Истинная для двух Альф

— По своей воле.

— Ты знаешь, что отдаёшь?

— Кровь. Тайны. Часть человечности.

— Ты знаешь, что получаешь?

— Стаю. Пару. Себя.

Велес смотрит на Демьяна.

— Демьян, сын Григория. Ты пришёл по своей воле?

— По своей воле, — говорит Демьян. И голос его — не хриплый, не резкий. Чистый.

— Матвей, сын Григория. Ты пришёл по своей воле?

— По своей воле, — говорит Матвей.

— Тогда — начнём.

Луна поднимается выше. Ветер стихает. Мир замирает — как будто вся земля задержала дыхание.

И ритуал — начинается.

Глава 9. «Кровь, обнажение, пробуждение»

Часть первая. Кровь.

Велес достаёт нож.

Не обычный — я вижу это даже в лунном свете. Лезвие — тёмное, матовое, с узором, который двигается. Не гравировка — что-то живое. Как будто в металле запечатали змею, и она извивается, пытаясь выбраться.

— Руку, — говорит Велес.

Протягиваю правую. Он берёт мою ладонь — его пальцы сухие, горячие, как раскалённый камень — и переворачивает. Запястье — вверх. Бледная кожа, голубые вены. Пульс, который я вижу, а не только чувствую.

Лезвие касается кожи.

Не больно. Совсем. Как будто провели пером. Но кровь — идёт. Тёмная в лунном свете, почти чёрная. Тонкая линия — от запястья к середине ладони.

— Демьян.

Демьян протягивает левую руку. Велес режет — тот же жест, та же линия. Кровь Демьяна — густая, тяжёлая. Я чувствую её запах раньше, чем вижу. Дым. Хвоя. Что-то дикое, горячее, звериное.

— Матвей.

Левая рука. Линия. Кровь. Его запах — мягче. Тёплое дерево. Мёд. Земля после дождя.

— Соедините, — говорит Велес.

Демьян берёт мою правую руку. Прижимает свою порезанную ладонь к моей. Кровь — его и моя — смешивается. И я чувствую —

Удар.

Не физический. Глубже. Как будто кто-то вскрыл мне грудную клетку и вставил внутрь ещё одно сердце. Его сердце. Оно бьётся — быстро, яростно, отчаянно — и мой пульс подстраивается, пытается совпасть, и метка вспыхивает тёмным огнём, и зверь внутри вскакивает, рычит — не от боли, от узнавания.

Я чувствую его. Демьяна. Целиком.

Его страх — острый, ледяной, спрятанный так глубоко, что он сам о нём забыл. Страх, что он — недостаточно. Недостаточно умный, недостаточно мягкий, недостаточно человечный. Что он — зверь, только зверь, и никто никогда не полюбит зверя.

Его ярость — постоянная, ровная, как угли. Не на мир. На себя. За то, что не может быть другим. За то, что каждый раз, когда хочет быть нежным — получается грубо. Каждый раз, когда хочет сказать «люблю» — получается «моя».

И под всем этим — под страхом, под яростью, под бронёй из хрипа и дерзости — мальчик. Пятилетний. Стоит у окна и ждёт мать, которая никогда не придёт. И рядом — брат-близнец, который уже понял, что ждать бесполезно, а он — не понял. И ждёт. И ждёт. Двадцать пять лет — ждёт.

Слёзы текут по моим щекам. Не мои. Его. Те, которые он никогда не пролил.

Сжимаю его руку крепче. Кровь — горячая, липкая — течёт между нашими пальцами. И я посылаю ему — через метку, через кровь, через всё, что нас связывает — одно чувство.

Ты — достаточно. Ты — больше, чем достаточно.

Его пальцы — дрожат. Демьян, который не боится ничего на свете, — дрожит. И сжимает мою руку так, как будто я — единственное, что держит его на земле.

— Матвей, — говорит Велес.

Левая рука. Его ладонь — на моей. Кровь — к крови.

Второй удар. Другой. Не огонь — вода. Глубокая, спокойная, бездонная. Матвей — океан. Тихий на поверхности, чудовищно мощный в глубине.

Его страх — другой. Не «недостаточно». А «слишком». Слишком много думает. Слишком много видит. Слишком хорошо понимает — людей, мотивы, последствия. И это понимание — парализует. Потому что когда ты видишь все варианты — выбрать один невозможно. Потому что каждый выбор — потеря. И он — тот, кто видит потери раньше, чем они случаются, — застывает. Не от трусости. От ясности.

Его боль — тихая, хроническая, как застарелая рана. Он был рядом, когда умер отец. Держал его руку. Слушал последний вдох. И после — взял на себя всё. Клан, стаю, брата, ответственность за сотню людей, которые смотрели на него и ждали: что делать? куда идти? как жить? И он — двадцатипятилетний, осиротевший, раздавленный — встал и повёл. Потому что кто-то должен был.

И под этим — под ответственностью, под контролем, под бесконечным «я должен» — мальчик. Тот же возраст, то же окно. Но он — не ждёт. Он стоит рядом с братом и думает: я должен сделать так, чтобы ему не было больно. Пять лет. Пять. И уже — «я должен».

Плачу. По-настоящему. Слёзы — на обе руки, на кровь, на землю.

Посылаю ему: Ты можешь отпустить. Я здесь. Мы здесь. Ты можешь отпустить.

Его пальцы на моей руке — крепче. И я чувствую через метку — впервые за его жизнь — как что-то внутри него ослабевает. Не ломается — отпускает. Узел, который он затянул в пять лет и тянул двадцать пять лет, — чуть-чуть, на миллиметр — ослабевает.

— Кровь принята, — говорит Велес.

Стою. Две руки — в моих. Кровь — общая. Три сердца — бьются. Не синхронно, нет. Каждое — по-своему. Но вместе. Как оркестр, где у каждого инструмента своя партия, но музыка — одна.

Метка горит. Не больно. Ярко. Как маяк.

Часть вторая. Обнажение.

— Теперь, — говорит Велес, — вы увидите друг друга.

Он поднимает руки — обе — и кладёт мне на виски. Пальцы — раскалённые. Жар проходит через кости черепа, через мозг, через всё — и мир меркнет.

Нет. Не меркнет. Меняется.

Поляна — исчезает. Луна — исчезает. Люди — исчезают. Остаётся — пустота. Белая, бесконечная, звенящая. И в этой пустоте — мы трое.

Нет — не мы.

То, что внутри нас.

Я вижу Демьяна — не мужчину, не тело. Вижу его — целиком. Каждое воспоминание, каждый шрам, каждый выбор. Вижу:

Пять лет. Отец бьёт кулаком по стене — не от злости, от горя. Демьян стоит в дверях и думает: если я буду сильным, папа не будет плакать. Если я буду сильнее всех — никто не будет плакать.

Двенадцать. Первое обращение. Боль — чудовищная. Он кричит, кусает землю, ломает пальцы о камни. Отец рядом — в волчьей форме, огромный серый волк — прижимает его к земле, держит. И Демьян — мальчик, ребёнок — превращается. Чёрный волк. Маленький, худой, злой. Скалится на весь мир. На отца. На брата. На луну.

Восемнадцать. Девушка. Человеческая. Красивая, рыжая, смеётся. Он влюблён — впервые. Она целует его, и он думает: может, я нормальный. Может, я — как все. Потом она видит его глаза — жёлтые, волчьи — и кричит. Убегает. Не возвращается. Он стоит один посреди пустой комнаты и думает: зверь. Я — зверь. И никто никогда —

Двадцать два. Отец умирает. Демьян стоит у кровати. Не плачет. Матвей — плачет. Демьян — нет. Потому что если он заплачет — сломается. А сломаться — нельзя. Потому что Матвей плачет, и кто-то должен быть сильным.

Всегда — кто-то должен быть сильным. Всегда — он.

Двадцать пять. Переулок. Запах — её, мой — как удар молнии. Он бежит. Волк рвётся наружу. Находит — и видит: девушка. Маленькая. Худая. Грязная. Испуганная. С глазами, в которых — то же, что у него. Одиночество. Звериное, абсолютное, безнадёжное.

И думает: моя.

Не «хочу». Не «возьму». Моя— как воздух, как сердцебиение, как гравитация. Факт, не желание.

Я вижу его. Всего. До дна.

И он видит меня.

Знаю это, потому что чувствую — как его взгляд проходит через мои стены, через броню, через двадцать три года одиночества — и находит.

Девочку. Маленькую. В коридоре детского дома. Ночь. Темно. Она стоит у окна и смотрит на луну, и внутри — зверь, которого она ещё не знает, — скулит. Тихо. Жалобно. Потому что он один, и она одна, и никого нет, и луна — холодная, далёкая, равнодушная.

Шесть лет. Приёмная семья. Женщина — добрая, тёплая. Девочка думает: мама? Не говорит вслух. Боится. Через три месяца женщина возвращает её. «Слишком сложная», говорит она социальному работнику. «Странная. Рычит во сне».

Рычит во сне. Зверь.

Десять. Другая семья. Мужчина. Не добрый. Его руки — тяжёлые, грубые. Она учится не плакать. Учится не чувствовать. Строит стену — первую из многих. Зверь внутри скалится, рвётся, хочет защитить — но не может. Ещё нет. Ещё рано.

Четырнадцать. Убегает из очередного дома. Живёт на улице неделю. Ест из мусорных баков. Находят, возвращают. Она сидит в кабинете директора интерната и молчит. Внутри — пусто. Зверь — устал. Свернулся. Заснул.

Проще не чувствовать. Проще не хотеть. Проще быть никем.

Восемнадцать. Выпуск. Мир — огромный, холодный, равнодушный. Она работает — где придётся. Живёт — где получится. Не заводит друзей. Не заводит любовников. Никого не подпускает. Потому что каждый, кого она подпускала, — уходил. И зверь внутри — спящий, забытый — одобряет: правильно. Не подпускай. Так — безопаснее.

Двадцать три. Переулок. Запах — дым, хвоя, нагретое дерево — и мир раскалывается, и зверь просыпается, и она думает: нет. Нет. Я не хочу. Не хочу чувствовать. Не хочу хотеть. Не хочу принадлежать.

И одновременно — каждой клеткой, каждым нервом, каждым атомом — хочет.

Они видят это. Оба. Всё. Каждый приют, каждого мужчину с тяжёлыми руками, каждую ночь у окна. Каждую стену, которую я построила. Каждый шрам, который спрятала.

И я чувствую — через связь, через кровь — что происходит с ними, когда они это видят.

Демьян — ярость. Слепая, звериная, абсолютная. Он хочет найти каждого, кто причинил мне боль, и разорвать. Буквально. Зубами. Его волк рвётся — чёрный, огромный, с горящими глазами — и рычит так, что я чувствую вибрацию в собственных костях.

Матвей — боль. Тихая, глубокая, бездонная. Он видит девочку у окна — и в его сердце что-то рвётся. Не ломается — рвётся. Как ткань. Как старая рана, которую заштопали, но она разошлась. Потому что он — тот, кто видит всё — видит, как она ждала. Как надеялась. Как перестала надеяться. И ему больно так, как если бы это было с ним.

Мы видим друг друга.

Насквозь. До дна. До костей.

И — самое страшное — под всем этим. Под болью, под страхом, под одиночеством. Под бронёй и стенами. Под яростью и контролем.

Любовь.

Она уже здесь. Была здесь — с первого момента, с первого запаха, с первого прикосновения метки. Не выросла — проявилась. Как фотография в растворе. Как рисунок на коже, который был невидимым, пока его не облили водой.

Мы любим друг друга. Все трое. Уже.

Не потому что метка заставила. Метка — только указала дорогу. Идти — мы пошли сами.

Белая пустота дрожит. Трещит.

— Вижу, — шепчу я. Не знаю, кому. Обоим. Себе. Зверю.

— Вижу, — говорит Демьян. Голос — ломкий. Мокрый.

— Вижу, — говорит Матвей. Голос — тихий. Ровный. Но в нём — трещина. Первая за всю его жизнь трещина в контроле.

— Обнажение принято, — голос Велеса. Издалека. Из другого мира.

Белая пустота — исчезает. Поляна возвращается. Луна — ярче. Ветер — сильнее. Люди вокруг — бледные, молчаливые.

Стою. Держу их руки. И мне — не стыдно. Впервые в жизни кто-то видел всё — каждый тёмный угол, каждую трещину — и не ушёл. Не отвернулся. Не сказал «слишком сложная».

Остался.

Оба — остались.

Часть третья. Пробуждение.

— Последнее, — говорит Велес. — И самое трудное.

Он отходит. На шаг. На два. На пять. Уходит к краю круга — к людям, к стае, к тем, кто смотрит.

Мы — одни. В центре поляны. Под луной.

— Отпусти руки, — говорит Велес. — Дальше — сама.

Отпускаю. Пальцы — мокрые от крови, от пота, от слёз — разжимаются. Демьян и Матвей отступают. На шаг. Только на шаг.

— Мы здесь, — говорит Матвей.

— Рядом, — говорит Демьян.

Киваю. Закрываю глаза.

И зову зверя.

Не словами. Не мыслью. Чувством. Тем, которое жило во мне всегда — с первой ночи у окна, с первого рычания во сне, с первого раза, когда луна казалась ближе, чем солнце.

Приди.

Зверь поднимает голову.

Приди. Я готова.

Зверь встаёт. Потягивается. Я чувствую — как его тело разворачивается внутри моего, как оно расправляет то, что было свёрнуто двадцать три года. Лапы. Хвост. Позвоночник — длинный, гибкий, другой.

И начинается.

Боль.

Кира была права. Это — невозможно. Не-вы-но-си-мо. Каждая кость — ломается. Не метафора — я слышу хруст, чувствую, как бедренная кость трещит и перестраивается, как рёбра расходятся, как позвонки смещаются, как лопатки — расползаются, раздвигаются, меняют форму.

Кричу. Падаю на колени. На четвереньки. Земля — мокрая, холодная — под ладонями, которые уже не ладони. Пальцы — укорачиваются, утолщаются. Ногти — темнеют, твердеют, изгибаются. Когти.

Позвоночник — выгибается дугой. Кожа — горит. Чешется. Зудит невыносимо, как будто под ней — тысяча муравьёв. И я чувствую — шерсть. Она прорастает — изнутри наружу, каждый волосок — как игла, как раскалённая спица.

Кричу. Ору. Голос — меняется. Ниже. Хриплее. Не человеческий.

Якорь, — вспоминаю я. Найди якорь.

Запах. Дым и хвоя. Нагретая древесина. Они — рядом. В шаге. Их сердца бьются — я слышу сквозь собственный крик — быстро, испуганно, яростно.

И другие сердца. Два. Волчьих. Потому что они обращаются — вместе со мной. Чёрный волк и серебристый — я чувствую их через метку, чувствую, как их тела меняются, как человеческое уступает звериному — но для них это привычно, легко, как переодеться. А для меня —

Ещё один хруст. Череп. Мой череп — меняет форму. Челюсть — выдвигается. Зубы — растут. Острые. Длинные. Клыки.

Больно. Больно. Хочу умереть.

Мозг — как Кира предупреждала — решает: хватит. Проще сдохнуть. Проще отпустить. Проще — в темноту, в тишину, в ничто.

Нет.

Зверь — мой зверь, моя волчица — рычит. Изнутри. Не мне. Боли. Смерти. Всему, что тянет вниз.

Нет. Мы — живём.

Два волка — рядом. Я чувствую их дыхание. Горячее. На моей шерсти. На моей — шерсти. У меня есть шерсть. Густая, тёплая. Чувствую ветер в ней. Чувствую —

Лапы. Четыре. Земля — под подушечками. Мокрая. Каждый камешек, каждая травинка.

Как будто сняла обувь, — думаю я. И — несмотря на боль, несмотря на ужас — смеюсь. Внутри. Кира. Чёртова Кира.

Последний хруст. Хвост. Позвонки — добавляются, вырастают из ниоткуда, из какого-то генетического архива, который хранил эту информацию двадцать три года.

И — тишина.

Боль — уходит. Вся. Разом. Как будто кто-то повернул выключатель.

Открываю глаза.

Мир.

Мир — другой. Не новый. Настоящий. Тот, который всегда был, но я видела его через мутное стекло, а теперь стекло убрали.

Цвета — другие. Не ярче — точнее. Я вижу каждый оттенок серого в лунном свете, каждую тень, каждый блик. Вижу мышь — мышь! — в траве, в тридцати метрах. Вижу сову на ветке, вижу каждое перо.

Запахи — боже. Тысяча. Миллион. Земля, трава, роса, кровь, мех, люди — каждый человек на поляне пахнет по-своему, и я различаю каждого. Ольга Дмитриевна — тесто, травы, молоко. Кира — металл, хвоя, слёзы. Велес — огонь, старая кожа, время.

Звуки. Сердца. Все. Каждое — как барабан. Стая — хор барабанов. Разных. И среди них — два. Громче. Ближе. Мои.

Поворачиваю голову.

Чёрный волк. Огромный — выше меня, шире, с глазами цвета расплавленного золота. Демьян. Он стоит справа. Смотрит на меня. И в его глазах — в волчьих, звериных глазах — то, что я увидела при обнажении. Мальчик у окна. Который ждал. Который наконец — дождался.

Серебристый волк. Такой же огромный, но иначе — стройнее, изящнее. Глаза — серые, как зимнее озеро. Матвей. Слева. Смотрит на меня. И в его глазах — выдох. Тот самый. Отпускание узла.

Между ними — я.

Опускаю голову. Смотрю на себя.

Лапы — серебристо-чёрные. Мех — густой, тёмный с серебристым подшёрстком. Не такая большая, как они — но не маленькая. Сильная. Поджарая. Быстрая — я знаю это, ещё не сделав ни шага.

Волчица.

Я — волчица.

Зверь внутри — нет. Не внутри. Зверь — это я. Мы — одно. Наконец-то, впервые, навсегда — одно. Не человек с волком внутри. Не волк в человеческом теле. Целое существо. Одно. Моё.

Поднимаю голову к луне.

И вою.

Не от боли. Не от тоски. От — всего. От двадцати трёх лет одиночества, которое закончилось. От стен, которые рухнули. От имени, которое вернулось. От матери, которую я никогда не знала, но которая дала мне — это. Эту кровь. Этого зверя. Эту жизнь.

Вой — длинный, высокий, звенящий. Он поднимается к луне и несёт с собой всё: боль, радость, страх, надежду, любовь.

Чёрный волк — Демьян — присоединяется. Его вой — низкий, глубокий, как гром. Он вплетается в мой, подхватывает, держит.

Серебристый — Матвей — третий. Его голос — средний, ровный, чистый. Он заполняет пространство между нашими голосами, связывает их.

Три голоса. Одна песня. Одна стая.

И вокруг — люди. Стая. Клан. Они обращаются — один за другим, как свечи, зажигающиеся от одного огня. Волки — серые, рыжие, бурые, белые — встают на поляне и присоединяются. Голос за голосом. Сердце за сердцем.

Вой поднимается над лесом, над горами, над миром. И луна — я клянусь — луна становится ярче.

Не знаю, сколько мы воем. Минуту. Час. Вечность.

Потом — тишина. Мир возвращается. Звуки — обычные. Ветер, деревья, дыхание.

Велес стоит на краю поляны. Человек среди волков. Единственный, кто не обратился. Его жёлтые глаза — на мне.

— Пробуждение принято, — говорит он. — Мирослава, дочь Мирославы. Добро пожаловать домой.

Домой.

Слово — простое, человеческое, обычное — проходит через мой волчий мозг и попадает в то место, которое было пустым всю мою жизнь. И заполняет его. До краёв.

Домой.

Я — дома.

Чёрный волк — Демьян — подходит ко мне. Утыкается мордой в мою шею. Его дыхание — горячее, влажное — на моём мехе. И через метку — через связь, которая теперь полная, завершённая, неразрывная — я чувствую его слова. Не звуки. Чувства.

Моя. Наша. Наконец.

Серебристый волк — Матвей — подходит с другой стороны. Его морда — на моей голове. Сверху. Бережно. Как рука на волосах той ночью, когда он заснул у моей кровати.

Дома. Ты — дома.

Стою между ними. Два волка. Мои волки. Моя стая. Мой дом.

Луна — над нами. Полная. Яркая. Близкая.

Впервые — не холодная.

Тёплая.

Обратное обращение — проще. Или мне так кажется, потому что я ещё в эйфории.

Тело — возвращается. Кости — встают на место. Кожа — смыкается. Волосы — вместо шерсти. Пальцы — вместо когтей. Больно — да. Но терпимо. Как вспоминать то, что знаешь, но забыл.

Стою на поляне. Голая. Босая. Мокрая от пота — или от росы — или от всего сразу. Тело дрожит. Мышцы — как после марафона. Каждая клетка гудит, перестраивается, привыкает быть человеческой заново.

Но я — стою.

Кто-то набрасывает на меня одеяло. Ольга Дмитриевна. Конечно. Она стоит рядом — уже человеческая, уже одетая, как будто обратное обращение для неё занимает три секунды — и кутает меня, и бормочет что-то про простуду и мокрую траву.

— Я в порядке, — говорю я.

Голос — другой. Мой, но — другой. Глубже. С вибрацией, которой не было раньше. Как будто связки перенастроились.

— Конечно, в порядке, — ворчит Ольга Дмитриевна. — Голая, на мокрой поляне, после первого обращения, трясёшься как осиновый лист — в полном порядке.

Демьян и Матвей обращаются одновременно. Я чувствую это через метку раньше, чем вижу: волна жара — справа, волна тепла — слева. Синхронно. Как вдох и выдох одного существа.

Кто-то кидает им одежду. Они одеваются — быстро, не глядя друг на друга. Привычка. Тридцать лет совместных обращений.

Потом — оба рядом. Демьян — справа. Матвей — слева. Где им быть. Где им — всегда.

Стая расходится. Тихо, без слов. Люди — обращённые, уставшие, счастливые — уходят к дому. Кто-то хлопает Демьяна по плечу. Кто-то кивает мне. Маленькая Таня — почему она не спит? — подбегает, обнимает меня за ногу и убегает обратно к Ольге Дмитриевне.

Велес — последний. Он стоит на краю поляны и смотрит на нас. Долго. Потом кивает — один раз — и уходит в лес. Не к дому. В лес. Растворяется в темноте, как будто его и не было.

Мы — одни. На поляне. Под луной, которая уже сползает к горизонту.

— Ну, — говорю я. — Получилось.

Демьян — смеётся. Впервые при мне — по-настоящему. Не хмыкает, не скалится, не ухмыляется. Смеётся — запрокинув голову, открыто, громко. И его смех — как его вой: низкий, глубокий, заполняющий пространство.

Матвей — улыбается. Тихо. Глазами. И в этих серых глазах — озеро, которое впервые оттаяло.

— Получилось, — говорит он.

Стоим. Втроём. Под гаснущей луной. И молчим. Потому что слова — наконец — не нужны.

Глава 10. «После»

Первое утро новой жизни начинается с запахов.

Раньше я просыпалась от звука будильника, или от холода, или от кошмара. Теперь — от запахов. Они обрушиваются на меня раньше, чем я открываю глаза: дерево стен, пыль в солнечном луче, хвоя за окном, дым из кухни, хлеб — свежий, только из печи — и мясо, и травы, и кофе.

И — два запаха. Ближе. На подушке, на простыне, на моей коже.

Дым и хвоя. Нагретое дерево и мёд.

Открываю глаза.

Демьян — справа. Спит. На животе, одна рука — под подушкой, другая — на моём бедре. Лицо — расслабленное, мягкое. Без хмурых бровей, без сжатой челюсти. Во сне он — младше. Моложе. Тот мальчик у окна, который наконец перестал ждать, потому что дождался.

Матвей — слева. Не спит. Лежит на боку, голова — на согнутой руке, и смотрит на меня. Серые глаза — ясные, тихие, полные того, что я теперь чувствую без слов.

— Доброе утро, — говорит он. Шёпотом. Чтобы не разбудить брата.

— Доброе, — шепчу я.

— Как ты себя чувствуешь?

Прислушиваюсь к себе. Тело — болит. Всё. Каждая мышца, каждый сустав, каждая кость. Как будто меня разобрали на части и собрали заново. Что, в общем-то, правда.

Но.

Под болью — сила. Новая, незнакомая, гудящая, как провод под напряжением. Я чувствую собственное тело иначе — острее, точнее. Чувствую, как сердце толкает кровь, как лёгкие расправляются с каждым вдохом, как мышцы — даже уставшие — готовы двигаться, бежать, прыгать.

И зверь. Волчица. Она — не отдельно. Она — я. Как правая рука: не думаешь о ней, но она есть, и она работает, и она — часть.

— Живая, — отвечаю я. — Больная, голодная и живая.

Матвей улыбается. Протягивает руку. Убирает волосы с моего лица — медленно, бережно, кончиками пальцев. И от его прикосновения — через метку, через завершённую связь — волна тепла. Мягкая. Как утреннее солнце.

— Я могу к этому привыкнуть, — говорю.

— К чему?

— Просыпаться так.

Демьян — не спит. Не знаю, когда проснулся. Может, и не спал вовсе. Его рука на моём бедре — сжимается. Не больно. Собственнически.

— Привыкнешь, — говорит он. Голос — хриплый от сна. Низкий. Вибрация проходит через моё тело — от бедра к позвоночнику. — Каждое утро. До конца жизни.

— Это угроза или обещание?

— Обещание, — говорит он. Открывает глаза. Тёмные. Горящие. — Я не угрожаю своим.

Своим.Слово оседает на коже, как поцелуй. Я — своя. Их. И они — мои.