Сквозь века. Лекарь без имени

Пульс: сто. Сто пять. Чуть выше, чем был. Ещё в пределах.

Зрачки — нормальные.

— Хватит, — сказал Андрей и убрал плошку. Отдал Дромону: — Унеси. Совсем унеси.

И стал ждать.

Это было самое страшное. Стоять и ждать, глядя на человека, в которого ты только что вложил яд.

Секунды шли невыносимо медленно. Андрей слышал, как у него самого стучит в ушах. Он думал о крестах у дороги — и гнал эту мысль. Он думал: а что, если я перепутал, что, если это не астма, а что-то другое, что, если я сейчас…

Марк вдруг вздохнул.

Просто вздохнул. Обыкновенно, глубоко, во всю грудь — так, как здоровый человек вздыхает сто раз на дню и не замечает этого.

И на выдохе не было свиста.

Кормилица охнула и зажала себе рот ладонями. Марк сидел, ошарашенно вытаращив глаза, и осторожно, недоверчиво пробовал ещё раз — вдох… выдох… вдох… выдох, — как человек, который наступает на ногу, только что перестававшую болеть.

Андрей мгновенно оказался рядом, приложил ухо к его груди.

Свист не исчез совсем. Он остался — но стал далёким, редким, а под ним, впервые, слышалось нормальное, чистое дыхание. Воздух пошёл.

Он выпрямился, и его качнуло. Только сейчас он почувствовал, что рубаха на спине мокрая насквозь.

— Ф-фух, — выдохнул Андрей и коротко, нервно рассмеялся. — Ну, парень. Ну, слава Богу.

Марк смотрел на него снизу вверх.

А потом мальчик, всё ещё держась за края табурета, впервые за это утро разлепил спёкшиеся губы и хрипло, тихо, но совершенно отчётливо произнёс несколько слов.

Андрей не понял.

Он беспомощно оглянулся на Публия, застывшего в дверях. Мальчишка расплылся до ушей и торопливо, старательно повторил — медленнее, по слову, помогая жестами.

Марк спросил: «Как ты это сделал?»

И Андрей, дурак, стоял и улыбался как последний идиот — не потому, что его похвалили. А потому, что задыхавшийся мальчик, который два часа назад не мог выдавить из себя ни звука, теперь имел достаточно воздуха, чтобы задавать вопросы.

Гней вышел следом за ним в галерею.

Уже совсем рассвело. Внизу, в саду, Феликс с преувеличенным вниманием возился у грядки — но было видно, что он всё это время не уходил.

Старик остановился рядом с Андреем у колонны и долго молчал, глядя в сад.

— Он спит, — сказал наконец Гней.

Андрей понял слово «спит» и кивнул.

Ещё помолчали.

Потом старик повернулся к нему. И сказал что-то длинное — Андрей уловил только «сегодня», «ты» и «мой сын». Но выражение лица он прочёл целиком: это была не благодарность господина рабу. Это было что-то более неудобное для них обоих — благодарность человека человеку, и старик явно не знал, куда её деть.

Андрей помотал головой и, показав на комнату, сказал то, что должен был сказать:

— Господин. Это не конец. Он вернётся. — Он изобразил свист, схватился за горло. — Снова. Через день. Через месяц. Я не вылечил. Я только… — он поискал слово и не нашёл, и просто показал руками, будто отодвигает что-то тяжёлое от себя. — Отодвинул.

Гней смотрел на него, и в его глазах Андрей увидел странное: старик, кажется, ждал именно этих слов. И то, что чужак сам, добровольно, не стал приписывать себе чуда, значило для него больше, чем само чудо.

— Что нужно? — спросил он.

Этого вопроса Андрей ждал.

И он начал говорить — коряво, мучительно подбирая слова, загибая пальцы, рисуя в воздухе, — но говорить то, что уже сложилось у него в голове за эти часы.

Убрать из комнаты пыль. Всю. Вытрясти, вымыть, выбросить старые шерстяные покрывала. Не жечь курения — никогда, ни при каких молитвах. Не топить жаровню в его комнате. Держать окно открытым, кроме самых холодных ночей. Не пускать к нему собаку, кошек и птиц. Узнать — и тут он особенно долго объяснял, — узнать, после чего приступы начинаются: после какой еды, в какое время года, в какую погоду, после какой работы. Спрашивать. Записывать.

И — он сказал это отдельно, показав на сад, — ему нужен доступ к травам. Ко всем. И нужно, чтобы Феликс его слушал.

Гней слушал, чуть склонив голову набок, и ни разу не перебил.

Когда Андрей выдохся и замолчал, старик кивнул. Потом сказал одно короткое распоряжение куда-то в глубину дома — и Хреста, оказавшаяся, как всегда, поблизости, коротко ответила.

И только после этого Гней добавил ещё несколько слов — тише, глядя не на Андрея, а в сад.

Их Андрей не понял совсем.

Понял позже, к вечеру, когда Публий, забежав к нему в каморку, взахлёб, шёпотом рассказал главную новость дома: греку отказали. Совсем. Ему заплатили сполна и попросили больше не приходить.

Мальчишка сиял, рассказывая это, — для него всё