Истинная для двух Альф

Впервые в жизни — целой.»

Откладываю листы. Руки не дрожат.

Девочка, которую мать продала за мешок зерна.

Девочка, которую мать бросила на пороге больницы.

Триста лет. Ничего не изменилось.

День второй.

Второй приступ приходит днём.

Я на поляне — Кира уговорила выйти на воздух, и мы сидим на траве, и она рассказывает мне про обращение: как контролировать зверя, как дышать, как отпустить тело и позволить ему измениться.

— Главное — не бороться, — говорит она. — Не сопротивляться. Зверь — не враг. Он — ты. Другая ты, но ты. Если будешь драться с ним — разорвёт. Если отпустишь — подхватит.

Я слушаю. Киваю. И вдруг — как удар под дых — зверь бросается.

Нет предупреждения. Нет нарастания. Просто — взрыв. Тело складывается пополам, я падаю на траву, и кости — мои кости — начинают двигаться. Я чувствую это: как лопатки расходятся, как позвонки смещаются, как что-то перестраивается внутри, пытается принять другую форму —

Кричу. Зверь рвётся. Тело трещит. Кира хватает меня за плечи, кричит что-то — не слышу, кровь ревёт в ушах —

И снова — они.

Демьян — из ниоткуда, из леса, из воздуха — падает рядом. Его руки обхватывают меня, и я чувствую, как его волк — через метку, через кожу — рычит на моего зверя. Не угрожающе. Успокаивающе. Как старший — младшему: тихо. Не сейчас. Рано.

Матвей — рядом. Его ладони — на моих висках. Холод — резкий, отрезвляющий. Как ведро ледяной воды.

— Смотри на меня, — говорит он. — Мира. Глаза на меня. Держись.

Держусь. За его голос. За руки Демьяна. За два якоря, которые не дают мне утонуть.

Зверь скулит. Отступает. Медленнее, чем вчера. Неохотнее.

Я лежу на траве, мокрая от пота, трясущаяся. Демьян — надо мной. Матвей — рядом. Кира стоит в стороне, бледная.

— Завтра будет ещё хуже, — говорит Кира. Тихо. Не мне — им.

Знаю.

Все знают.

Вечер второго дня. Я стою перед дверью Матвея.

Нет — перед их дверью. Потому что — как я узнаю, прислушавшись к метке — они оба внутри. В одной комнате. Разговаривают. Тихо, но я слышу. Зверь обострил мне слух, и теперь я слышу вещи, которые не должна слышать.

— …нельзя ждать три дня, — голос Демьяна. Низкий. Напряжённый. — Ты видел, что было сегодня. Ещё один такой приступ — и её тело не выдержит. Кости уже начали смещаться, Матвей. Смещаться. Без ритуала. Без луны.

— Я знаю.

— Тогда какого чёрта мы ждём?!

— Потому что она не готова. — Матвей. Устало. — Потому что если мы проведём ритуал, а она не примет его полностью — всем сердцем, осознанно, добровольно — связь не сработает. Ты читал хроники. Неполная связь хуже, чем никакой.

— Она примет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она — наша. — Демьян. Голос — странный. Не злой. Не хриплый. Ломкий. — Я чувствую это, Матвей. Каждой клеткой. Она — наша. И она знает. Просто боится.

— Она имеет право бояться.

— Конечно, имеет! Но время — нет. Времени нет, понимаешь? Велес сказал — луна через два дня. Два дня, Матвей. А она лежит на траве с трещащими костями и отказывается от помощи, потому что мы — мы, два идиота — не можем…

Пауза.

— Не можем что? — спрашивает Матвей.

— Не можем показать ей, что это не клетка. Что мы — не клетка. Что она может быть нашей и остаться собой.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— С каких пор ты стал таким мудрым? — спрашивает Матвей. И в его голосе — удивление. Настоящее.

— С тех пор, как она взяла меня за руку и сказала, что я — не только зверь. — Пауза. — Это ты должен был сказать, братишка. Ты — умный. Ты — с книгами. А сказала она.

— Да, — соглашается Матвей. — Сказала она.

Он стоит в одном месте, Демьян — в другом. Между ними — пространство, которое всегда было полем битвы. Сейчас — просто пространство.

Для меня.

Я вхожу. Закрываю дверь. Стою перед ними — босая, в чужой одежде, с мокрым лицом и зверем, который тихо скулит под рёбрами.

— Я слышала, — говорю я. — Всё. Простите. Зверь… слух…

— Мы знаем, — говорит Демьян. Без злости. — Мы чувствовали тебя за дверью.

— И не остановились?

— Нет, — говорит Матвей. — Потому что ты должна была это услышать.

Смотрю на него. Потом — на Демьяна. На двух мужчин, которые сидят в креслах и ждут. Мою волю. Моё решение. Мою жизнь.

— Расскажите мне про ритуал, — говорю я. — Всё. Каждый шаг. Каждую деталь. И я решу.

Матвей кивает. Показывает на диван между креслами. Сажусь.

И он рассказывает.

Ритуал — древний. Древнее клана, древнее хроник. Он идёт от первых волков, от тех, кто ходил между мирами — звериным и человеческим — и научился жить в обоих.

Три части. Три этапа. Три жертвы.

Первая — кровь. Обмен кровью между парой. Не много — несколько капель. Метка принимает кровь пары и закрепляет связь на уровне тела. После этого — физическая связь. Невозможность расстояния. Общие ощущения: боль, удовольствие, страх.

— Это у нас уже есть, — говорю я.

— Частично, — отвечает Матвей. — После ритуала — полностью.

Вторая — обнажение. То, о чём писала Анастасия. Полное раскрытие. Через метку — без слов, без объяснений — каждый видит другого. Целиком. Каждый страх, каждый стыд, каждую тайну. Скрыть ничего невозможно.

— Это… — Я сглатываю. — Всё?

— Всё, — подтверждает Демьян. Его голос — ровный, но я чувствую через метку: ему тоже страшно. Он тоже не хочет, чтобы его видели насквозь. У него тоже есть то, что он прячет.

— Мы будем равны, — говорит Матвей. — Все трое. Ты увидишь нас. Мы — тебя. Никто не сможет соврать.

Третья — пробуждение. Зверь. Если он есть — выходит. Если нет — связь работает и без него, просто… иначе. Но у меня — есть. И мой зверь выйдет.

— Обращение, — шепчу я.

— Да. Первое обращение. Под луной, в присутствии пары. Мы будем рядом. В волчьей форме. Наши звери поддержат твоего.

— А если мой зверь… — Замолкаю. — Если я не смогу?

— Сможешь, — говорит Демьян.

— Откуда ты…

— Потому что ты прошла два километра с горящей меткой и не сдохла. Потому что ты остановила двух дерущихся альф одним словом. Потому что твой зверь ломает тебе кости, а ты встаёшь и идёшь дальше. — Он наклоняется вперёд. — Ты — сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем мы оба. И если ты решишь пройти ритуал — ты пройдёшь.

Я смотрю на него. На Матвея. На огонь в камине, который догорает, оставляя угли — красные, пульсирующие, живые.

— А четвёртая? — спрашиваю.

— Четвёртая?

— Кира говорила — три части. Но Велес говорил о трёх жертвах. Кровь — первая. Обнажение — вторая. Пробуждение — третья. Но жертва — это что-то, что ты отдаёшь. Кровь — понятно. Обнажение — тоже, ты отдаёшь тайны. А пробуждение? Что я отдаю?

Они переглядываются. Тот молчаливый разговор — через метку, через кровь, через тридцать лет совместной жизни. Я чувствую его: колебание. Решение. Согласие.

— Человечность, — говорит Матвей. — Не всю. Но часть. После пробуждения ты перестанешь быть полностью человеком. Волк станет частью тебя — навсегда. Обратно — нельзя.

Человечность. Часть человечности.

— Что это значит — практически?

— Острые чувства. Слух, зрение, обоняние — всегда, не только в волчьей форме. Инстинкты. Территориальность. Агрессия в определённые периоды. И… — Он замолкает.

— И?

— Привязанность, — заканчивает Демьян. — Волки любят один раз. На всю жизнь. Если ты пройдёшь ритуал — мы станем твоими. Навсегда. И ты — нашей.

— Навсегда.

— Навсегда.

Слово падает в тишину комнаты и лежит — тяжёлое, горячее, необратимое.

Навсегда.

Я никогда не говорила этого слова. Ни о ком. Ни о чём. Моя жизнь была — выживание. День за днём, час за часом. Не загадывай, не привязывайся, не верь, что что-то останется. Всё уходит. Все уходят. Мать ушла первой. Потом — приёмные семьи, одна за другой. Потом — люди, которых я подпускала слишком близко, и они тоже уходили, потому что я — слишком сложная, слишком закрытая, слишком…

Слишком.

А теперь двое мужчин сидят передо мной и говорят: навсегда. И метка подтверждает: навсегда. И зверь внутри — впервые — не скулит, не рвётся. Просто лежит. Спокойно. Уверенно.

Потому что для него это не выбор. Для него это — данность. Единственная правда, которая не требует доказательств.

— Мне нужно до утра, — говорю я. — До завтра. Один день.

— Один день, — кивает Матвей.

Встаю. Иду к двери. Останавливаюсь.

— Сегодня ночью, — говорю, не оборачиваясь. — Оба. Останьтесь оба.

Тишина.

— Стулья? — спрашивает Матвей.

— Нет, — говорю я. — Не стулья.

И выхожу.

За моей спиной — тишина. Потом — выдох. Один. Два. Одновременно.

Метка поёт.

Той ночью я лежу на кровати — широкой, как будто дом знал, что так будет, — и жду.

Стук в дверь. Один — короткий, решительный. Демьян.

— Войди.

Он входит. Тихо. Непривычно тихо для человека его размера. Останавливается у порога. Смотрит на меня — и в его глазах столько всего, что я отворачиваюсь. Не из страха. Из-за того, что если буду смотреть — расплавлюсь.

Второй стук. Мягче. Матвей.

— Войди.

Входит. Закрывает дверь. Стоят оба — у порога. Два силуэта в лунном свете. Один — тёмный, массивный, как скала. Другой — чуть светлее, стройнее, но не менее сильный.

— Ложитесь, — говорю я. — Просто… ложитесь.

Демьян — первый. Справа. Ложится поверх одеяла, на спину. Руки вдоль тела. Я чувствую жар его тела через ткань — как от печки.

Матвей — слева. Тоже поверх одеяла. Тоже на спине. Тоже — руки вдоль тела.

Лежим втроём. В темноте. В тишине. Три тела на одной кровати.

Метка не горит. Не пульсирует. Не жжёт. Она — молчит. Впервые с того дня, когда они нашли меня в переулке, — молчит. Полная. Довольная.

И зверь — мой зверь — свернулся под рёбрами и мурлычет. Тихо, низко, утробно. Как кошка. Нет — как волчица, которая наконец нашла свою стаю.

Я поворачиваюсь на бок. Лицом к Демьяну. Кладу руку ему на грудь. Чувствую — через ткань его футболки — как его сердце бьётся. Быстро. Быстро. Потом — медленнее. Медленнее. Успокаивается.

Его рука поднимается. Ложится поверх моей. Накрывает. Большая. Тёплая. Надёжная.

Матвей позади — двигается. Ближе. Его тело — вдоль моего. Не прижимается — просто рядом. Его дыхание — на моём затылке. Его рука — на моей талии. Бережно. Легко. Как будто я — сон, который боится развеять.

Лежим. Дышим.

Три ритма. Три сердца. Три дыхания, которые постепенно — медленно, незаметно — синхронизируются.

Вдох — вместе.

Выдох — вместе.

Вдох.

Выдох.

Засыпаю.

И впервые за двадцать три года мне снится хороший сон.

Лес. Ночь. Луна — огромная, белая, как молоко. Я бегу. На четырёх лапах. Мех — серебристо-чёрный, густой, и ветер проходит сквозь него, и земля под лапами — мокрая, живая, настоящая.

Рядом — два волка. Чёрный и серебристый. Плечом к плечу. Со мной. Впереди? Нет — рядом. Не ведут, не гонят. Бегут — вместе.

И я — счастлива.

Просыпаюсь на рассвете. Оба спят. Демьян — на боку, лицом ко мне, его рука — всё ещё на моей. Матвей — за спиной, его рука — на моей талии, его лоб — между моих лопаток.

Лежу. Не двигаюсь.

Решение уже принято.

Я знаю. Зверь знает. Тело знает.

Осталось сказать.

День третий.

Полдень. Кухня. Все — здесь. Ольга Дмитриевна, Кира, пожилой мужчина с сетью — Егор, как я узнала. Молодой парень — Никита, дальний родственник. Женщины, мужчины, дети. Клан. Стая.

И Велес — у камина. Неподвижный, как статуя. Жёлтые глаза — полуприкрыты.

Я вхожу. Демьян — справа. Матвей — слева. Мы не договаривались. Просто встали так. Потому что так — правильно.

Тишина. Все смотрят.

— Сегодня ночью, — говорю я. — Я готова.

Велес открывает глаза. Смотрит на меня. На Демьяна. На Матвея. На нас — троих.

И кивает.

— Луна встаёт в полночь, — говорит он. — Будь на поляне.

Поворачивается и уходит.

Тишина — ещё секунду. Потом — выдох. Общий. Как будто весь клан задерживал дыхание и наконец отпустил.

Ольга Дмитриевна — первая. Подходит ко мне, берёт за плечи, смотрит в глаза. И обнимает. Крепко. Молча. Пахнет тестом и травами.

— Молодец, — шепчет она. И отходит. И вытирает глаза фартуком.

Кира — вторая. Не обнимает — не тот характер. Просто подходит, смотрит. Кивает.

— Я буду рядом, — говорит она. — На всякий случай.

— Спасибо.

— Не благодари. Ещё ничего не произошло.

Но улыбается. Впервые.

Люди расходятся. Остаёмся мы трое. Стоим посреди кухни — в запахе хлеба и трав — и смотрим друг на друга.

— Ты уверена? — спрашивает Матвей.

— Нет, — честно отвечаю я. — Но зверь — уверен. И метка — уверена. И… — Смотрю на Демьяна. На его тёмные глаза, в которых — огонь. На Матвея. На его серые глаза, в которых — небо. — И я — уверена. Настолько, насколько могу быть.

Демьян делает шаг вперёд. Берёт мою правую руку. Подносит к губам. Целует костяшки — одну за другой. Медленно. Его губы — тёплые, сухие, чуть шершавые. И в этом жесте — не страсть. Клятва.

Матвей берёт мою левую руку. Не целует — прижимает к своей груди. К сердцу. Я чувствую его пульс — ровный, глубокий, как река. И в этом жесте — не нежность. Обещание.

Стоим так. Три человека, связанных чем-то большим, чем кровь, чем слова, чем выбор. Связанных — судьбой. Или тем, что волки называют судьбой, а люди — безумием.

— До полуночи, — говорит Демьян.

— До полуночи, — говорит Матвей.

— До полуночи, — говорю я.

Оставшиеся часы я провожу с Кирой.

Она приводит меня на берег озера — того самого, маленького, спрятанного за соснами. Вода — чёрная, неподвижная, как зеркало. Небо над ней — серое, низкое, и в воздухе пахнет дождём, которого не будет.

— Сядь, — говорит Кира. — Слушай.

Сажусь. Слушаю.

— Когда начнётся обращение — будет момент, когда ты захочешь умереть, — говорит она. Без предисловий. Без смягчения. — Не фигурально. Буквально. Боль будет такой, что мозг решит: проще сдохнуть. Это нормально. Это у всех. Важно — не послушать его.

— Как?

— Найти якорь. Что-то, за что держаться. Запах. Звук. Лицо. Любовь. — Она смотрит на озеро. — Когда я обращалась впервые, мне было четырнадцать. Мой якорь — бабушка. Она стояла на поляне, пела какую-то дурацкую колыбельную, и я — волчонок с ломающимися костями — слушала её голос и думала: ещё секунду. Ещё одну. Ещё.

— Ты обратилась в четырнадцать?

— Рано. Обычно — в шестнадцать-восемнадцать. Но я… — Она пожимает плечами. — Тоже полукровка. Отец — человек. Мать — волчица. Половина стаи считала, что я не обращусь вообще. Вторая половина — что умру при попытке.

Смотрю на неё.

— Ты — полукровка?

— Удивлена?

— Ты… не говорила.

— Не спрашивала. — Усмешка. — Да. Полукровка. Как ты. Поэтому я знаю, каково это — быть между. Не волк и не человек. Слишком звериная для людей, слишком человечная для волков.

— Но ты обратилась.

— Обратилась. И перестала быть между. Стала — целой. Как Анастасия написала. — Пауза. — Я читала дневник. Давно. Тайком. Матвей не знает.

Молчим. Смотрим на воду.

— Кира, — говорю я. — Почему ты помогаешь мне? В первый день ты смотрела на меня так, будто хочешь прибить.

Она молчит. Долго. Потом:

— Потому что я была влюблена в Демьяна. Три года. С тех пор, как мне исполнилось двадцать.

Тишина. Даже озеро, кажется, затихло.

— Он знал?

— Конечно, знал. Волки чувствуют. Но для него я была — Кира. Сестра стаи. Боевой товарищ. Своя. Не… — Она сглатывает. — Не та.

— Мне жаль.

— Не жалей. — Резко. Почти грубо. Потом — мягче: — Когда ты появилась, и я увидела, как он на тебя смотрит… как они оба на тебя смотрят… — Она закрывает глаза. — Сначала — ненавидела. Тебя. Потом — себя. Потом поняла: нельзя ненавидеть дождь за то, что он мокрый. Ты — не виновата. Метка — не виновата. Никто — не виноват.

— Кира…

— И когда я увидела тебя — на поляне, в первый день, после побега — полумёртвую, упрямую, злую… — Она открывает глаза. Зелёные. Мокрые. — Я подумала: вот дура. А потом подумала: вот сильная дура. И тогда поняла — может, так и должно быть. Может, ему нужна не я — рядом. Может, ему нужна та, которая не сломается.

— Я могу сломаться.

— Можешь. Но не сломаешься. — Она встаёт. Протягивает мне руку. — Пойдём. Тебе нужно поесть. Ольга Дмитриевна наготовила столько, будто ты армию кормить собираешься.

Беру её руку. Встаю.

— Кира.

— Что?

— Спасибо.

Она смотрит на меня. Долго. Потом — коротко, быстро — обнимает. Жёстко, по-мужски, одной рукой. Отпускает.

— Не за что, — говорит. — Мы — стая. Стая держится вместе.

И идёт к дому. Я — за ней.

Зверь внутри — тихий. Спокойный. Готовый.

Последние часы — самые длинные в моей жизни.

Я сижу в своей комнате. На стене — рисунок Тани: три фигуры. На столе — книги Матвея. На кровати — простыня, которую я порвала утром, когда зверь рвался наружу. Её не убрали. Не заменили. Я попросила оставить.

Как напоминание. О том, что внутри меня — сила, которую я ещё не понимаю.

В девять вечера — стук.

— Войди.

Ольга Дмитриевна. С подносом. Мясо — много, почти сырое, с кровью. Хлеб. Горячий чай с травами.

— Ешь, — говорит она. — Всё.

— Я не…

— Ешь. Обращение забирает много сил. Тебе нужна энергия. И мясо — да, я знаю, оно почти сырое, но твой зверь сейчас лучше знает, что нужно телу.

Она права. Зверь — чует мясо, и во рту — слюна, и желудок сжимается от голода, который не мой. Его. Звериного.

Ем. Мясо — восхитительно. Солёное, тёплое, с привкусом крови. Неделю назад меня бы стошнило. Сейчас — ем и хочу ещё.

Ольга Дмитриевна смотрит, как я ем. И впервые — не ворчит. Просто смотрит. С чем-то, что я не сразу узнаю.

Материнская нежность.

— Я знала твою мать, — говорит она. Тихо. Как будто между прочим.

Роняю вилку.

— Что?

— Мирослава. Она жила здесь. В этом доме. В этой комнате.

Смотрю на неё. На стены. На окно. На кровать, на которой сплю пятый день.

— Эта… комната…

— Её. Да. Матвей не хотел говорить. Боялся, что ты… — Жест рукой. — Но ты имеешь право знать.

— Расскажи. — Голос — чужой. Хриплый. — Расскажи мне о ней.

Ольга Дмитриевна садится на стул. Тот самый, на котором сидел Матвей, когда рассказывал мне историю клана.

— Мирослава была… светлая. Яркая. Смеялась так, что весь дом просыпался. Волчица — сильная, быстрая. Одна из лучших в клане. И красивая — боже, какая красивая. Глаза — как у тебя. Серо-зелёные. И характер — тоже как у тебя. Упрямая, как сто чертей.

— Почему она ушла?

Ольга Дмитриевна замолкает. Надолго. Её руки — на коленях — сжимаются.

— Из-за Григория. Отца Демьяна и Матвея. Они были… — Она подбирает слово. — Близки. Очень. Но Мирослава — не его пара. Его пара — мать мальчиков, Наталья. Когда Наталья умерла при родах, Григорий… сломался. А Мирослава была рядом. Утешала. Помогала с детьми. И они стали… близки.

— Они были вместе?

— Недолго. Год, может два. А потом Мирослава забеременела. И Григорий… — Ольга Дмитриевна закрывает глаза. — Он испугался. Он уже потерял одну женщину при родах. И он сказал Мирославе: уходи. Рожай среди людей. Там — безопаснее.

— Он её прогнал?

— Он думал, что спасает.

— Он её прогнал.

— Да. — Тихо. — Прогнал. И она ушла. Родила тебя в человеческой больнице. И… — Пауза. — Мы не знаем, что случилось потом. Она не вернулась. Мы искали. Годами. Григорий — до самой смерти. Так и не нашёл.

Сижу. Тарелка — пустая. Чай — остывший. Мир — перевёрнутый.

— Она оставила меня в больнице, — говорю я. — Новорождённую. Без имени. Без записки. Просто — оставила.

— Мирослава бы так не сделала. — Ольга Дмитриевна качает головой. — Никогда. Она ждала тебя. Хотела тебя. Если она оставила — значит, не могла иначе. Значит, что-то случилось.

— Что?

— Не знаю, девочка. Не знаю.

Тишина.

— Матвей знает? — спрашиваю. — Эту историю?

— Знает. Демьян — тоже. Они выросли на рассказах о Мирославе. Григорий говорил о ней… всегда. До последнего дня.

— Он любил её.

— Любил. Слишком сильно, чтобы удержать.

Она встаёт. Забирает поднос. Идёт к двери.

— Ольга Дмитриевна.

— Да?

— Я — дочь Мирославы. И я иду на ритуал. И я — не уйду. Не убегу. Не исчезну. Как бы ни было страшно.

Она оборачивается. Смотрит на меня. Глаза — мокрые. Губы — сжатые. Потом кивает.

— Знаю, — говорит она. — Ты — её дочь. Ты — не убежишь.

И уходит.

Одиннадцать часов вечера.

Стук в дверь. Два стука — одновременно. Синхронно. Как одно сердце.

— Войдите.

Оба. Демьян — в чёрном. Матвей — в сером. Босые. Без лишнего. Волосы — мокрые, как будто только из озера.

— Пора, — говорит Демьян.

Встаю. Подхожу к ним. Стою — между. Где моё место. Где мне — быть.

— Я знаю про Мирославу, — говорю я. — Про отца. Про всё.

Демьян сжимает челюсть. Матвей опускает глаза.

— Ольга Дмитриевна? — спрашивает Матвей.

— Да. И я не злюсь. Не на вас. Ваш отец сделал то, что мог. Моя мать — тоже. Они оба были неправы, и оба — любили. И я не хочу повторять их ошибку.

— Какую? — спрашивает Демьян.

— Уходить от тех, кого любишь, — говорю я. — Из страха.

Слово «любишь» повисает в воздухе. Первый раз. Впервые — вслух. Между нами тремя.

Демьян — каменеет. Его глаза — тёмные, бездонные — расширяются. Кадык дёргается. Руки — вдоль тела — сжимаются в кулаки. Он не двигается. Не дышит.

Матвей — наоборот. Выдыхает. Медленно. Как будто ждал этого слова всю жизнь и наконец — услышал.

— Мира… — начинает он.

— Потом, — говорю я. — Всё — потом. Сейчас — ритуал.

Протягиваю обе руки. Правую — Демьяну. Левую — Матвею.

Они берут. Одновременно. И мы выходим из комнаты — втроём — в коридор, по лестнице, на крыльцо, в ночь.

Поляна — залита лунным светом.

Луна — огромная. Белая. Низкая, как будто опустилась ближе, чтобы увидеть. Трава — серебристая, мокрая от росы. Лес вокруг — стена, тёмная, неподвижная.

Клан — здесь. Все. Стоят кругом по краю поляны. Молчат. Лица — бледные в лунном свете. Глаза — некоторые жёлтые, некоторые карие, некоторые зелёные. Все — на нас.

Велес — в центре. Стоит. Ждёт. Жёлтые глаза — яркие, как два маленьких солнца в темноте.

Мы подходим. Встаём перед ним. Руки — сцеплены. Три тела. Три сердца.

— Имя, — говорит Велес.

—Волчица.

— Мирослава, — шепчу я.

И понимаю — это не имя матери. Это моё имя. Имя, которое она мне дала. Которое я носила все двадцать три года, не зная. Которое зверь хранил — там, внутри, под рёбрами, в темноте.

Моё имя. Моё настоящее имя.

Велес кивает.

— Мирослава, дочь Мирославы. — Его голос — низкий, глубокий, как гром под землёй. — Ты пришла по своей воле?