй зашел сзади. Через секунду отчаянного отца грубо впечатали лицом в деревянный прилавок, выворачивая руку за спину так, что затрещали суставы. Дерево прилавка покрылось сетью трещин.

— Что вы делаете?! — закричала Марта, пытаясь закрыть дочь своим телом. Она вцепилась ногтями в лицо ближайшего стражника, но тот лишь зарычал от боли и ударил женщину рукоятью кинжала в висок. Марта беззвучно осела на пол, раскинув руки.

Аннет со слезами на глазах наблюдала, как разворачивается их семейная трагедия. Тихий островок семейного счастья, пахнущий корицей и надеждой, поглотила ледяная волна Святого Престола.

— Священник! — нервно выкрикнула девочка, делая шаг к родителям, но один из рыцарей преградил ей путь тяжелым щитом. — Скажите, что будет с моими родителями?

Алларик медленно повернул голову. Его глаза, окруженные сеткой красных прожилок, смотрели на нее оценивающе, как мясник смотрит на телятину.

— Тебе стоит о себе беспокоиться, маленькая грешница, — прошипел он. — Твои родители умрут быстро, без приключений, очистившись болью. А вот ты… ты пройдёшь ещё долгий путь очищения. Ты даже и представить не можешь, что есть вещи куда хуже смерти.

Он щелкнул пальцами. Рыцарь сгреб сопротивляющуюся девочку в охапку, зажимая рот тяжелой латной перчаткой. Запахло ржавчиной и потом.

Ах-ах-ах-ах-ах, — рассмеялся Святой Алларик высоким, почти женским смехом, эхом отразившимся от сводчатого потолка. Звук был нечеловеческим. Он сделал знак следовать за ним и увёл кричащую сквозь кляп Аннет в сырую темноту столичных улиц, навсегда оставив позади два тела на полу разгромленной лавки.

Утренний колокол на башне храма пробил семь раз, когда площадь перед собором начала заполняться народом. Солнце еще не успело подняться высоко, но его лучи уже жадно лизали свежеструганные бревна огромного кострища.

В центре возвышались два массивных дубовых столба, вбитых так близко друг к другу, чтобы обреченные могли видеть лица друг друга до самого конца.

К ним привязали Бена и Марту. Грубая пеньковая веревка глубоко врезалась в запястья мужчины, а подол некогда чистого платья Марты теперь покрывал слой уличной грязи и конского навоза. Их волосы были коротко острижены тюремщиками — «чтобы скрыть демонические метки», как было сказано в ордере.

Святой Алларик взошел на деревянный помост, обитый алым бархатом. Он расправил сутану, наслаждаясь гулом толпы, и развернул тяжелый пергамент:

— Именем Единого Света и Святого Престола! Бен и Марта Саровских, вы обвиняетесь в пособничестве дьяволу, укрывательстве еретических книг в подвале своего дома и распространению лжеучения о равенстве всех душ пред лицом Его!

Толпа, собравшаяся на площади, взревела. Это был единый, утробный рык хищника, почуявшего кровь. Люди начали срывать с мостовой булыжники и швырять их в осужденных. Первый камень рассек бровь Бена, второй ударил Марту в ключицу. Женщина вскрикнула, но тут же закусила губу, чтобы не показать слабость перед мужем.

— Слуги дьявола! — визгливо выкрикнула торговка рыбой, целясь камнем прямо в лицо Марте.

— Любовница сатаны! Ее глаза светятся во тьме! — вторил ей подмастерье кузнеца.

— Сжечь потаскуху и приспешника дьявола! Пусть корчатся! — ревели сотни глоток.

Жители святого королевства с животной ненавистью выкрикивали оскорбления, готовые лично разорвать семью на части голыми руками. Они испытывали искреннюю, почти экстатическую радость от того, что семья Саровских закончила именно так. Многие из пришедших завидовали их успеху, их чистому магазину и тихому счастью.

Им до омерзения, до скрежета зубовного было противно наблюдать столь счастливых мужчину и женщину с идеальной дочерью. С их точки зрения такие жизнерадостные люди просто не имели права существовать в мрачном Святом Королевстве; само их существование казалось насмешкой над всеобщей нищетой и страхом.

Рыцарь-храмовник в стальных латах шагнул вперед. Масляный факел в его руке чадил черным дымом. Не говоря ни слова, он бросил его в основание костра, где была навалена смолистая щепа. Огонь радостно затрещал, пожирая сухие дрова. Языки пламени поползли вверх, опаляя кожу жаром. Дым ел глаза, заставляя легкие гореть.

В последние мгновения жизни, прежде чем огонь объял их полностью, Марта и Бен смотрели друг на друга сквозь пляшущее марево жара. Она нашла в себе силы улыбнуться ему разбитыми губами, а он кивнул, беззвучно шевеля: «Я люблю тебя». Их мысли занимала не собственная агония, не плавящаяся кожа и лопающиеся сосуды.

Все их существо кричало лишь об одном — о будущем дочери, ведь они знали слишком хорошо, что происходит с детьми, попавшими в лапы его преосвященства. Лучше сгореть заживо здесь, чем отдать ангела в этот вертеп порока.

Когда от тел пошел жирный черный дым, Святой Алларик брезгливо отвернулся. Его святая миссия по очищению города от зажиточных конкурентов была выполнена.

Епископ немедля назначил собственного управляющего — мрачного монаха-бухгалтера — в семейное предприятие Саровских, переписал векселя на счет Святого Престола и начал получать прибыль. Теперь оставалось только решить судьбу главного актива — Аннет.

После казни родителей девочка впала в состояние глубокого шока. Она сидела на каменном полу своей камеры в подземельях инквизиции, раскачиваясь из стороны в сторону, и стала совершенно молчаливой. Но для священника это не имело никакого значения. Он ждал покупателя.

Изначально епископ планировал устроить закрытый аукцион «Слёзы Эльфа» и продать нетронутую душу девочки на тайных торгах высшей аристократии за баснословные деньги. Однако у самых дверей его покоев возник маркиз Лоуренс. Старый, тучный мужчина с влажными, вечно бегающими глазками и запахом гнилых фруктов, исходящим от его парика.

Он даже не стал участвовать в торгах, а просто настоял на прямой покупке, выложив на инкрустированный стол изумрудный ларец, сумма в котором превышала ставки аукциона в десятки раз.

Алларик довольно взвесил ларец в пухлой ладони.

— Маркиз… — голос епископа стал масляным и тягучим. — Вы так великодушны. После такой щедрости я просто не в праве вам отказать.

Маркиз Лоуренс мелко захихикал, прикрывая рот влажной ладонью. Его толстые пальцы нетерпеливо барабанили по крышке ларца.

— Ваше преосвященство, ну полно. Вы же знаете, как я люблю милых деточек. У них такая тонкая кожа… Когда им страшно, они плачут прозрачными росинками. Когда им больно, они плачут кровавыми жемчужинами. Так похожи на маленьких эльфов из старых сказаний.

Их слёзы и мольбы приносят мне истинное счастье. Слёзы эльфа, которые я так люблю собирать! — при этих словах его зрачки расширились, затопив радужку черной мутью.

Маркиз с блаженной, слюнявой улыбкой поглаживал крышку ларца, предвкушая встречу с юной Аннет.

Девочка в этот момент находилась этажом ниже, в тесной железной клетке. Она ничего не знала о сделке. Прижимая колени к груди, она думала о своих родителях. Отчасти ее детский разум был благодарен небесам за то, что дым костра скрыл от нее их лица раньше, чем языки пламени коснулись плоти. Ей снились кошмары, где отец превращается в головешку, а мать рассыпается пеплом.

Однако она горько сожалела о том, что не смогла попрощаться с ними, не успела крикнуть, как сильно любит их. Осознание того, что больше никогда не увидит теплые руки матери и не спрячет замерзшие пальцы в широкой ладони отца, разрывало ее сердце на тысячи ледяных осколков. Эта боль выжигала ее изнутри сильнее, чем тот огонь, который забрал Бена и Марту час назад.

Дверь клетки со скрипом открылась. На пороге стоял монах-надзиратель.

— Выходи, — буркнул он. — За тобой пришли.

Аннет подняла свои огромные зеленые глаза, полные невыплаканных слез, и безропотно переступила порог, навстречу судьбе, которая действительно оказалась страшнее смерти.

Маркиз забрал девочку в своё поместье, где проводил свои извращённые игры с детьми. Он одевал девочку в платья как куколку, а затем делал ужасные вещи. Это продолжалось целых два года, пока она не надоела ему. Сначала она плакала и сопротивлялась, молила о пощаде, но это ещё больше заводило этого борова, и он начинал проявлять ещё больше жестокости.

Тогда Аннет начала молить о смерти, но и это не помогло, жестокий аристократ начал просто вдалбливать тело девочки в пол, как только она открывала рот. Однако вскоре огонь жизни Аннет угас, она смотрела пустым и безжизненным взглядом на толстяка, чтобы он не делал и как не избивал её она продолжала молчать и это привело к тому что маркиз потерял к ней интерес и решил продать.

- ты думаешь, что я жестокий, но в доме у графа ты познаешь что такое боль. Это были последние слова перед отправкой девочки.

Она полагала, что хуже уже не будет так как она повидала в доме маркиза многое, но не понимала, как ошибалась. В любом случае у Аннет не было выбора и оставалось только ждать.

Маркиз продал девочку графу, который славился пристрастием к пыткам.

Он начал отрезать пальцы и срезать кожу, проводить различные эксперименты и ставить опыты.

Каждое утро она просыпалась в жующих челюстях. Он резал, разрывал плоть девочки на мелкие кусочки. Затем собирал и размалывал, и снова собирал. Он пытал девочку в ожидании что внутри зажжётся вечное пламя. Безумный граф искал бога в её глазах.

Целый год боли и крика, пока жизнь Аннет не стала угасать.

От этого она чуть не погибла, поэтому он решил перепродать юное тело пока это еще было возможно. Так как девочка была красива он мог получить неплохую прибыль с её продажи.

В этот раз Аннет купил барон. Он любил собак и охоту. Его особое пристрастие отразилось на девочке. Он поселил девочку с псами в надежде, что у неё родятся щенки. После нескольких неудачных попыток барон решил избавиться от Аннет и продал пятнадцатилетнюю девочку в городской балаган, где дальнейшая судьба уже решиться.

В балаган приходили святые рыцари и насиловали Аннет каждую ночь. Она принимала по двадцать человек за смену и могла перепить каждого из них. Они были очень грубы с девушкой, ей вырвали волосы и выбили зубы, к двадцати годам она стала похожа на дряблую старуху.

6. Аксель Милан Готье и Аннет Саровских. Рождениеих сына Павла.

Однако в жизни Аннет случилось чудо. Она забеременела.

В тот момент, когда утренняя тошнота и свинцовая тяжесть в ногах сложились в единую, пугающую картину, она поняла всё. Срок был крошечным, но для женщины её ремесла это означало лишь одно — конец. В балагане «Сфинкс» были другие девушки: моложе, свежее, с кожей, не тронутой дешевой пудрой и ночными слезами. Клиенты обходили её палатку стороной уже третью неделю кряду. Хозяин смотрел на неё как на протухший товар, цедя сквозь зубы угрозы о вычете из жалования за еду.

Чтобы хоть как-то прокормиться и оплатить крышу над головой, Аннет спустилась в подвал трактира при балагане. От едкого запаха щелочи у неё слезились глаза, а ладони покрылись кровавыми трещинами от ледяной воды. Она стала поломойкой. Тяжелая деревянная швабра казалась неподъемной, но живот требовал еды здесь и сейчас.

В последнее время у неё совсем не было клиентов, кроме одного рыцаря. Он приходил раз в седмицу, всегда молча бросал на комод серебряную монету и садился на край кровати. Он никогда не требовал ласк. Иногда он просто сидел, глядя на пляшущий огонек свечи, пока Аннет смывала с себя чужие запахи, а иногда приносил краюху свежего хлеба или кусок козьего сыра. Его звали Аксель Милан Готье, капитан Рыцарей Святого Престола. Он относился к ней с тихим, почти болезненным состраданием, словно видел перед собой не падшую женщину, а сломанную вещь, которую жаль выбросить.

Когда округлившийся живот стало невозможно скрыть даже под просторной рубахой, рыцарь пришел днем, нарушив привычный ритм их встреч. Узнав о её положении, он впервые заговорил твердо:

— Собирай вещи, — бросил он, снимая тяжелый шерстяной плащ. — Ты переезжаешь ко мне. Я снял комнату в доходном доме у западных ворот. Там сухо и тепло.

Аннет попыталась возразить, пряча лицо в худых ладонях:

— Лорд Готье, ваша репутация... Если кто узнает, что вы содержите брюхатую шлюху...

— Моя репутация сгорит дотла, если я оставлю мать моего будущего ребёнка замерзать в грязи, — отрезал граф Аксель, помогая ей встать. — Иди за мной.

Но чуда не произошло. Роды начались внезапно, посреди промозглой осени. Повитуха только всплескивала руками, глядя на синюшное лицо роженицы. Кровь лилась ручьем, пропитывая соломенный тюфяк. Перед тем как провалиться в багровое беспамятство, Аннет мертвой хваткой вцепилась в рукав кольчужной перчатки капитана, который стоял у изголовья белый как полотно.

— Павел… — прохрипела она, вкладывая последние силы в этот выдох. — Назови его Павлом…

Её пальцы безвольно соскользнули с металла. Душа покинула тело раньше, чем затих последний крик младенца.

Капитан рыцарей Аксель забрал орущего ребенка прямо из окровавленных простыней и отнес в церковный приют Сен-Марри. У мальчика остался лишь отец, который не мог признать сына, рождённого от куртизанки.

Любой шепоток при дворе стоил бы ему капитанского штандарта и головы. Но каждую свободную ночь Аксель проводил у стен монастыря.

Он тайно платил настоятельнице двойное содержание, чтобы мальчик ел мясо, а не пустую похлебку, заказывал у портных одежду из мягкого сукна вместо грубых мешков и продолжал приглядывать за ним издалека.

Он дал ему имя Павел, исполнив последнюю волю Аннет.

Мальчик подрос. В свои десять лет он выглядел старше сверстников — слишком серьезный взгляд и плотно сжатые губы выдавали в нем натуру замкнутую. Он не знал своих родителей, но догадывался.

Догадывался, почему высокий мужчина в серебряных латах с церковными гербами, чей конь пугает послушников у ворот, приходит каждый месяц ровно в полдень. Почему лорд Аксель Милан Готье, капитан Святых Рыцарей, лично следит, чтобы алтарному служке Павлу доставались самые лучшие вещи.

Павел никогда не говорил открыто с отцом. Это была негласная договоренность двух людей, разделенных стеной долга. Однако каждый раз, завидев высокую фигуру капитана во внутреннем дворе, юноша замирал, а затем медленно подходил.

Он склонял голову в почтительном поклоне, но уголки его губ едва заметно вздрагивали, а в глазах вспыхивал теплый свет.

— Благословенного дня, лорд-капитан, — тихо произносил он.

Рыцарь, привыкший одним взглядом останавливать пьяные драки в тавернах, был скуп на эмоции. Суровые складки у его рта разглаживались, плечи опускались, сбрасывая невидимый груз командования.

При виде этого бледного юноши в черной сутане клирика он испытывал глухую, тяжелую гордость. Аксель мягко клал огромную, пахнущую сталью и кожей руку на плечо сына, чуть сжимая ткань сутаны, и одаривал его редкой, скупой, но невероятно тёплой улыбкой, проявляя всю свою скрытую отеческую заботу.

Время шло, стирая остроту утраты золотыми годами учения. Мальчик стал юношей. Он блестяще закончил церковную школу, показав удивительную тягу к древним текстам и риторике. Епископ Алларик, человек жесткий и властный, заметил талант ученика и приблизил его к себе. Теперь Павел служил личным помощником епископа, переписывая указы и присутствуя на закрытых советах.

Его отец к тому времени получил титул сенешаля Святого престола. Они стали часто видеться по долгу службы. Вскоре эти встречи переросли в обычай: после вечерни они шли в маленькую монастырскую трапезную, где им накрывали отдельный стол. Они сидели друг напротив друга, макая хлеб в чечевичную похлебку, и молчали. Но это было уютное, родственное молчание.

В один из таких дней, когда весеннее солнце наконец прогнало сырость из каменных коридоров, они вышли прогуляться по брусчатке Верхнего города.

— Лорд Аксель, — начал Павел, инстинктивно переходя на официальный тон, принятый между подчиненным и командором Ордена.

Аксель тяжело вздохнул, поправляя полу своего дублета.

— Прошу, не обращайся ко мне столь формально, — голос капитана звучал непривычно мягко. — Мы сейчас не на плацу и не на службе у церкви. Здесь нет ни паладинов, ни клириков. Только двое мужчин. Как отец и сын.

— Хорошо… отец, — слово далось юноше с трудом, царапнув горло. — Я просто привык держаться отстранённо. Мое положение обязывает. Но позвольте спросить, зачем вы свернули с соборной площади? Зачем мы идем в ремесленный квартал? Здесь воняет сыромятнями и помоями.

Они остановились на перекрестке, возле чугунной решетки канализации. Аксель положил тяжелую ладонь на плечо сына, разворачивая его лицом к широкому проспекту внизу. Там, застроенная кирпичными амбарами и купеческими домами, раскинулась территория торговой кампании.

— Сын мой, — произнес капитан, и его голос стал жестким, как старая кожа. — Я должен рассказать тебе многое. Видишь эту торговую кампанию? Вывеску «Саровских»?

— Да, отец, — Павел прищурился, всматриваясь в герб на фасаде — скрещенные ключи над золотой монетой.

— Она принадлежала твоей семье. Компанию основал твой дед, Бен Саровских. Лучшие меха и шелка Королевства шли через их руки. Но сейчас она принадлежит Святому престолу. Догадываешься почему?

Павел долго молчал. Его челюсть напряглась, а костяшки пальцев побелели, так сильно он сжал ремень своей дорожной сумки.

— Да, — наконец ответил он, и голос его прозвучал холодно и пусто. — Мою семью убил епископ. Тот самый, которому я сейчас подаю перо и чернила.

— Так и есть, — кивнул Аксель, не отводя взгляда от лица сына. — Он убил твоего деда за отказ отдать торговую компанию. А твою мать, Аннет… он продал аристократам, а когда те наигрались, она попала в балаган. Там я её и встретил. Я расскажу тебе подробности падения семьи Саровских. Всю историю, до самого дна.

Лорд Аксель говорил долго. Его слова падали камнями, разбивая вдребезги благостную картину мира, в которой Павел жил все эти годы. О предательстве духовенства. О крови на руках святых отцов. Об унижении матери. Когда рассказ закончился, они стояли посреди грязной улицы, оглушенные этой правдой.

Они отправились обратно в сторону собора в полной тишине. Однако эта прогулка стала началом пробуждения его истинной силы. По венам больше не текла кровь — там кипела лава.

Стоило Павлу переступить порог своей кельи, как ненависть поднялась изнутри черной волной. Она затопила разум, выжигая остатки детской привязанности к наставникам. Эта ярость была холодной, расчетливой и абсолютно спокойной. Она вскоре станет карающей дланью справедливости и падением Святого Королевства Орлей.

С этого дня Павел решил отомстить за смерть своей семьи. Он перестал спать, проводя ночи не в молитвах, а в пыльных подвалах архива, куда имели доступ лишь высшие иерархи. Он начал изучать тёмные искусства, некромантию и запретные гримуары, которые церковь веками прятала от паствы.