Истинная для двух Альф

— Прости, — говорит он. Просто. Без оговорок.

— Принято. Другой план.

— Другой план, — соглашается он. И я вижу — как переключается что-то в его голове. Как шахматист убирает одну комбинацию и начинает другую. — Не заложник. Посол. Ты едешь как голос клана. С полномочиями. С правом решать.

— Лучше.

— И я еду с тобой. И Демьян. И Кира.

— Вчетвером?

— Вчетвером. Маленькая делегация. Достаточно сильная, чтобы показать серьёзность. Достаточно маленькая, чтобы не выглядеть угрозой.

— А клан?

— Егор останется за старшего. Он — опытный. И Велес... — Матвей замолкает. — Велес сам по себе — армия. Если Ярослав нападёт, пока нас нет, — Велес его встретит.

— Кто он вообще такой? — спрашиваю я. Вопрос, который мучил меня с первого дня. — Велес. Он — не обычный волк. Я чувствую. Волчица чувствует. Он — другое.

— Он — хранитель, — говорит Матвей. — Старый. Очень старый. Никто не знает, сколько ему лет. Он был здесь, когда мой дед был ребёнком. И до деда. И до его деда.

— Это невозможно.

— Многое из того, что ты видела за последнюю неделю, невозможно. — Улыбка. — Велес — хранитель леса. Территории. Он привязан к земле, а не к клану. Кланы приходят и уходят. Велес — остаётся.

— Бессмертный?

— Не бессмертный. Просто... долгий. Он говорит — «я живу, пока лес живёт». Может, метафора. Может, нет.

Может, нет. В мире, где люди становятся волками, а деревья передают новости, — может, нет.

— Ладно, — говорю я. — Утром выезжаем. Вчетвером. К Дарине.

— Утром.

Выхожу из библиотеки. В коридоре — Демьян. Прислонился к стене. Ждёт. Слышал всё — конечно, слышал, волчий слух.

— Заложник, — говорит он. Низко. Опасно. — Он предложил тебя — заложником.

— Он извинился. Не раздувай.

— Я не раздуваю. Я запоминаю. — Его глаза — тёмные, горящие. — Если кто-нибудь — когда-нибудь — попытается обращаться с тобой как с вещью — я вырву ему горло.

— Демьян.

— Зубами.

— Демьян.

— Медленно.

— Демьян!

Он замолкает. Смотрит на меня. Я — на него. Между нами — полтора метра и двадцать пять лет его ярости, которую он не умеет выражать иначе.

Подхожу. Кладу ладонь ему на грудь. Туда, где сердце. Оно бьётся — быстро, яростно, как кулак о стену. Как у его отца. Как у мальчика, который решил: если я буду сильным — никто не будет плакать.

— Он не хотел обидеть, — говорю я. Тихо. Только ему. — Он думал как стратег. Забыл подумать как человек. Это — его слабость. Как твоя слабость — бить, прежде чем говорить.

Его сердце — под моей ладонью — замедляется. Удар. Удар. Удар. Медленнее. Ровнее.

— Я знаю, — говорит он. Хрипло. — Я знаю. Просто...

— Просто ты боишься, что меня заберут.

Тишина. Его глаза — мокрые. Быстро моргает. Отворачивается.

— Да, — говорит он. В стену. — Боюсь.

— Не заберут.

— Откуда ты...

— Потому что я — не вещь, которую забирают. Я — волчица, которая выбирает. И я выбрала. Вас. Обоих. Навсегда. Помнишь?

Он оборачивается. Смотрит на меня. И медленно, как тектоническая плита, — наклоняется. Его лоб — на моём. Его дыхание — на моих губах. Его руки — на моих плечах. Тяжёлые. Горячие.

Стоим так. В тёмном коридоре. Лоб ко лбу. И метка между нами — тёплая, живая, пульсирующая — поёт. Тихо. Как колыбельная.

— Навсегда, — шепчет он.

— Навсегда, — шепчу я.

И в этот раз слово не пугает. Не давит. Не обязывает.

Держит.

Той ночью — последней перед отъездом — я не сплю.

Лежу между ними — Демьян справа, Матвей слева, два сердца, два дыхания, два мира — и смотрю в потолок.

Волчица — бодрствует тоже. Но не тревожно. Она лежит внутри меня — свернувшись, тёплая, сильная — и ждёт. Как зверь перед охотой. Спокойная готовность.

Я думаю о матери.

Мирослава. Та, первая. Которая жила в этой комнате. Спала в этой кровати. Смотрела в это окно на тот же лес, на ту же луну.

Которая любила. Которую прогнали — из любви, из страха, из глупости. Которая ушла и не вернулась.

Я вернулась, — думаю я. За нас обеих. Я — здесь. И я — не уйду.

Волчица внутри поднимает голову. Слушает. И — я чувствую это — соглашается. Не словами. Чувством. Глубоким, древним, звериным.

Мы — здесь. Мы — не уйдём.

Демьян во сне — поворачивается. Его рука находит мою. Сжимает. Не просыпаясь. Инстинкт. Волчий.

Матвей — тоже во сне — придвигается ближе. Его дыхание — на моём плече. Ровное. Спокойное. Впервые за долгое время — без тревоги.

Три тела. Одна кровать. Одна связь.

Завтра мы поедем к Дарине. Завтра начнётся новая глава — политика, союзы, враги. Завтра мир станет сложнее, опаснее, больше.

Но сегодня — ночь. Тишина. Тепло. И два сердца, которые бьются рядом с моим.

Закрываю глаза.

Засыпаю.

И снова — сон. Лес. Луна. Три волка — чёрный, серебристый и серебристо-чёрный — бегут. Вместе. Плечом к плечу. И впереди — не тьма.

Свет.

Глава 11. « Если мы начнём… то не остановимся»

Дорога к Южному клану — два дня пути.

Можно быстрее — в волчьей форме, через лес, напрямик. Но Матвей настаивает: едем на машине. Человеческим путём. По дороге, через посёлки, как обычные люди.

— Зачем? — спрашивает Демьян, закидывая сумки в багажник чёрного внедорожника, который выглядит так, будто пережил войну. — Волками — быстрее.

— Четыре волка, бегущие через чужую территорию — это вторжение, — отвечает Матвей. — Четверо людей в машине — визит вежливости.

— Волки не ездят на «визиты вежливости».

— Именно поэтому мы поедем на машине.

Демьян ворчит, но садится за руль. Матвей — рядом. Мы с Кирой — сзади.

Кира — собранная, молчаливая. Волосы убраны в тугой хвост. Одежда — практичная, тёмная. Она похожа на солдата перед операцией.

— Нервничаешь? — спрашиваю.

— Нет, — говорит она. Пауза. — Да.

— Почему?

— Последний раз, когда я была на территории Южного клана, мне было шестнадцать. Общий сход. Один из волков Дарины назвал меня… — Она замолкает. Желваки на скулах. — Словом, которое я не буду повторять. Я сломала ему челюсть.

— И?

— И Дарина — лично — велела меня выпороть. За нарушение гостевого права. Десять ударов. Ремнём. Перед всем сходом.

Тишина в машине. Даже мотор, кажется, притих.

— Сколько тебе было? — спрашиваю.

— Шестнадцать.

— А тому волку?

— Тридцать восемь.

— И она выпорола шестнадцатилетнюю девочку за то, что та ответила взрослому мужику, который её оскорбил?

— Гостевое право, — говорит Кира. Ровно. Слишком ровно. — Гость не имеет права поднимать руку на хозяина. Неважно, что хозяин сказал.

— А хозяин имеет право оскорблять гостя?

— Формально — нет. Но формально и неформально — разные вещи. Особенно когда ты — полукровка, а он — чистокровный.

Демьян — за рулём — молчит. Но его руки на руле — белые. Костяшки побелели от сжатия. Через связь я чувствую его ярость — ровную, тихую, контролируемую. Не взрыв. Тлеющие угли.

— Я поговорю с Дариной, — говорю я. — Об этом.

— Не надо, — быстро говорит Кира. — Это было семь лет назад. Неважно.

— Важно. Если мы строим союз — строим на уважении. Не на старых обидах, которые никто не исправил. — Поворачиваюсь к ней. — Ты заслуживаешь извинения. И ты его получишь.

Кира смотрит на меня. Долго. Зелёные глаза — удивлённые, недоверчивые, мокрые. Она моргает. Отворачивается к окну.

— Упрямая дура, — говорит она. Тихо. С нежностью.

— Спасибо.

Едем.

Территория Южного клана начинается за рекой.

Я чувствую это раньше, чем вижу. Волчица внутри — настораживается. Шерсть — которой нет в человеческой форме, но я всё равно чувствую — встаёт дыбом. Чужой запах. Чужая земля. Чужие волки.

Граница — невидимая для людей, но для нас — как стена. Запах — метки, десятки, сотни. Каждое дерево, каждый камень — помечены. «Наше. Не входи.»

Демьян останавливает машину. Мы выходим.

Лес — другой. Не хвойный, как наш. Лиственный. Берёзы, дубы, клёны. Светлее. Теплее. Пахнет — мёдом и полынью.

— Ждём, — говорит Матвей.

Ждём.

Пять минут. Десять. Волчица внутри ворочается — не нравится стоять на чужой территории, открытыми, уязвимыми. Хочет обратиться. Хочет быть готовой.

Подожди, — говорю ей. Скоро.

Через пятнадцать минут — из леса выходят трое. Двое мужчин, одна женщина. Молодые, жилистые, настороженные. Глаза — жёлтые. Пограничный патруль.

— Матвей Григорьевич, — говорит старший. Не вопрос — утверждение. Он знает, кто мы. — Дарина Александровна ждёт. Но не сегодня. Завтра. Утром. Вам выделено место для ночлега. У реки. Не пересекайте вторую метку.

Коротко. Официально. Без враждебности — но и без тепла.

— Благодарим, — отвечает Матвей. Таким же тоном.

Патруль уходит. Растворяется в деревьях. Мы — едем к реке.

Место — красивое. Поляна у излучины, окружённая старыми ивами. Вода — тёмная, спокойная, пахнет тиной и рыбой. Небо — закатное, розово-золотое.

Ставим лагерь. Демьян разводит костёр — быстро, привычно. Матвей раскладывает еду. Кира — проверяет периметр, по привычке.

Ужин — тихий. Мясо, хлеб, чай из термоса Ольги Дмитриевны. Едим молча. Каждый — в своих мыслях. Завтра — Дарина. Завтра — начинается настоящая игра.

После ужина Кира встаёт.

— Я — на другой берег, — говорит она. — Патруль. Хочу знать, сколько их и где.

— Кира, — говорит Матвей. — Не нарушай…

— Вторую метку, да, я слышала. Я — на нашей стороне. Просто послушаю. Нюх и уши — не нарушение.

Она уходит. Быстро, бесшумно. Мелькнула между ивами — и нет её.

И мы — одни. Втроём. У костра.

Некоторое время — молчим. Огонь потрескивает. Река шуршит. Ветер гладит ивы.

Потом Демьян говорит:

— Завтра будет тяжело.

— Да, — соглашается Матвей.

— Сегодня — нет.

И он смотрит на меня. Не так, как обычно — не тёмно, не хищно. Иначе. Открыто. Без брони. Без скалящейся ухмылки, без сжатой челюсти. Просто — мужчина, который смотрит на женщину, которую любит, и хочет её, и не прячет этого.

Метка — вспыхивает. Не болью — жаром. Глубоким, тягучим, медленным. Он растекается от ключицы вниз, по рёбрам, по животу, ниже. Волчица внутри — поднимает голову. Не настораживается — принюхивается. И одобряет.

Да, — говорит она. — Наконец-то. Да.

Матвей — чувствует. Конечно, чувствует. Связь — открытая, полная. Он чувствует мой жар так же, как я чувствую его — волну тепла, которая поднимается в нём, ломает контроль, расшатывает фундамент.

Он закрывает глаза. Открывает. Серые радужки — темнее. Зрачки — шире.

— Мирослава, — говорит он. Тихо. Как предупреждение.

— Да? — Голос — мой, но ниже. С хрипотцой, которой раньше не было. Волчьей.

— Если мы начнём…

— То не остановимся. Знаю. — Встаю. Медленно. Чувствую их взгляды — оба, одновременно — как прикосновения. На коже, на плечах, на бёдрах. — Не хочу останавливаться.

Тишина. Костёр — трещит. Река — шуршит. Мир — ждёт.

Демьян встаёт первым. Шаг. Один. Он — передо мной. Близко. Так близко, что я чувствую жар его тела сквозь одежду. Его запах — дым, хвоя, зверь — обволакивает. Густой. Плотный. Одуряющий.

Он не касается меня. Стоит. Смотрит сверху вниз — он выше на голову. Тёмные глаза — в моих. Зрачки — вертикальные. Волчьи.

— Скажи «нет» — и я отойду, — говорит он. Голос — хриплый. Низкий. Вибрация — в моих костях. — Скажи «нет» — и всё. Никогда не спрошу снова.

— А если скажу «да»?

— Тогда я не буду нежным.

— Я не просила нежности.

Его зрачки — расширяются. Целиком. Тёмные глаза — чёрные. Звериные. Его дыхание — рваное, горячее — на моём лице.

— Матвей, — говорю я. Не оборачиваясь. — Иди сюда.

Шаги за спиной. Его тепло — на моей спине. Его руки — на моих плечах. Лёгкие. Осторожные. Спрашивающие.

— Да, — говорю я. Обоим. Волчице. Себе. — Да.

Глава 12 "Это было романтично"

Демьян целует первым.

Не нежно — он предупреждал. Жёстко, жадно, глубоко. Его рот — горячий, с привкусом дыма и мяса, — накрывает мой, и его язык — между моих губ, и его рука — на моём затылке, в волосах, сжимает, тянет голову назад, и я — выгибаюсь, открываюсь, впускаю.

Метка — горит. Не больно. Как огонь изнутри. Каждое его прикосновение — усиленное связью, удвоенное, утроенное. Я чувствую не только его губы на своих — чувствую, каково ему целовать меня. Его сторону. Его голод. Его двадцать пять лет одиночества, сжатые в одно прикосновение.

Матвей — сзади. Его губы — на моей шее. Там, где метка. Мягко. Медленно. Горячее дыхание на коже, потом — губы, потом — язык, и метка под его ртом пульсирует, и я чувствую двойную волну: Демьян — огонь спереди, Матвей — тепло сзади, и между ними — я, и мне — мало.

— Больше, — говорю я. В рот Демьяну. Слово — смазанное, хриплое, почти рычание.

Его руки — на моей одежде. Рывок. Пуговицы — летят. Мне плевать. Ткань — с плеч, на землю. Воздух — на кожу. Холодный. И сразу — его ладони. Горячие. Большие. Жёсткие от мозолей. На моих рёбрах, на животе, выше —

Матвей расстёгивает мой бра. Пальцы — точные, аккуратные, даже сейчас. Ткань — соскальзывает. Его ладони — на моей спине. Вдоль позвоночника. Медленно. Каждый позвонок — отдельное касание. Как будто читает меня. Как книгу. Как свиток.

Демьян отрывается от моих губ. Смотрит — вниз. На меня. Лунный свет — на моей коже. Его глаза — чёрные, голодные — проходят по мне, как руки. Я чув