Истинная для двух Альф

— Не оба, — говорит он тихо. — Один — боль. Другой — страшно. Но не больно. Может быть, даже наоборот.

— Наоборот — это как?

Он протягивает руку. Медленно. Его пальцы останавливаются в сантиметре от моей щеки. Не касаются. Ждут.

— Можно? — спрашивает он.

Я не знаю, зачем киваю. Но киваю.

Его ладонь ложится мне на щёку. Тёплая. Большая. Бережная.

И метка — метка взрывается. Не болью, не жаром — светом. Я чувствую его через кожу, через кость, через всё тело: Матвей. Его усталость. Его страх — он тоже боится. Его желание — глубокое, терпеливое, как подземная река.

Его нежность.

Она обрушивается на меня, как волна, и у меня перехватывает дыхание. Потому что меня никто и никогда — никогда в жизни — не касался так. Как будто я драгоценная. Как будто я хрупкая. Как будто я — та, которую ждали.

— Вот так, — шепчет он. — Наоборот — вот так.

Его большой палец гладит мою скулу. Один раз. Два. Я закрываю глаза, и по моей щеке скатывается слеза. Одна. Я не плакала пять лет. Пять проклятых лет — и вот, один жест, одно прикосновение, и всё рушится.

— Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста.

— Хорошо, — говорит он. И убирает руку. И отходит.

И мне хочется закричать: вернись.

Но я молчу. Вытираю щёку тыльной стороной ладони. Встаю.

— Мне нужно подумать.

— Конечно.

— Не день. Не два. Мне нужно время.

— Сколько хочешь.

Я иду к двери. Оборачиваюсь.

— Матвей.

— Да?

— Волк на поляне ночью. Это был ты?

Пауза. Потом он чуть кивает.

— Зачем?

— Просто хотел быть рядом, — отвечает он. — На случай, если тебе станет страшно.

Выхожу. Закрываю дверь. Стою в коридоре и прижимаю ладонь к метке, которая пульсирует двумя ритмами — один стучит как бешеное сердце, другой — как колыбельная.

Оба — мои.

Оба.

Глава 5. «Я не вещь для вашего ритуала»

Три дня.

Три дня я живу в этом доме, хожу по его коридорам, ем за длинным столом, засыпаю в чужой постели — и пытаюсь убедить себя, что всё это временно. Что я гостья. Что в любой момент могу встать, собрать вещи — какие вещи, у меня ничего нет — и уйти.

Но с каждым днём уходить всё сложнее.

Не из-за них. Из-за себя.

Из-за того, что происходит с моим телом.

Метка больше не просто пульсирует — она живёт. Горит утром, когда я просыпаюсь. Жжёт вечером, когда ложусь. А днём — днём она ведёт себя как компас, который безошибочно указывает направление. К ним. К обоим.

Я чувствую, где они. Всегда. Даже не видя, не слыша — знаю: Демьян на первом этаже, в правом крыле. Матвей — в кабинете. Или: Демьян ушёл в лес, далеко, метка чуть ослабла, как будто натянутая нить провисла. Матвей — близко, за стеной, и от его присутствия по коже разливается тепло.

Это сводит с ума.

Но ещё больше сводит с ума другое.

Дом — живой. Не в мистическом смысле. В человеческом. Здесь пахнет едой и дровами. Здесь смеются. Здесь ругаются. Здесь дети — да, дети, штук шесть, я сбилась со счёта — носятся по коридорам, и их шлёпают по макушкам, и они визжат, и это так нормально, так по-семейному, что у меня каждый раз сжимается что-то в груди.

Я никогда этого не знала. Ни семьи, ни дома. Ни запаха свежего хлеба по утрам, ни ворчания пожилой женщины — Ольги Дмитриевны, как я узнала — которая гоняет всех из кухни полотенцем, но при этом кладёт мне на тарелку двойную порцию.

— Худая, — ворчит она. — Кости одни. Ешь.

Я ем. И ненавижу себя за то, что мне здесь хорошо.

На второй день ко мне приходит рыжая. Та самая — с первого вечера, которая смотрела на меня так, будто я украла у неё кислород.

Стук в дверь. Я открываю. Она стоит на пороге — высокая, красивая, с медными волосами и зелёными глазами. На вид — моя ровесница. Может, чуть старше.

— Я Кира, — говорит она. Голос — ровный, холодный. — Можно войти?

— Зачем?

— Поговорить.

Пропускаю её. Она входит, осматривает комнату — быстро, оценивающе — и садится на подоконник. Скрещивает руки.

— Значит, ты — истинная.

— Так мне сказали.

— И ты в это веришь?

Я сажусь на кровать. Смотрю на неё.

— А ты — нет?

Кира усмехается. Не зло — горько.

— Я верю в метку. Метку не подделаешь. Но истинная для двоих альф — это сказка. Красивая, удобная сказка, чтобы оправдать то, что два самых сильных мужчины клана хотят одну и ту же женщину.

— Альф?

Она смотрит на меня так, будто я спросила, что такое вода.

— Ты вообще ничего не знаешь?

— Ничего.

Кира вздыхает. Вытягивает ноги, упирается затылком в оконную раму.

— Альфа — вожак стаи. Самый сильный волк. Обычно — один на клан. У нас — двое. Братья. Демьян и Матвей. Они делят власть с тех пор, как их отец умер. Пять лет назад.

— Делят? Как?

— Плохо, — отвечает Кира. — Демьян — боец. Стратег. Он защищает клан, решает конфликты с другими стаями, держит территорию. Матвей — голова. Он ведёт дела, управляет людьми, следит за законами. Вместе они — идеальный вожак. По отдельности — два упрямых волка, которые регулярно грызутся.

— Грызутся — буквально?

— Буквально. Три месяца назад Демьян сломал Матвею два ребра. Матвей в ответ чуть не порвал ему ухо. Из-за дороги. Из-за грёбаной дороги, которую один хотел строить через восточный лес, а другой — нет.

Я молчу. Перевариваю.

— И теперь они хотят поделить меня? — спрашиваю тихо. — Как территорию?

Кира смотрит на меня долго. Потом качает головой.

— Нет. Вот в этом и проблема. Они не хотят делить. Каждый хочет целиком. И ритуал — единственное, что заставляет их сотрудничать, а не рвать друг друга на части.

— Из-за меня?

— Из-за тебя. Из-за клана. Из-за всего.

— Кира, — говорю я. — Зачем ты мне это рассказываешь?

Она молчит. Потом спрыгивает с подоконника, подходит ко мне. Близко. Я чувствую её запах — острый, горький, как можжевельник.

— Потому что ты должна знать, во что ввязываешься. Это не романтическая история. Это клан оборотней, который стоит на краю. Если ты примешь ритуал — ты станешь их. Навсегда. Не женой, не подружкой. Парой. Связь на уровне крови. Ты будешь чувствовать каждую их рану, каждую их мысль. И они — твою. До конца жизни.

— А если не приму?

— Тогда клан продолжит слабеть. Волки будут уходить. Через десять лет нас не станет.

— И это будет моя вина?

— Нет, — говорит Кира. Жёстко. — Это будет их вина. Они — альфы. Их дело — заботиться о клане. Не твоё. Ты — свободный человек, и никто не имеет права от тебя это требовать.

Она идёт к двери. Останавливается.

— Но если ты решишь остаться — делай это не ради них. Не ради клана. Ради себя. Потому что, Мира, — она оборачивается, и в её зелёных глазах я вижу что-то похожее на уважение, — если ты сделаешь это ради других, ты себя потеряешь.

Дверь закрывается.

На третий день я не выдерживаю.

Метка горит так, что я не могу ни сидеть, ни лежать, ни стоять. Хожу по комнате, как зверь в клетке — туда-обратно, туда-обратно. Пульс бьётся в висках. Кожа — горячая, влажная. Между ног — тяжесть, которую я отказываюсь признавать.

Каждая клетка моего тела кричит: иди к ним. Найди их. Коснись.

Я упираюсь лбом в холодную стену и тихо скулю. Как собака. Как волчица. Как тварь, которой я, видимо, и являюсь.

Нет. Хватит. С меня хватит.

Одеваюсь. Выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз. Нахожу пожилого мужчину с седой бородой — того самого, с первого вечера. Он сидит на крыльце и чинит что-то, похожее на рыболовную сеть.

— Как мне уйти? — спрашиваю без предисловий.

Он поднимает голову. Смотрит спокойно.

— Уйти?

— Покинуть территорию. Выйти на дорогу. Уехать.

— Ты свободна, девочка. Тебя никто не держит.

— Тогда покажи мне дорогу.

Он показывает. Рукой — на запад, через поляну, мимо трёх сосен, потом тропинка выведет к грунтовке, а оттуда — до трассы три километра.

Я благодарю. Иду.

Прохожу поляну. Миную три сосны. Вхожу в лес. Тропинка петляет, и с каждым шагом метка горит сильнее. Не призывающе — протестующе. Как будто кто-то тянет из меня жилу. Медленно. Неумолимо.

Первый километр — терпимо. Больно, но терпимо. Зубы стиснуты, кулаки сжаты, но ноги идут.

Второй — хуже. Боль расползается от метки по всему левому боку, как трещина в стекле. Я останавливаюсь, опираюсь о дерево. Дышу. Иду дальше.

Третий — не могу.

Боль бьёт так, что ноги подкашиваются. Я падаю на колени посреди тропинки и зажимаю рот ладонью, чтобы не кричать. Метка пылает. Не горит — пылает, как будто кто-то вдавливает в мой бок раскалённое клеймо. И с каждой секундой хуже.

Тело скручивает. Я ложусь на бок, подтянув колени к груди, и лежу на холодной земле, дрожа всем телом. Слёзы текут по щекам — я их не чувствую. Чувствую только огонь.

И два ритма. Два бешеных, отчаянных пульса.

Они тоже чувствуют.

Они знают.

Я успеваю подумать: «Какая же я идиотка» — и теряю сознание.

Прихожу в себя от прохлады.

Что-то мокрое и холодное на лбу. Мягкая поверхность под спиной. Запах — два запаха — дым и хвоя, нагретая древесина. Оба рядом. Оба здесь.

Открываю глаза.

Моя комната. Моя кровать. Мокрое полотенце на лбу. И два стула, поставленных по обе стороны кровати.

Демьян — справа. Сидит, навалившись локтями на колени, сцепив руки. Лицо — напряжённое, бледное под загаром. Скулы заострились, как будто он не ел сутки.

Матвей — слева. Сидит прямо, руки на коленях. Спокойный. Но я вижу его руки — костяшки белые. Он так сильно сжимает собственные пальцы, что побелели суставы.

— Какого чёрта? — хрипло спрашиваю я.

— Это мы должны спросить, — говорит Демьян. Голос — глухой, сдавленный. — Какого чёрта ты полезла в лес?

— Я уходила.

— Уходила. — Он произносит это слово так, будто оно ядовитое. — Ты чуть не умерла, Мира. Если бы мы не почувствовали…

— Она потеряла сознание от болевого шока, — говорит Матвей. Ровно. Тихо. Но в его тихости сейчас столько подавленного, что воздух вокруг него дрожит. — Ещё пять минут — и сердце могло остановиться.

— Я не просила эту метку, — шепчу я. Горло саднит, как будто я кричала. Может, и кричала. — Не просила. Не выбирала. Я хочу нормальную жизнь. Хочу вернуться в свою комнату с тараканами, на свою кассу, к своей нормальной, скучной, человеческой жизни. Я не хочу быть вашей парой, вашей волчицей, вашей чёртовой надеждой!

Голос срывается. Я сажусь на кровати, и полотенце падает на одеяло, и слёзы — снова — текут по щекам. Горячие, злые, бессильные.

Демьян встаёт. Его стул скрежещет по полу. Он делает шаг к кровати, и я поднимаю руку — останавливаю.

— Не подходи.

— Мира…

— Не подходи! — кричу я. — Каждый раз, когда вы рядом, я перестаю быть собой! Превращаюсь в какое-то животное, которое только и хочет, что… — Осекаюсь. Закрываю лицо ладонями.

Тишина. Долгая, мучительная.

Потом — голос Матвея. Тихий, как шёпот леса за окном.

— Ты не вещь, Мира. И не животное. И мы не будем тебя заставлять.

Я убираю ладони. Смотрю на него сквозь мокрые ресницы.

— Тогда что? — спрашиваю. — Что мне делать? Я не могу уйти — метка убьёт. Не могу остаться — потеряю себя. Что мне делать?

Матвей поворачивается к Демьяну. И между ними снова проходит тот молчаливый разговор — но на этот раз я чувствую его. Через метку. Напряжение, несогласие, потом — уступка. Чья — не разберу.

— Есть третий вариант, — говорит Матвей. — Не ритуал. Не побег. Промежуточный.

— Какой?

— Принятие, — отвечает он. — Частичное. Без ритуала, без… близости. Просто — принять связь. Позволить метке успокоиться. Для этого нужен физический контакт, но не…

— Не секс, — заканчивает Демьян. Грубо. Прямо. — Прикосновения. Близость. Просто быть рядом. Спать в одной комнате. Касаться. Метка перестанет жечь, тело успокоится, и ты сможешь думать головой, а не…

— Демьян, — обрывает Матвей.

— Что? Я пытаюсь быть честным.

Я смотрю на них. На обоих.

На Демьяна, который стоит надо мной — огромный, злой, напуганный. Да, напуганный. Я вижу это сейчас. За бравадой, за хищными ухмылками и пошлыми шуточками — страх. Он боится. За меня. За себя. За то, что эта невозможная, нелепая ситуация развалится, и он потеряет что-то, чего даже не успел получить.

На Матвея, который сидит рядом — тихий, терпеливый. Который всю ночь сидел у моей кровати и ждал, пока я приду в себя. Который просил разрешения прежде, чем коснуться. Который боится не меньше Демьяна — но по-другому. Он боится причинить мне боль.

И я понимаю — с ледяной, пронзительной ясностью — что они тоже не выбирали. Тоже не просили. Что для них я — не приз и не добыча. Что для них я — такая же аномалия, как они для меня.

И что мы все трое — в одной ловушке.

— Ладно, — говорю я. Голос — хриплый, разбитый. — Ладно. Третий вариант. Но на моих условиях.

— Каких? — спрашивает Демьян.

— Никто не трогает меня без разрешения. Никто не входит в мою комнату без стука. И если я говорю «стоп» — вы останавливаетесь. Мгновенно. Без вопросов.

— Принято, — кивает Матвей.

— Демьян?

Он стискивает челюсть. Я вижу, как ходят желваки.

— Принято, — выдавливает он.

— Хорошо. — Я ложусь обратно. Накрываюсь одеялом. — Тогда начнём с малого. Просто… будьте здесь. Рядом. Пока я усну.

Тишина. Потом — скрип стульев. Они садятся обратно. По обе стороны кровати. Два стража. Два волка.

Я закрываю глаза.

Метка пульсирует. Два ритма. Но впервые — не болезненно. Ровно. Спокойно. Как два сердца, бьющихся в такт с моим.

Засыпаю.

Впервые за три дня — без кошмаров.

Глава 6. «Её зверь просыпается»

Просыпаюсь от того, что мне тепло.

Не просто тепло — хорошо. Так хорошо, как не было, наверное, никогда. Тело расслаблено, метка молчит — не горит, не пульсирует, просто тихонько гудит, как натянутая струна, по которой провели пальцем и оставили затихать. Я лежу с закрытыми глазами и слушаю это гудение, и не хочу просыпаться.

Потом чувствую.

Рука. Тяжёлая, горячая. На моей талии. Поверх одеяла, но всё равно — я ощущаю каждый палец, каждую фалангу, как будто между нами ничего нет.

И вторая. На моих волосах. Не гладит — просто лежит. Кончики пальцев касаются виска.

Открываю глаза.

Они спят. Оба.

Демьян — справа. Его стул отъехал назад, и он сполз вниз, положив голову на край кровати. Правая рука — на моей талии. Лицо — расслабленное, мягкое. Впервые я вижу его таким. Без хищной ухмылки, без напряжённых скул. Во сне он выглядит моложе. Уязвимее. Тёмные ресницы — длинные, почти женские — лежат на скулах, и я ловлю себя на том, что хочу их потрогать.

Матвей — слева. Тоже сполз, тоже положил голову на край. Его рука — на моих волосах. Он дышит ровно, глубоко, и в утреннем свете его волосы — русые, не тёмные, как у брата — отливают золотом.

Они уснули, пока караулили меня. И во сне — потянулись. Инстинктивно. К той, кого метка назначила их парой.

Я лежу между ними и не двигаюсь. Не потому что боюсь разбудить. Потому что если я пошевелюсь — это закончится. Этот момент. Эта тишина. Это невозможное, абсурдное, ненормальное ощущение покоя.

Лежу и думаю: вот как это чувствуется. Принадлежать.

Потом злюсь на себя за эту мысль. Резко сажусь.

Оба просыпаются мгновенно. Одинаковый жест — рывок, напряжение, глаза открываются и тут же фокусируются. На мне.

— Что? — Демьян. Хриплый со сна. — Что случилось?

— Ничего. — Я убираю волосы с лица. — Утро.

Он моргает. Смотрит на свою руку, которая секунду назад лежала на моей талии. Потом — на меня. И я вижу, как он понимает. Как ему становится — что? Неловко? Демьяну?

Да. Ему неловко. Он убирает руку, выпрямляется, отворачивается. Проводит ладонью по лицу. Встаёт.

— Я… пойду, — говорит он. И выходит. Быстро. Почти сбегает.

Матвей действует иначе. Он убирает руку с моих волос медленно, без резких движений. Потом выпрямляется на стуле. Смотрит на меня.

— Прости, — говорит он. — Не хотел нарушить правило.

— Ты спал.

— Это не оправдание.

— Матвей. Ты спал. И я… — Замолкаю. Хочу сказать: мне понравилось. Не говорю. — Всё нормально.

Он кивает. Встаёт. Идёт к двери.

— Матвей.

Останавливается.

— Метка не болит, — говорю я. — Впервые за три дня не болит.

Он оборачивается. И улыбается. Не широко — чуть-чуть. Уголком рта. Но эта улыбка меняет всё его лицо. Делает его… красивым? Нет, он и так красивый. Делает его живым.

— Хорошо, — говорит он. И уходит.

После завтрака — молчаливого, потому что Демьян избегает моего взгляда, а Матвей слишком вежлив, чтобы комментировать, — я выхожу на крыльцо.

Утро — холодное, яркое. Роса блестит на траве, лес стоит стеной, и в воздухе пахнет осенью, хотя ещё август. Я сажусь на ступеньки и просто дышу.

— Можно?

Оборачиваюсь. Кира. Стоит позади, руки в карманах тёплой куртки.

— Садись.

Она садится рядом. Молчим. Смотрим на лес.

— Как ты? — спрашивает она наконец.

— Живая.

— Слышала, ты попыталась уйти.

— Новости быстро расходятся.

— Это стая. Здесь секретов нет. — Она усмехается. — Особенно когда два альфы в панике несут бессознательную женщину через весь двор.

Я представляю это. Демьян — бегущий, с моим телом на руках. Матвей — рядом. Все эти люди — смотрящие.

— Отлично. Значит, все знают, что я — беспомощная идиотка.

— Все знают, что ты — упрямая сука с характером, которая чуть не убила себя, лишь бы не подчиниться. — Кира поворачивается ко мне. — Это, между прочим, комплимент. Волки уважают силу.

— Я не волк.

— Ты полукровка. И я тебе вот что скажу — то, что ты прошла два километра с горящей меткой, не теряя сознания… это ненормально. Чистокровная волчица свалилась бы через пятьсот метров.

Я смотрю на неё.

— Что ты хочешь сказать?

— Что в тебе больше зверя, чем ты думаешь. Просто он ещё не проснулся.

— Матвей говорил, что полукровки не обращаются.

— Большинство — нет. Но ты — не большинство. Ты — истинная двух альф. Если ритуал пробуждает спящих волков по всему клану — представь, что он сделает с тобой.

Я не хочу представлять.

Но зверь — то, что они называют зверем — шевелится. Внутри, где-то под рёбрами, рядом с меткой. Я чувствую это уже второй день. Не движение — присутствие. Как будто кто-то спит в тесной комнате, ворочается, но не просыпается.

Пока не просыпается.

— Кира, — говорю я. — Ты волчица?

— Да.

— Каково это? Обращаться?

Она молчит. Долго. Потом говорит — и голос её меняется. Становится мягче. Теплее.

— Это как… знаешь, когда ты всю жизнь носишь обувь на размер меньше. Привыкла. Не замечаешь. А потом снимаешь — и чувствуешь землю. Каждый камешек, каждую травинку. Больно, непривычно, но правильно. Вот обращение — это когда ты снимаешь обувь и бежишь. По-настоящему. Быстрее ветра. И понимаешь, что всю жизнь ходила, а могла бежать.

У меня мурашки. От её слов, от её голоса — и от того, что зверь внутри поднял голову и слушает.

— Я не готова, — шепчу я.

— Знаю, — кивает Кира. — Но он не будет спрашивать, готова ли ты. Когда придёт время — просто проснётся.

Вечером Матвей приносит мне книги. Стопку — пять штук. Кладёт на стол в моей комнате.

— Что это?

— Хроники клана. История. Законы. Описание ритуалов. — Он стоит у двери, не входит. Ждёт приглашения. — Ты сказала, что хочешь знать всё. Вот — всё.

Я беру верхнюю. Тяжёлая, в кожаном переплёте. Открываю. Рукописный текст — но разборчивый, переведённый на современный русский.

— Кто переводил?

— Я.

Смотрю на него. Он стоит в дверном проёме — высокий, широкоплечий, в простой серой рубашке, и выглядит как… учитель. Или библиотекарь. Если бы библиотекари были под два метра ростом и могли превращаться в волков.

— Спасибо, — говорю я.

— Если будут вопросы — я в кабинете.

— Матвей.

— Да?

— Зайди. Расскажи мне. Я… — Сглатываю. Просить тяжело. Просить о близости — невыносимо. — Мне легче, когда ты рядом.

Он замирает. Я вижу, как дрогнули его пальцы на дверном косяке. Как расширились зрачки. Как он сглотнул — кадык дёрнулся.

— Ты уверена?

— Да. Только… — Поднимаю палец. — Стул. Дистанция. Правила.

— Конечно.

Он входит. Берёт стул, ставит у стола — не у кровати. Садится.

Я сажусь на кровать, открываю книгу. И он начинает рассказывать.

Про клан. Про историю, которая тянется на шестьсот лет — в леса, в горы, в те времена, когда волки и люди жили ближе друг к другу, и граница между ними была тоньше. Про то, как менялись законы. Как волчицы боролись за свои права — не все и не сразу, но боролись. Про войны с другими кланами. Про альянсы. Про предательства.

Он рассказывает хорошо. Спокойно, подробно, останавливаясь, когда я спрашиваю. А я спрашиваю много. И с каждым вопросом чувствую, как картина мира — моего мира — трещит и перестраивается.

Оборотни — не монстры из фильмов. Не дикие звери. Это люди. С волком внутри, с другими правилами, с другой физиологией — но люди. Они любят, ненавидят, боятся, надеются. Растят детей. Хоронят стариков. Ссорятся из-за дорог и мирятся за общим столом.

Как семья.

Та семья, которой у меня никогда не было.

— Матвей, — говорю я после двух часов. Книга лежит на коленях, открытая на странице с рисунком — два волка, стоящих плечом к плечу. — Расскажи мне про вашего отца.

Он замолкает. Впервые за весь вечер — замолкает.

— Его звали Григорий, — говорит он после паузы. — Он был… большим. Во всех смыслах. Большой человек, большой волк, большое сердце. Он держал клан вместе одной силой воли. Когда он умер — всё посыпалось.

— Как он умер?

— Рак. — Матвей криво усмехается. — Оборотни болеют редко, но когда болеют — лечить почти невозможно. Наше тело отторгает человеческие лекарства, а волчья регенерация не справляется с тем, что растёт изнутри.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Каждый день.

Тишина. Я закрываю книгу.

— А ваша мать?

— Умерла при родах. При наших родах. — Он смотрит в окно. — Близнецы от двух разных альф — это огромная нагрузка на тело. Она не выдержала.

— Значит, вы…

— Двое. Росли без матери. С отцом, который любил нас, но не знал, что с нами делать. Два альфы в одной семье — это как два пожара в одной комнате. Мы дрались с пяти лет. За всё — за игрушки, за место за столом, за внимание отца. Потом выросли, и стало… — Он подбирает слово. — Сложнее.

— Кира говорит, вы до сих пор дерётесь.

— Кира много говорит. — Но он не злится. — Да. Дерёмся. Реже, чем раньше. Но… — Он трёт переносицу. Тот самый жест. — Демьян — огонь. Он действует, потом думает. Идёт напролом. Рычит, когда не согласен. Бьёт, когда не может объяснить. Я — наоборот. Думаю, потом действую. Иногда — слишком долго думаю. Пока думаю — момент уходит.

— Вы дополняете друг друга.

— В теории. На практике — каждый считает свой способ единственно верным. — Пауза. — До тебя.