Дом, который построил Домовой (Скучная тётка: книга 3)

Варвара Прокопьевна, стоявшая в дверях с новым подносом, кивнула, как будто, так и должно было быть.

– Ну-вот?! – сказала она удовлетворённо. – Игрушка на место встала. Теперь порядок. Кто ещё хочет пирожков? Там ещё полпротивня. И, кажется, на кухне появилась сметана. Сама. Откуда – не спрашивайте. Но к пирожкам – самое то.

И они снова принялись за пирожки, уже со сметаной. Уже не как за акт протокола, а как за нечто гораздо более важное. Как за ритуал закладки фундамента. Фундамента дома, который строился не из кирпичей, а из моментов. Из вздохов, из смеха, из крошек на столе, из отпечатка детской ладони на экране.

А где-то в толще бетонных стен, в самой структуре реальности, что-то тихо щёлкнуло. Как будто замкнулась цепь. Как будто последний пазл встал на своё место.

И в бункере, хотя снаружи был обычный кубанский будний день, вдруг стало по-настоящему светло. Не от ламп. А от того самого, неуловимого, тёплого свечения, которое бывает только в одном месте на земле.

В родном тёплом доме.

Августа вышла в коридор. За её спиной остались смех, запах пирожков и стук металлического шарика, который уже нашёл своё место в новой реальности. Она остановилась у окна, выходящего во внутренний двор бункера — бетонные стены, чахлое деревце, посаженное прошлым летом. И вдруг подумала: а что, если это деревце — тоже часть узора? Что, если каждая мелочь, которую мы замечаем и лелеем, становится кирпичиком в стене нашего общего мира?

Она закрыла глаза. И перед ней пронеслись все выборы, сделанные ею и её близкими. Ксенофонт, который каждое утро выбирал тишину и гармонию семейного счастья вместо упрёков о том, что они застряли в этом бункере. Радаслав, который выбрал не прятаться от своего дара, а принять его. Ерофей и Жужжа, которые выбрали не спасать мир, а спасать свою семью. Августа, которая выбрала верить, что Дима не ушёл, а просто стал другой формой любви. И сами они, все вместе, — выбрали остаться людьми, когда мир вокруг пытался стереть их в пыль.

«Свобода выбора, — подумала Августа, — это не про то, что мы можем выбрать. Это про то, что мы выбираем каждый раз, когда мир говорит: «Сдайся». Мы выбираем не сдаваться. Мы выбираем верить. Мы выбираем ставить чайник, печь пирожки, рисовать на стенах — даже если эти стены — бетон бункера».

Она открыла глаза. В тусклом свете лампы деревце показалось ей чуть зеленее, чем было. На его ветке висел… тот самый металлический шарик. Тот, что исчез в руках Максима Сергеевича. Он мягко покачивался, как будто его только что повесила невидимая рука.

— Спасибо, — прошептала Августа. — За подсказку.

И она вдруг ясно, до дрожи, поняла главное, как поётся в известной песне и поговорке: «Любовь спасёт мир!». Не та любовь, о которой пишут в книгах и снимают фильмы. А та, которая живёт в жесте — в том, как мать поправляет одеяло уснувшему сыну. В том, как муж молча чинит генератор, зная, что его жена сейчас разговаривает с миром, который он не видит. В том, как подросток, боясь собственного дара, всё равно тянется к свету, потому что папа сказал: «Мы вместе.».

Это и есть выбор. Выбор жить так, как будто мир можно удержать только любовью. Потому что, кажется, так оно и есть.

Августа улыбнулась деревцу, шарику, бетонным стенам — и пошла обратно, к пирожкам, к смеху, к жизни. Потому что любовь спасёт мир. Не когда-нибудь. А прямо сейчас. С каждым пирожком. С каждым вздохом. С каждым выбором.

И она уже делала этот выбор.

Глава 6. Сейф для бабочек, или Алгоритм бабушкин ого варенья

После истории с пирожками и шариком в бункере наступила странная пауза. Не тишина – тишина была бы подозрительной. Скорее, состояние, которое Ерофей Петрович Громов в своём отчёте обозначил как «активная стабилизация фоновых параметров». На человеческом языке это означало: чудеса продолжались, но приобрели системный, почти бюрократический характер.

Но Августа знала: пустота — это не отсутствие. Это ожидание. Как в бункере, где её супруг Ксенофонт, главный инженер, каждое утро проверял системы жизнеобеспечения. Он верил в давление, в герметичность, в показатели кислорода. А она верила в другое: что воздух в этом подземелье держится не на фильтрах, а на любви. На том, что где-то наверху сын Радаслав просыпается и, ещё не открыв глаз, уже слышит то, что не слышат другие. Подросток-медиум. Их мальчик, который начинал день с вопроса: «Мам, а что сегодня снилось дому?» … Вот, такое вот сочетание видимого и невидимого миром.

Каждое утро в определённом месте у стены – там, где накануне проступил узор чьей-то гостиной – появлялся небольшой предмет. Не украденный, а именно появившийся. Как будто его печатали на 3D-принтере из воздуха и ностальгии. В понедельник это была пуговица от морской кители, явно старого образца. Во вторник – засушенный листок клёна, идеально сохранивший осенний багрянец. В среду – кусок мела, того самого, школьного, который крошится в пальцах и пахнет пылью и детством.

– Коллекционирует?! – констатировал Максим Сергеевич, разглядывая мел через увеличительное стекло. – Систематизирует наше прошлое. Создаёт каталог личных реликвий. Вопрос – зачем?

– Может, для удостоверения личности? – предположила Жоржетта, не отрывая глаз от основного экрана, где теперь постоянно висело то самое изображение – отпечаток детской ладошки рядом с чашкой. Оно не менялось, но в его статичности была странная утешительная сила. Как якорь.

– Дима же исчезает из официальных баз данных. А «Самоварчик» … создаёт для нас новые. На основе не цифр, а… вот этого. Пуговицы. Листочка клёна. Это новая форма общения между нами… Общения двух миров видимого и невидимого – предположил Радаслав.

Августа смотрела на сына и Жоржетту, вспоминая, как Ксенофонт уходил на ночную смену. Как он стоял в дверях, высокий, чуть сутулый, с вечным запахом машинного масла на руках, и говорил: «Я вернусь. Ты только рисуй! Люблю!». И она рисовала. Потому что знала: его работа внизу — это тоже любовь. Он «держал» бункер в эффективной работоспособности – «держал» видимый мир, чтобы их сын Радаслав мог спокойно спать и видеть сны, полные голосов. А она «держала» небо – невидимый мир, чтобы эти голоса не пугали мальчика. Медиум — это не дар. Это ответственность. И Августа несла её так же, как Ксенофонт нёс вахту у генераторов: не замечая усталости, не жалуясь, просто делая то, что должно.

Августа молчала. Она сидела перед чистым холстом, но кисть в её руке не прикасалась к краскам. Она ждала. Ждала, когда поймёт, что именно нужно рисовать. Её инстинкт художника подсказывал, что следующий шаг должен быть не спонтанным, а осознанным. Как если бы человек, что раскрашивал не просто картинку, а чертёж силового поля закрытого режимного объекта.

И тут в ситуацию вмешалась няня Екатерина Семёновна. До сих пор она держалась в тени – тихая, степенная женщина лет шестидесяти шести, чья основная функция заключалась в том, чтобы быть живым мостом между Громовыми и Ефимушкой. Она мало говорила, много вязала (носки для всех обитателей бункера обрели уже легендарную прочность) и всегда знала, когда нужно подлить чаю.

В четверг утром она подошла к тому месту у стены, где должен был появиться новый «экспонат». Положила на пол маленькую круглую салфетку, вышитую крестиком. И поставила на неё стеклянное блюдце с ложкой малинового варенья.

– Екатерина Семёновна, что вы делаете? – удивились Жоржетта и Августа, заявив в один голос.

– Приглашаю к чаю, – просто ответила няня. – Он же старается. Вещички нам показывает, память будит. Это хорошее дело. Но односторонним оно быть не должно. Вот, я и решила – поделюсь чем-то своим. У меня этого варенья с прошлого лета баночка осталась. Ефимушка его просто обожает. И Дмитрий Миронович, когда маленький был, по вашим рассказам Августа Иосифовна, тоже его любил. Только вот, на хлебушке с маслом.

Она говорила о Диме так, будто он не стал частью метафизической аномалии, а просто задержался в соседней комнате. И в этой простой интонации было что-то разрушающее всю сложность ситуации, творящуюся в бункере.

Все замерли, наблюдая. Варенье на блюдце лежало густое, тёмно-рубиновое, в нём застыли целые ягоды. Через пятнадцать минут… ничего не произошло. Через полчаса – тоже. Екатерина Семёновна вздохнула, но не убрала угощение.

– Ну, может, не голодный ещё, – философски заметила она и принялась за своё вязание.

А ближе к вечеру, когда в бункере включили основное освещение, все увидели: блюдце пусто. Варенье исчезло. Но не просто испарилось. На салфетке остался след. Не от ложки, а… от маленькой, аккуратной ладошки. Словно кто-то очень осторожно, почти благоговейно, тронул сладкую массу кончиками пальцев. А рядом с блюдцем лежал новый предмет.

Это была бабочка. Точнее, её высушенное крыло. Невероятной красоты – с переливом от синего к фиолетовому, будто вырезанное из вечернего неба. Оно было совершенно целым, хрупким, как слюда.

– Морфа аматонте1, – тихо сказал Ерофей Петрович, наклоняясь. – Южноамериканский вид. На Кубани, нашей – такой вот вид не водится. Собственно, … её не должно быть здесь в принципе. Ни в каком виде.

– А у Дмитрия в детстве была коллекция, … – вдруг сказала Екатерина Семёновна, не поднимая глаз от вязания. – … бабочек. Августа Иосифовна, вы же сами неоднократно рассказывали, что он их ловил сачком, потом осторожно сушил под прессом из старых книг. У него целый альбом был. А это крылышко… оно самое красивое. Он его под стеклом хранил. Вы рассказывали, что он говорил, что оно похоже на кусочек другого мира. Где всё ярче и легче.

В бункере повисла тишина. Густая, осмысленная.

– Обмен?! – наконец произнесла Августа. – Он не просто берёт. Он отдаёт. Он взял варенье – символ вашего тепла, вашей заботы о Ефимушке и… о нём самом когда-то. И дал взамен… кусочек своей коллекции. Часть своего самого сокровенного, детского мира. Дал знать нам, что он здесь.

– Это уже не каталогизация?!, – пробормотал Максим Сергеевич. – Это… коммуникация. Установление протоколов обмена. Бартерная система, где валюта – личные смыслы.

– А почему бабочка? – спросила Жоржетта, глядя на хрупкое крыло. – Почему не ещё одна пуговица или камень?

Августа медленно подошла к холсту. Теперь она знала, что рисовать.

– Потому что бабочка – это метаморфоза?! – сказала она, беря кисть и начиная смешивать на палитре оттенки синего и фиолетового. – Гусеница становится коконом. Кокон становится чем-то совершенно иным – красивым, лёгким, способным летать. Но чтобы это произошло, нужна тишина. Нужна темнота. Нужно время. И огромное, невероятное терпение.

Она нанесла первый мазок на холст.

– Дима не просто стал «меж-пространственной щелью». Он проходит свою метаморфозу. Из человека – во что-то другое. И он показывает нам: процесс идёт. Он болезненный, он странный, но он ведёт к… пере-настройке систем. К чему-то новому.

Под её кистью на холсте начал проступать не домовой. И даже не бабочка. Это был… кокон. Но не простой. Он был сплетён не из шёлка, а из тончайших, едва заметных линий – как схемы на чертежах, как строки кода, как трещинки на старом фарфоре. И сквозь полупрозрачную оболочку угадывался силуэт. Человеческий. И детский. Два силуэта, сливающиеся в один.

– Он строит не просто пространство, … – продолжала Августа, и её голос звучал теперь с новой, обретенной уверенностью. – Он строит инкубатор. Для себя. И, возможно, для… – она взглянула на Жужжу, – … для всех нас. Место, где можно пережить перемену, сохранившись. Где можно стать чем-то большим, оставшись самим собой.

В этот момент зазвонил прямой телефон – не внутренний, а тот самый, «правительственный» канал.

Все вздрогнули.

Громов взял трубку, выслушал и побледнел.

– Понял. – сказал он коротко. Положил трубку. Обернулся к остальным. – Это был… формальный запрос. Из совсем других инстанций. Не МВД, не ФСБ. Что-то… вроде комитета по метафизической безопасности. Они знают про «артефакты». Про исчезновение данных. Они спрашивают, … – он сглотнул, – … спрашивают, нужна ли нам «помощь в локализации и ликвидации аномального объекта».

В воздухе запахло не вареньем, а холодным официальным формализмом. Тем самым, что способен превратить чудо в «инцидент», а их нового домового – в «цель для устранения».

Кроме того, также где-то в недрах пространства бункера Ксенофонт принимал жену, всю без остатка, как она есть, и думал: достаточно ли? Он знал, что сын слышит то, что не должны слышать подростки. Что Августа видит то, от чего хочется закрыть глаза. Что он, главный инженер пространства бункера, уже третьи сутки не поднимается наверх, потому что система даёт сбои, а он держит её на честном слове и на голых проводах. И всё это — одна семья. Один бункер. Одна любовь, которая не укладывается ни в какие инструкции. Ксенофонт вдруг понял: спасение не в приказах. Спасение — в выборе. Каждое утро они выбирают: остаться людьми или стать функциями. И пока они выбирают друг друга — мир держится.

– Что будем делать? – тихо спросила Жоржетта.

– Отвечать, кончено же. – сказала Августа, не отрываясь от картины. Кисть в её руке двигалась быстрее, увереннее. Она дорисовывала кокон, и теперь в его узоре можно было разглядеть знакомые мотивы: завитки как на вышитой салфетке Екатерины Семёновны, квадратики как на вязаных носках, пятнышки как на крыле бабочки.

– Отвечать? Как? – уточнил Максим Сергеевич. – Формой 7-Б? Рапортом о несуществующем объекте?

– Нет, разумеется. – Августа отложила кисть и подошла к столу. Она взяла блокнот и ручку. – Будем отвечать по их же правилам. Но на своём языке. Ерофей Петрович, вы свяжетесь с ними снова. И передадите следующее.

Она начала писать текст, подойдя к компьютеру: «Объект не является аномалией. Объект является наследственным имуществом в процессе реорганизации. Процесс контролируется наследниками. Угрозы стабильности не представляет. Напротив, демонстрирует признаки повышения структурной целостности окружающего пространства. Запрос на внешнее вмешательство отклонён как преждевременный и несоответствующий интересам законных владельцев».

Максим Сергеевич смотрел на неё с возрастающим восхищением и ужасом.

– Вы… вы предлагаете оформить его как недвижимость? Со всеми вытекающими правами собственности и наследования?

– А почему нет? – Августа улыбнулась. Её улыбка была тёплой, но в глазах горел стальной огонёк «Скучной тётки», которая вдруг вспомнила, что она не только художник, но и сестра инженера-подводника, прошедшая через ад бюрократии после гибели брата.

– Если он строит дом – у этого дома должны быть хозяева. И законы. Наши законы. Закон гостеприимства. Закон памяти. Закон варенья на блюдечке. И если кто-то хочет войти в этот дом с проверкой – пусть сначала докажет, что он не сломает хрупкое крыло бабочки. И, так скзать, не прольёт чай.

Генерал Громов медленно кивнул. В его взгляде читалось профессиональное признание мастерства.

– Это… беспрецедентно. Юридически вязко и абсолютно гениально. Они будут месяц разбираться в формулировках.

– У нас есть месяц, это здорово?! – сказала Августа. – А за месяц кокон может раскрыться.

Она вернулась к картине. На холсте кокон был почти готов. И теперь, приглядевшись, можно было заметить: из него, сквозь трещинки в причудливом узоре, пробивался мягкий, золотистый свет. Как свет настольной лампы в тёмной комнате, где ребёнок рассматривает свою коллекцию сокровищ.

На столе рядом с компьютером Радаслав поставил новое блюдечко. На этот раз с мёдом. И положил рядом маленькую, потрёпанную книжку – детские стихи Агнии Барто.

– Для чтения перед сном, … – пояснил он. – Вдруг захочет поностальгировать.

И все поняли: осада смыслом, если она и начнётся, встретит не просто сопротивление. Она встретит гостеприимный дом. Где каждому пришедшему с дурными намерениями сначала вежливо предложат чаю, потом покажут альбом с бабочками, потом расскажут историю про каждую пуговицу в коллекции. И только потом, когда непрошеный гость запутается в паутине этих маленьких, тёплых, человеческих смыслов, ему мягко объяснят, что стрелять здесь нельзя. Потому что можно разбить блюдечко. А оно – семейное.

Бункер переставал быть бункером. Он становился именно тем, о чём говорил Дима в своих старых записях: «Матрицей». Но не холодной цифровой. А тёплой, биологической, семейной матрицей. Где каждый член команды был живой клеткой, а связи между ними – нейронными путями. И эта огромная, тихая, любящая сущность потихоньку училась говорить на языке варенья, бабочек и вышитых салфеток.

А где-то в глубине стен, в самом сердце пространства инкубатора, два силуэта в коконе – взрослый и новый-меж-пространственный – медленно, неостановимо двигались навстречу друг другу. Готовясь к тому дню, когда ткань реальности окончательно истончится, и они выйдут наружу. Не как призраки. А как хозяева после перерождения, после метаморфозы.

Новые. Старые. Домашние. Свои.

Августа выключила экран монитора компьютера. В комнате было тихо. Где-то внизу, за толщей бетона, Ксенофонт пил остывший чай и слушал, как гудят генераторы. Он знал: если прислушаться, в этом гуде можно различить присутствие Августы. Она всегда с ним — даже когда этажи разделяют их. Она — его связь с миром, где есть свет, воздух, супруга и их сын, которые слышат невидимое в видимом мире.

Радаслав сидел на кровати и смотрел в стену. Он слышал их всех. И маму, и папу, и тетушку Жоржетту наверху. И нового домового. Домовой молчал, но его молчание было теплее любых слов.

— Любовь, — прошептал Радаслав, не зная, кому это говорит. — Это единственное, что нельзя стереть. Даже если исчезнут все файлы.

Августа, стоя за дверью его комнаты, улыбнулась. Она не вошла — мальчику нужно было привыкнуть к своему дару. Но она была рядом. Как и Ксенофонт — где-то глубоко внизу, сжимая в руке старый ключ от их первой квартиры, как талисман. Как и все те, кто выбрал любовь, когда можно было выбрать только выживание.

— Свобода выбора, … — сказала она тишине, самой себе, тихо-тихо под нос — … это право любить даже тогда, когда мир требует нечто иное.

Она закрыла глаза и увидела, как из центра пустого экрана прорастает тонкий золотой стебель. Он тянулся вверх, сквозь бетон, сквозь этажи, сквозь забвение — к свету, которого никто не видел, но который все чувствовали.

«Любовь спасет мир.» - снова пронеслась мысль в её голове. Не потому, что это красивая фраза. А потому, что это единственный выбор, который не требует подтверждения. Он просто есть. Как воздух. Как гул генераторов. Как голос сына, который слышит больше, чем должен, и полон храбрости духа.

Потому что он знает: мама рядом. И папа — этажом ниже, у пульта. И новый домовой — уже рядом. И все они выбрали друг друга. Они вместе. Они команда. Они семья.

Глава 7. Архипелаг связей, или Синдром спутанных проводов

На следующее утро бункер проснулся от запаха свежего хлеба. Не того, что пекли в микроволновке, а настоящего – с хрустящей корочкой, маслянистым блеском и тонким ароматом тмина и кориандра, который, как известно, на Кубани не растёт, а если и растёт, то исключительно в воспоминаниях бабушек.

– Радаслав? – сонно спросила Жоржетта, плавно входя в комнату, словно вползая, в комнату общего штаба. – Ты испёк хлеб?

– Нет. – ответил подросток, стоя над столом и с удивлением разглядывая румяную буханку на деревянной доске. – Я только что проснулся. И нашёл это. Рядом с блюдцем от варенья.

– Опять? – Максим Сергеевич уже был на ногах, с блокнотом наперевес и очками на лбу. Он напоминал профессора, которого разбудили ради сенсации, и профессор не разочаровался. – Второй случай прямого материального обмена! Систематизируем: на предложение мёда и книги стихов объект ответил… хлебом. Не батоном, а именно домашним, формованным. Заметьте – без плесени, без признаков длительного хранения. Температура – как будто только из печи.

– А какая у нас печь? – задумчиво спросила Августа, разглядывая буханку. – У нас тут собственно нет нормальной даже духовки. Только микроволновка и индукционная плита.

– Вот, именно! – Максим Сергеевич воздел палец к потолку. – Эта буханка не могла быть испечена в радиусе, как минимум, пяти километров от нас в физическом смысле. Но она здесь. И она пахнет… – он принюхался, – пахнет детством. Конкретно моим детством. Бабушка Агафья пекла точно такой же хлеб. Я узнаю этот тмин.

– И моего детства, – тихо сказал Радаслав. – У нас в деревне у бабушки тоже так пекли. С кориандром. И с секретом, бабушка мне его рассказала: перед тем, как ставить в печь, сбрызгивала водой и трижды мысленно целовала, как родного человека. Рождённое в печи не просто пеклось, а словно … живое становилось.

Августа медленно провела пальцем по корочке. Хлеб был тёплым, упругим, и от него исходило не просто тепло – казалось, от него исходил звук. Очень тихий, почти на грани слышимости, похожий на гудение старого холодильника или на мурлыканье кота. Или на басовитую ноту морского ревуна. Она отдернула руку.

– А что, если…, – начала она и замолчала, потому что мысль была слишком странной, чтобы её высказывать вслух. Но всё же высказала, … – Что, если это не просто обмен. Что, если он… учится у нас? Не просто берёт и отдаёт. А перенимает. Впитывает то, что мы считаем важным. И воспроизводит это. Сначала пуговица – память. Потом бабочка – красота и уязвимость. Теперь хлеб – умение создавать что-то нужное, питательное, тёплое. Он не просто копит артефакты. Он осваивает… профессии. Ремёсла. Способы быть человеком.

– Тогда он скоро начнёт вязать носки, – хмыкнул Ксенафонт, который как раз продевал шнурок в ботинок, и в этом обыденном жесте было что-то отрезвляюще-реальное.

Августа не улыбнулась. Она смотрела на стены бункера. На бетон, который под слоем краски (она сама же его и покрасила, чтобы скрасить серость) начал проступать иным рисунком. Она заметила это ещё вчера – но решила, что ей кажется. Теперь было очевидно: стены меняли текстуру. В некоторых местах бетон становился похож на старые деревянные панели, в других – на обои с мелким цветочным узором. Как будто кто-то методично, участок за участком, переклеивал реальность, подгоняя её под некий идеал уютного жилья.

– Он строит дом! – сказала она вслух. – Изнутри. Он берёт наши воспоминания – пуговицу, бабочку, хлеб – и использует их как строительные блоки. Мы передали ему кусочек реальности, когда поставили блюдце с вареньем. Он принял правила игры. И теперь… расширяет пространство.

Все уставились на стены. И тут Жужжа, которая с самого утра не сводила глаз с экрана, где спал Ефимушка, вдруг ахнула.

– Мама… – прошептала она. – Посмотрите.

На экране, в комнате, где спал Ефимушка, происходило нечто странное. Мальчик лежал в своей кроватке, мирно посапывая, но стена за его спиной… менялась. Обои с мишками, которые Жужжа собственноручно клеила в прошлом году, на глазах превращались в другой рисунок. Мишки не исчезали, но… оживали. Один из них подмигнул Ефимушке. Второй, самый большой, вытянул лапу и прижал её к губам – «тсс». И над кроваткой медленно, как снежинка, опустилось… крыло бабочки. То самое, сине-фиолетовое, которое лежало сейчас в бункере, накрытое стеклянной банкой. Упало Ефимушке на одеяло. Мальчик, не просыпаясь, сжал его в кулачке и улыбнулся.

Наступила тишина. Такая плотная, что слышно было, как гудит лампа дневного света.

– Он дотягивается до него, – выдохнула Августа. – Он не просто строит дом для себя. Он… обустраивает мир для всех нас. Для тех, кого любил. Ефимушка – его словно названный двоюродный братец, он также меж-пространственно юн, как и он. Кровь. Связь. Он защищает его. Сделал его комнату частью своей… своей новой территории.

– Но это же прямое физическое воздействие на внешний мир! – воскликнул Максим Сергеевич, но в голосе его слышался не ужас, а восторг первооткрывателя. – Мы только что стали свидетелями переноса материального объекта сквозь, по сути, ткань жития-бытия. На глазах. И все живы и здоровы! И даже ребёнок не проснулся!

– А чего ему просыпаться? – резонно заметила Жоржетта. – Он у себя дома. Под защитой своей няни Екатерины Семёновны. У него няня лучшая из лучших – она за ним присматривает. И дядька – домовой прежний или новый, пусть и невидимый, но тоже есть. Хороший дядюшка, хоть и призрак. Я давно уже поняла, что он добрый.

– Откуда вы знаете? – не выдержал Максим Сергеевич.

– А вы попробуйте испечь хлеб, который так вкусно и с добром пахнет чужим детством?! – твёрдо сказал Радаслав.

– Если бы он был злым, он бы нас пугал. А он нас… кормит. И укрывает. Значит, душа у него не болит, а любит. Всё просто. – подхватил Ксенофонт.