Беглец

Более-менее удобоваримое оправдание в голову не приходило, поэтому я честно ответил:

– Да… Это… Я тут с приятелем старым выпивал. Ну, сами пронимаете, давно не встречались… А эти юристы непонятно зачем звали… Ну и как бы… Ну… Я подумал, что ничего срочного, юристы подождут… Как-то вот так… Ну и перенес с ними встречу.

Иванов помолчал несколько секунд. Но, похоже, моя версия вчерашних событий его полностью удовлетворила и он продолжил свой телефонный допрос:

– А в каких отношениях вы с Петром Ильичем Волковым?

Слегка ошалев от его неожиданного поворота в разговоре, я судорожно пытался вспомнить, кто это такой и ответил:

– Э-э… Не знаю такого. – мне действительно не о чем не говорило это «фио».

– Странно. В «Параграфе» обнаружен документ, касающийся вас и Волкова. Он оставил вам завещание. Сумма наследства весьма внушительная, а именно двести сорок семь миллионов рублей. – огорошил меня Иванов.

Причем «огорошил» – слишком мягкое определение для моего резко наступившего состояния от его слов. Мне показалось, что меня треснули битой по затылку, а в желудок сыпанули ледяных сосулек… Двести сорок семь миллионов?! Мне?!

– Это… Это какая-то ошибка… – с трудом вымолвил я.

– Тем не менее. Более того, вчера около семи вечера юрист Михаил Семенов был убит. – будничным тоном диктора на вокзале произнес Иванов.

Я замер. В позвоночник словно вонзили раскаленный штырь. Убит? Юрист? Тот самый гладкий голос, который не обсуждает дела по телефону?

Я молчал. Но это было не молчание, а вакуум, в котором перестали работать все мыслительные процессы.

– Так вы знакомы с Волковым? – спросил Иванов, но его голос доносился как будто из другого измерения.

– Нет, – прошептал я, чувствуя, как ослабло все тело. – никогда не слышал.

– Странно, – сказал старший лейтенант, – просим вас сегодня же подъехать для дачи объяснений.

Я отключился. Руки дрожали. В глазах плавали черные точки.

Борис вышел из туалета, вытирая руки о штаны.

– Ну что, тактик, какие планы на... Валера? Ты в порядке? Ты белый как простыня.

– Боря, – сказал я голосом, который не принадлежал мне, – кажется, мне кто-то оставил в наследство двести сорок семь миллионов. И за это кого-то убили.

Борис замер. Потом медленно опустился на табурет.

– Сколько?! – прохрипел он.

– Двести сорок семь миллионов, – повторил я, чувствуя, как паника начинает превращаться в истерику, – и я не знаю этого человека! Я никогда о нем не слышал!

Мы сидели в полной тишине. Потом Борис осторожно спросил:

– А... а мы вчера или позавчера не подписывали ничего, пока ты не помнишь?

– Не помню! – почти крикнул я, – но судя по всему, кто-то помнит! И кому-то это настолько не нравится, что они готовы убивать!

Похоже, тактическое отступление на сегодня было отменено. Пришло время выбирать между стратегическим наступлением куда-то и стратегическим бегством от кого-то в стратегическое укрытие. Проблема была только в том, что у меня не было ни стратегического укрытия, ни понимания, от чего вообще нужно бежать или куда наступать. И двести сорок семь миллионов причин для паники.

Глава 3.

Кабинет старшего лейтенанта Иванова был казенным и скучным – серые стены, стол, заваленный бумагами, запах пыли, кофе и безысходности. Иванов – мужчина лет тридцати с небольшим, с острым взглядом и усталостью в уголках глаз — сидел напротив меня. Кроме нас, в этом же кабинете за своими столами расположились еще двое оперативников. Один шелестел бумагами, другой яростно клацал компьютерной клавиатурой.

– Валерий Игоревич, – начал Иванов, не предлагая даже чаю, – расскажите, как вы познакомились с Петром Ильичом Волковым.

– Я с ним не знаком, – честно сказал я. – Впервые слышу это имя. Я вам уже по телефону говорил об этом.

Иванов посмотрел на меня так, будто я только что заявил, что Земля плоская, но он слишком устал, чтобы это оспаривать.

– А двести сорок семь миллионов, которые он завещал вам? Получается, что оставил незнакомому человеку? Вы понимаете, насколько это звучит странно? – внимательно всматриваясь в мое лицо, продолжал Иванов.

– Понимаю, – кивнул я, – но это правда. И я в толк взять не могу, как такое вообще возможно.

– Вот мы и пытаемся это выяснить, – сказал оперативник, перелистывая папку, – Волков являлся владельцем сети супермаркетов и гостиниц. Пятьдесят три года. Бездетный, холостяк. Умер почти неделю назад, у него был рак. А вчера был убит юрист, который вел дело о наследстве, Михаил Семенов, тот самый, который звонил вам.

Я молчал, пытаясь осмыслить эту информацию. Миллионер. Сеть супермаркетов и гостиниц. Онкология. Убитый вчера юрист. И я где-то в середине этой истории, не понимая, как туда влип.

– А вы не могли случайно познакомиться с Волковым? – настаивал Иванов.

– Я работал менеджером в торговой компании, полгода как без работы. Сидел дома, пытался найти работу, даже на собеседования ходил, но пока безрезультатно. В супермаркеты Волкова не захаживал, в гостиницах его не жил. – признался я.

– Может кто-то из окружения Волкова или он сам были в каких-либо отношениях с вашими родителями? Или другими вашими родственниками? Может кто-то из друзей ваших родителей?

Я задумался, пытаясь разворошить память до глубин своего детства, отрочества и еще пока не очень далекой юности. Но не смог вспомнить никакого Волкова в окружении моих родителей. Поэтому ответил:

– Никогда от родителей не слышал этой фамилии. По крайней мере не помню такого. Могу позвонить матери, спросить. Отца, к сожалению, нет в живых, он погиб около тридцати лет назад в автоаварии.

Иванов несколько секунд подумал и сказал:

– Если можете, то звоните прямо сейчас. Только поставьте громкую связь. И не уточняйте детали, зачем вам это потребовалось.

Я вздохнул, нашел в телефоне номер мамы и нажал «трубку». Соединилось почти сразу, словно она ждала:

– Сыночек! Валерочка! Привет! Как ты? – затараторила мама.

– Мам, привет! У меня все нормально, все прекрасно! Работаю, живу, все хорошо! Как у тебя дела? Как самочувствие? – попытался я перехватить инициативу в разговоре.

– Да все хорошо! С работы на пенсию пока не гонят, так что на жизнь хватает. И даже на чай с сушками по пятницам. – пошутила она и продолжила: – И со здоровьем пока что все в порядке. Ты там женится не собираешься? Или без всякой женитьбы внуками порадуешь?

– Ой, мам! Пока что и не на ком! Подходящей партии на горизонте не наблюдается…

Иванов мне начал делать знаки руками, мол, давай ближе к теме. Я кивнул и спросил:

– Мам, а ты такого Волкова…м-м…Петра Ильича не знаешь, случайно?

– Это еще кто такой? Как ты сказал? Волков? Не, не слышала. А почему вдруг заинтересовался?

– Да тут на работе один клиент, типа, из нашего Нижнеснежинска, говорил, мол, раньше был такой персонаж у нас в городе, типа, многим известный. Ну а поскольку мне он совсем не известный, вот и решил у тебя спросить. – импровизировал я на ходу.

– Понятно. Ну, что еще нового? – маме явно не хотелось завершать разговор, а я и не знал о чем еще поговорить. Да и Иванов снова начал сигнализировать, что пора заканчивать.

– Да ничего нового, все пучком, хвост держу пистолетом! Ну, ладно, я скоро еще позвоню, на недельке. Давай, целую, пока-пока! – и я отключился.

– Стало быть вы из Нижнеснежинска? А мама где работает? – спросил Иванов.

– В библиотеке. Не поверите, но еще есть такие места, где хранятся и выдаются для чтения бумажные книги. – ответил я.

– Всю жизнь в библиотеке? – уточнил опер.

– Вроде как да. Сначала в одной, потом в другой. Вообще-то она институт закончила. Какой-то финансовый. Но вот в отца влюбилась и приехала к нему в Нижнеснежинск. Но, сами понимаете, в таком городишке работы для экономиста не нашлось. Так что, стала библиотекарем. – рассказал я.

– А отец чем занимался?

– Активно окунулся в коммерцию. Ну, мне казалось тогда, что все туда окунулись. Челночил, имел точки на рынке и несколько киосков. По тем временам и по масштабам Нижнеснежинска был почти крупным бизнесменом. Это все я осмыслил позже, мне ж в те времена, когда отец погиб чуть больше пяти лет было. – ответил я.

– Интересно, – протянул Иванов, – а вчера что вы делали?

Я слегка вздрогнул от того, как Иванов резко перескочил на другую тему, скромно потупился и ответил:

– Бухал с другом у себя дома. Ну, я вам по телефону говорил. К сожалению, опохмел прошел с перебором…

– Опохмел? Стало быть, позавчера вы тоже выпивали? – Иванов, приоткрыв свои познания в алкоголизации организма, вперил в меня проницательный ледяной взгляд, словно пронзил сосулькой.

Я замер. Позавчера вечером... Я вспомнил название клуба.

– Я был в клубе «Звонкий куб», – сказал я, – с друзьями.

– С какими друзьями? – уточнил Иванов, делая заметки.

Я напряг память. Имена всплывали, как обломки кораблекрушения.

– Борис... Лена... Сергей... Катя. Борис – старый приятель, остальные... я с ними познакомился там же, в клубе.

– То есть до этого вы их не знали? Как они выглядят?

– Лена – брюнетка, лет тридцати... Сергей – высокий, с бородой… Катя – блондинка. – я запнулся, вспоминая утро.

– Что можете про них сказать? – спросил Иванов.

– Ничего. Говорю же – я с ними познакомился только в клубе. Потом поехали продолжать ко мне. Я только Бориса знаю. Но он, кажется, из клуба поехал домой, но его жена пьяненького прогнала. И он приехал ко мне. – ответил я.

– Что можете сказать про Бориса?

– Старый знакомец, – объяснил я, – работает в основном из дома, удаленно, ваяет какие-то контенты на заказ, по большей степени сидит на фрилансе. Мы не виделись года два. В тот вечер он появился, сказал, что жена выставила, попросился пожить у меня на пару дней.

– И вы пустили? – уточнил Иванов.

– Да, — кивнул я. – Он сейчас у меня дома.

– Дайте его контакты, – попросил Иванов, – телефон, адрес, если знаете.

Я порылся в телефоне, нашел Борины контакты, продиктовал. Иванов записал, потом откинулся на стуле и задумчиво произнес:

– Понимаете, Валерий Игоревич, картина получается интересная. Есть человек, то есть вы, которому оставлено огромное наследство. При этом вы абсолютно не знакомы наследодателю, вроде как. Есть убитый вчера юрист этого самого наследодателя. Наличествует вечеринка в клубе с совершенно незнакомыми вам людьми. Ну, кроме одного человека, старого приятеля, который появляется после двух лет молчания. И в центре всего этого вы.

– Поверьте, мне это не нравится не меньше вашего. – искренне ответил я.

Иванов пожал плечами и снова задал неожиданный вопрос:

– Где и кем вы сейчас работаете?

– Нигде и никем. – ответил я. – Еще полгода назад трудился менеджером в одной торговой компании, последняя сделка была весьма удачной. Но процент с нее начальство зажало, выплатило меньше, чем должно бы. Хотя, если честно, мне не маленькая сумма перепала. Но я возмутился и уволился к чертям собачим! Ну, до этого кое-что скопил… Сбережений хватает, что бы пока бездельничать. Работу пытаюсь искать, но пока что безрезультатно.

Я немного слукавил. Два года назад мама перевела мне весьма приличную сумму денег. У них в библиотеке официально шла торговля лотерейными билетами. Ну и там они с ними чего-то мухлевали. Вроде как ничего серьезного, я не вникал. Но мама каким-то несусветным образом умудрилась выиграть весьма крупную сумму. Вот ее-то мне и перевела, со словами «Тебе нужнее в крупном городе». Но не рассказывать же это все ментам!

В ответ на мои пояснения по поводу работы Иванов кивнул и сказал:

– Пока свободны. Если что-то вспомните, то сразу сообщите. Пока что наследство заморожено до выяснения обстоятельств. И да, – он посмотрел на меня серьезно, – не уезжайте из города.

– А как… как погиб юрист? – спросил я.

– Его задушили дома, в его квартире. На первый взгляд похоже на ограбление, квартиру явно обыскивали. Но учитывая все обстоятельства… Ладно, вы можете идти. – ответил мне Иванов.

Я вышел из кабинета с чувством, будто меня только что объявили главным подозреваемый в деле, о котором ничего не знаю. И еще меня сверлила мысль, что где-то есть двести сорок семь миллионов, которые могут быть как подарком судьбы, так и самым дорогим в мире билетом в мир неприятностей.

Я вернулся домой с тяжелым чувством. Разговор в УВД, подозрения, двести сорок семь миллионов призрачных денег – все это давило, как бетонная плита. Я открыл дверь ключом, уже готовый рассказать Борису о визите к ментам и о том, что им тоже интересуются. И замер.

Квартира напоминала эпицентр самого грандиозного, но совершенно нелепого фестиваля хаоса! Представьте себе, будто в ваш уютный мирок внезапно ворвалось стадо пьяных слонов, решивших устроить генеральную уборку в стиле «все наизнанку». И не просто наизнанку, а с особым шиком, словно это модный тренд сезона!

Двери шкафов распахнулись, как будто они только что получили приглашение на самую экстравагантную вечеринку и спешно собирались. Ящики вывалились из своих законных жилищ, как школьники, сбегающие с уроков, демонстрируя миру свое самое сокровенное содержимое, словно кто-то решил устроить выставку «Жизнь в одном ящике».

Ковер был не просто скомкан. Он выглядел так, будто его использовали для тренировок по метанию молота, и теперь он отдыхает в углу, пытаясь собраться с мыслями после такого стресса. Книги валялись повсюду, словно забытые гости на том же фестивале хаоса, разлетевшись во все стороны в поисках приключений.

Даже холодильник, верный хранитель гастрономических секретов, решил присоединиться к общему безумию. Он стоял, скорбно распахнутый, будто немой свидетель всей сюрреалистической картины. И из него вылетели остатки вчерашних покупок, как конфетти после салюта, составив живописную композицию на полу и напоминая инсталляцию современного искусства. Если и была в этом разгромом своя, жутковатая логика, то с порога она не угадывалась...

Но хуже всего было не это физическое безобразие. Хуже всего был тот холод, который сковал меня изнутри. Не тот холод, который можно заглушить пледом или горячим чаем. Нет, это был ледяной захват первозданного страха, который проникал в каждую клеточку моего существа, замораживая мысли, парализуя волю.

И вот, стоя так, как будто меня пригвоздили к полу невидимыми шипами, я понял – это не просто страх. Это ужас. Тот самый, о котором пишут в книгах, но который никогда не думаешь испытать сам. Ужас, который заставляет тебя осознать свою абсолютную беспомощность перед неизведанным. Ужас, который превращает привычный мир в декорации к чему-то чудовищному. И я, жалкий наблюдатель, оказался в самом центре этой зловещей сцены.

Причина это всепоглощающего ужаса помещалась в центре комнаты. Посреди хаоса, лицом к двери, сидел Борис, привязанный к стулу веревками. На его голову был натянут целлофановый мешок, плотно обтягивающий лицо. Голова неестественно запрокинута назад. Руки, привязанные к подлокотникам стула, застыли в последнем напряжении, посиневшие пальцы впились в дерево.

Я стоял в дверях, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. В ушах зазвенело. Воздух перестал поступать в легкие, а к горлу подкатила тошнота.

– Боря?.. – прошептал я, но голос сорвался на полуслове.

Никакого ответа. Только тишина. Страшная, гнетущая тишина, которую нарушал только стук моего сердца.

На негнущихся ногах я сделал шаг вперед. Потом еще один. Я двигался, как во сне. Подошел ближе. Увидел, как целлофан плотно прилип к лицу, обрисовывая черты – нос, рот, закрытые глаза. Борис не дышал. Это было видно – грудь не поднималась, целлофан не шевелился.

– Нет, – прошептал я, – нет, нет, нет...

Руки задрожали. По спине бежал ледяной пот. Я схватился за стену, чтобы не упасть. Глаза не отрывались от этой страшной картины – мой друг, с которым мы вчера пили, смеялись, строили планы... Теперь сидел мертвый, с целлофановым мешком на голове, в перевернутой квартире.

Дрожащими руками я достал из кармана свой телефон. Пальцы скользили по экрану, не слушаясь. Нашел в истории звонков номер старшего лейтенанта Иванова. Нажал. Ждал, глядя на мертвого друга и слушая гудки, которые казались сейчас самым нелепым звуком в мире.

– Иванов, – раздался в трубке знакомый голос, – слушаю.

– Это... Валерий Мотин, – выдавил я, чувствуя, как голос предательски дрожит, – у меня... дома... Борис... Он... мертвый.

В трубке наступила пауза. Короткая, но многозначительная.

– Мертвый? Вы уверены?

– Да, – прошептал я, – привязан к стулу. Целлофановый мешок на голове. Квартира... вся перевернута.

– Не трогайте ничего, – резко сказал Иванов, – выходите из квартиры, закройте дверь и ждите на лестнице. Мы выезжаем.

Я нажал отбой, в последний раз посмотрел на Бориса, и буквально выполз из квартиры. Сел на холодные ступеньки лестницы, обхватив голову руками. Тело трясло мелкой дрожью. В голове крутилась только одна мысль – теперь это касалось не только каких-то миллионов. Теперь это касалось жизни и смерти. И мой давний приятель был уже мертв.

Я сидел на холодных ступеньках лестницы, обхватив голову руками, когда услышал хлопанье подъездной двери, быстрые шаги по лестнице и шум лифта.

Появился Иванов в сопровождении тех же двух оперативников, с которыми сидел в одном кабинете. За ними – мужчина с небольшим чемоданчиком, вероятно криминалист. И еще один, в полицейской форме, участковый, которого я узнал – он когда-то заглядывал ко мне, проверял регистрацию.

Все это я наблюдал как будто со стороны, через толстое стекло. Голоса доносились приглушенно, движения казались замедленными. Как будто это происходило не со мной, а с кем-то другим, а я просто смотрю фильм.

Иванов подошел ко мне, присел на корточки, спросил:

– Валерий, вы в порядке?

Я кивнул, хотя это была ложь. Я был очень далеко от «в порядке».

– Сейчас мы осмотрим квартиру, – сказал он, – вам нужно будет зайти со мной, показать, что изменилось, что пропало. Понимаете?

Я снова кивнул. Встал. Ноги были ватными.

В квартире уже кипела работа. Криминалист фотографировал тело Бориса с разных ракурсов, потом осторожно начал осматривать его. Участковый стоял у двери, делая какие-то пометки в блокноте. Иванов сказал ему что-то про понятых, участковый кивнул, вышел.

– Осмотритесь, – сказал Иванов, вернувшись ко мне, – что не так, что пропало?

Я медленно обвел взглядом перевернутую комнату. Матрас на кровати опрокинут. Тумбочка перевернута. Книги с полки разбросаны. Ящики комода выдернуты.

– Ноут, – сказал я, – у меня был ноутбук. Он стоял на комоде. Тут же лежали две флэшки, их тоже нет. И папка с документами. Трудовая, диплом... Обычные. Я их с собой брал на собеседования.

– Что еще? – спросил Иванов.

– Телефон Бори. Когда я уходил, он его поставил на зарядку, вон в ту розетку. И мой старый цифровой фотоаппарат. Он лежал на полке.

– Фотоаппарат? Вы им еще пользовались? – удивился Иванов.

– Нет, стоял тут, как раритет. – ответил я.

Иванов сделал заметку.

– Хорошо. А когда вы пришли? Что сразу увидели?

– Я... открыл дверь. Увидел... это. Все перевернуто. И Боря... – голос снова начал дрожать.

– Вы не видели ничего подозрительного у подъезда? На лестнице? Может, незнакомую машину?

Я покачал головой и произнес:

– Нет. Ничего. Все как всегда.

– А соседи? Кто-то выходил, заходил?

Я отрицательно покачал головой.

В этот момент вернулся участковый с двумя мужчинами, понятыми, судя по всему. Они замерли в дверях, увидев тело, потом осторожно вошли.

Иванов кивнул, отошел поговорить с криминалистом. Я остался стоять посреди хаоса, глядя на место, где еще вчера мы с Борисом пили водку и строили планы. Теперь здесь был труп, полиция, и ощущение, что жизнь превратилась в плохой детектив, из которого не знаешь, как выбраться.

Через некоторое время приехал следователь – мужчина лет сорока в строгом костюме, с усталым, но внимательным взглядом. Он представился, спросил у Иванова основные детали, потом подошел ко мне.

– Я Сергей Петрович Логинов, следователь. – сказал он тем тоном, каким говорят врачи перед неприятной процедурой, – Валерий Игоревич, мне нужно задать вам несколько вопросов для протокола.

Я кивнул. Снова начался опрос: когда ушел, когда вернулся, что увидел, что пропало. Те же вопросы, те же ответы. Следователь записывал все в блокнот, иногда уточняя детали: «А в какое точно время вы вышли из УВД?», «А дверь была заперта?», «А ключи у кого еще есть?»

Потом началась долгая, муторная процедура. Следователь вместе с криминалистом осматривали квартиру, описывали каждый угол, каждую деталь. Фотографировали с разных ракурсов. Измеряли. Делали пометки. Понятые ходили за ними, кивая, когда их просили подтвердить что-то.

Я стоял в стороне, чувствуя, как время растягивается, словно резина. Каждая минута казалась часом. Глядел на тело Бориса, которое теперь было просто объектом исследования – его осматривали, фотографировали, описывали. Моего приятеля больше не было. Был только труп.

Наконец, следователь подошел ко мне снова.

– Вы можете посидеть на кухне, там все осмотрено.

Я прошел на кухню. Сел к столу. Из комнаты доносились тихие голоса: «...следы борьбы отсутствуют...», «...смерть от асфиксии...», «...время смерти примерно...»

Закрыл глаза. Попытался отключиться. Но не получалось. Каждое слово доносилось четко. Каждый звук – щелчок фотоаппарата, шаги, шепот – врезался в сознание.

Потом следователь снова появился на кухне с папкой бумаг, тихо вымолвил «Нужно подписать протокол» и положил передо мной несколько исписанных листов и ручку. Мои руки тряслись. Попытался прочитать – буквы плыли перед глазами. Подписал там, где он показывал.

– Вы сегодня где ночевать будете? Если не здесь, то оставьте адрес. – сказал следователь..

Я посмотрел на него, потом на дверь в комнату, откуда доносились голоса.

– Не знаю, – честно сказал я, – Не знаю. Мне особо-то и негде.

Я понимал, что остаться здесь было невозможно. Уйти – некуда. Я совершенно не понимал, как попал в такой замес и как из всего этого выбираться.

Глава 4.

В последующие дни я пребывал в полнейшей прострации. Оставшись в разгромленной квартире, посреди разбросанных вещей, раскуроченной мебели, где недавно был труп моего друга, я совершенно не знал что делать. Моя квартира, превращенная в филиал ада после буйной вечеринки и трагических событий потом, представляла собой картину апокалипсиса. Я ощущал себя зрителем в каком-то безумном иммерсивном театре. Мне казалось, что вот-вот занавес опустится, и всё вернется на круги своя.

Словно заведенный робот, я провел уборку. Это было странное, почти гипнотическое действо, которое отвлекало от гнетущей действительности. Переставляя тумбочку, разглаживая ковер, рассовывая по местам вещи, словно извиняясь перед ними за произошедшее, я сосредоточился на хаосе, пытаясь внести хоть какой-то порядок.

Неожиданно наткнулся на лифчик. Сначала эта деталь женского туалета озадачила, но я вспомнил голую Катю за кроватью, как она не могла отыскать свой лифчик и решила, что была без него… Потом вспомнил Борьку…

Ночами заснуть никак не удавалось… Под утро я проваливался в забытье, лишь чтобы потом проспать полдня. Выбираясь из постели, чувствовал себя выжатым лимоном, неспособным ни на подвиги, ни даже на внятные мысли. Ел ли я вообще – не припомню. Дни пролетели в тумане, густом, как утренний смог.

Неизвестно, чем бы это закончилось, но на четвертое утро, словно из другого мира, разразился телефонный звонок – навязчивая, громкая трель, возвестившая о пробуждении. Номер показался незнакомым. Осторожно приложив трубку к уху, я выдавил:

– Алло, слушаю…

– Алло, Валерий Игоревич, здравствуйте! Это следователь Логинов Сергей Петрович. Вам надлежит подъехать, имеются вопросы, требующие уточнения, – прозвучал деловой голос.

– Э-э… – протянул я, – это прям обязательно?

– Валерий Игоревич, это крайне обязательно. Не заставляйте меня прибегать к официальным повесткам и, упаси Бог, принудительной доставке, – в голосе проскользнула сталь.

– Хорошо, я подъеду. – ответил я, хотя мне этого очень и очень не хотелось.

Кабинет Логинова, в отличие от мрачных обителей оперативников, производил более жизнерадостное впечатление – кактус на подоконнике, пейзаж на стене. Сам следователь был собран и сосредоточен. Он заполнял бланк протокола, любезно напоминая о моем статусе потерпевшего, праве не свидетельствовать против себя и родственников, прочей юридической мишуре.

– Валерий Игоревич, внимательно взгляните, кто из этих людей вам знаком? – Логинов разложил передо мной ворох фотографий.

Я вгляделся. На снимках – веселое застолье, смеющиеся лица. И тут – Боря и Сергей на одном фото! На другом – Катя. А вот и Лена. Потом Лена с Катей вместе. И, наконец, я сам – среди них!