Истинная для двух Альф

Мех втягивается в кожу, как вода уходит в песок. Лапы вытягиваются, удлиняются, перетекают в руки и ноги. Морда сглаживается, и из неё проступает человеческое лицо. Всё это — в движении, плавном, непрерывном, как танец, как река, меняющая русло.

Три секунды.

Три секунды — и на месте серебристого волка стоит голый мужчина лет тридцати. Спокойный, невозмутимый. Кто-то тут же набрасывает ему на плечи одеяло.

Чёрный волк обращается следом. То же плавное, текучее движение. Тьма перетекает в кожу, зверь — в человека.

Я стою и не дышу.

Потому что если это реальность — то всё, что я знала о мире, было неправильным.

— Дыши, — говорит Матвей рядом. Его рука — тёплая — ложится мне на спину. Между лопаток. Легко, едва касаясь. — Дыши, Мира.

Я вдыхаю. Выдыхаю. Вдыхаю.

И чувствую, как что-то внутри меня — то, что спало двадцать три года — поднимает голову.

Глава 3. «Ты не уйдёшь, пока не узнаешь»

Меня ведут внутрь.

Поместье изнутри — как другой мир. Высокие потолки с тёмными деревянными балками, каменные стены, увешанные гобеленами. Пахнет воском, деревом и чем-то травяным — знакомым, но неуловимым. Под ногами — широкие половицы, тёплые, отполированные десятилетиями шагов.

Люди расступаются передо мной. Я ловлю взгляды — любопытные, настороженные, откровенно изучающие. Кто-то шепчется. Молодая женщина с рыжими волосами смотрит на меня так, будто я забрала у неё что-то ценное. Пожилая пара у камина переглядывается с выражением, которое я не могу прочитать.

Я иду между братьями, босая, грязная, с засохшей кровью на шее. Чувствую себя бродячей кошкой, которую притащили в чужой дом. Все смотрят. Все ждут. Чего — непонятно.

— Сюда, — говорит Матвей и открывает тяжёлую дверь в конце коридора второго этажа.

Комната. Большая, тёплая, с кроватью, застеленной тёмным бельём. Окно выходит на лес. На тумбочке — графин с водой, полотенце, какие-то баночки.

— Ванная — справа, — говорит Матвей. — Чистая одежда в шкафу. Еду принесут через полчаса.

Я стою на пороге и не двигаюсь.

— Это что, моя комната?

— Пока — да.

— А потом?

Матвей молчит.

— Потом разберёмся, — говорит Демьян из-за его плеча. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки. Заполняет собой весь проём. — Мойся, ешь, спи. Утром поговорим.

— Нет, — качаю головой. — Нет. Я не собираюсь мыться, есть и спать как послушная девочка, которую уложили в гостевую комнату. Мне нужны ответы. Сейчас.

— Мира…

— Сейчас. — Я чувствую, как голос крепнет. Откуда — не знаю. Минуту назад у меня дрожали колени, а сейчас внутри поднимается что-то горячее, упрямое, злое. — Меня ударили по голове. Надели наручники. Притащили к вам, как вещь. А вы говорите мне — спи? Я не усну, пока не пойму, во что я вляпалась.

Братья переглядываются. Тот самый молчаливый разговор — секунда, две.

— Хорошо, — кивает Матвей. — Но хотя бы сядь.

Сажусь на край кровати. Матвей опускается на стул у стола напротив. Демьян остаётся в дверном проёме — сторожит. Или просто не может стоять иначе, как перекрывая выход. Инстинкт, наверное.

— С чего начать? — спрашивает Матвей.

— С моей матери.

Он кивает. Трёт переносицу пальцами — жест усталого человека, а не зверя.

— Твою мать звали Мирослава. Мира. Она была из старшей ветви клана — не из нашей семьи, но из уважаемого рода. Сильная волчица. Красивая, говорят. Упрямая. — Он чуть улыбается. — Похоже, это наследственное.

Я не улыбаюсь в ответ.

— Мира была обещана клану. Не конкретному мужчине, а клану — как волчица, которая должна была родить следующее поколение чистокровных. У нас… — Он запинается. Подбирает слова. — У нас есть традиция. Древняя. Женщина с сильной кровью, с меткой — она ценность. Не вещь, — добавляет быстро, видя моё лицо. — Но ценность. Потому что от неё зависит сила потомства, сила клана.

— Она звучит как вещь, — говорю я.

— Знаю, — отвечает Матвей. — Мира думала так же.

— Что случилось?

— Она влюбилась. В человека. Обычного человека, который приехал сюда на заработки. Строил дорогу, кажется. Мира встретила его, и… — Он разводит руками. — Влюбилась. Забеременела. Клан узнал.

— И?

— И ей дали выбор. Остаться, избавиться от ребёнка и выполнить свой долг. Или уйти — навсегда, без права вернуться, без защиты клана.

— Она ушла.

— Она ушла.

Тишина. Я слышу, как за окном шумит лес. Как где-то внизу звякает посуда.

— А мой отец?

— Он не знал, кто она. Мира ему не рассказала. Они жили вместе недолго — несколько месяцев. Потом он уехал. Или она его прогнала — версии разные. В любом случае, к моменту, когда ты родилась, его рядом не было.

— А мать?

Матвей замолкает.

— Говори, — прошу я.

— Волчица без клана слабеет. Без стаи, без территории, без связи с другими — её зверь угасает. Это как… — Он ищет сравнение. — Как рыба без воды. Не сразу. Постепенно. Мира продержалась три года после твоего рождения. Потом…

— Потом — что?

— Её нашли, — говорит Демьян из дверного проёма. Его голос — жёсткий, без матвеевской мягкости. — На окраине какого-то города. Мёртвую. Официальная версия — несчастный случай. Реальная — её зверь умер, а за ним умерла и она. Волчица не может жить без волка внутри.

Я молчу.

Внутри — пустота. Не боль, не злость. Просто пустота, такая же огромная, как все двадцать три года без ответа.

— А я? — спрашиваю наконец. Голос — ровный. Удивительно ровный. — Что стало со мной?

— Тебя подбросили в приют, — отвечает Матвей. — Мира успела. Перед смертью — передала тебя людям. Подальше от клана, от оборотней, от всего этого мира.

— Она хотела меня защитить?

— Да.

— От вас?

Матвей не отвечает. Но его молчание — красноречивее любых слов.

— Ладно. — Я сжимаю пальцы на коленях. — Допустим. Допустим, я в это верю. Моя мать — волчица. Мой отец — человек. Я — полукровка. Метка на боку — знак истинной пары. Но есть один вопрос, на который я хочу услышать ответ.

— Какой?

— Почему я — истинная для двоих?

И вот тут тишина становится другой. Густой. Вязкой, как мёд.

Демьян отлепляется от косяка. Делает шаг в комнату, и воздух будто сгущается вместе с ним. Он стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня сверху вниз, и я вижу, как работает его челюсть — сжимается, разжимается.

— Потому что мы — близнецы, — говорит он.

Я моргаю.

— Что?

— Неидентичные. Разнояйцевые, если тебе нужен медицинский термин. Разные отцы — одна мать. Так бывает у нашего рода. Редко, но бывает.

Мой взгляд мечется между ними. Демьян — тёмный, угловатый, хищный. Матвей — светлый, мягче, шире. Они не похожи. Совсем. Но что-то общее есть — в развороте плеч, в линии скул, в том, как оба двигаются. Как два варианта одного и того же существа.

— Близнецы, рождённые от двух разных альф одной стаи, — продолжает Матвей. — Это само по себе редкость. А истинная для обоих — это…

— Невозможно, — заканчивает Демьян. — Это считается невозможным. Такого не было триста лет. С тех пор, как наш прадед…

— Не сейчас, — обрывает его Матвей. И поворачивается ко мне. — Суть в том, Мира, что твоя метка отзывается на нас обоих. На каждого. Одинаково. Это значит, что ты связана с нами — не с одним, а с двумя. На уровне, который мы не выбирали.

— Я тоже не выбирала, — говорю я. И голос наконец дрожит.

— Знаю, — тихо отвечает Матвей.

— Вот это меня меньше всего волнует, — бросает Демьян.

Я поднимаю на него глаза. Он стоит надо мной — огромный, тёмный, невозможный.

— Что тебя волнует?

— Ритуал.

Слово падает в комнату, как камень в воду. И я чувствую, как от него расходятся круги — по моей коже, по метке, по каждому нерву.

— Какой ритуал?

Матвей бросает на брата взгляд — предупреждающий. Демьян его игнорирует.

— Ты не просто наша истинная, Мира. Ты — ключ к тому, чтобы клан выжил. Наш род слабеет. Каждое поколение — меньше волков, меньше силы, больше полукровок, которые не могут обратиться. Мы вымираем. Медленно, но верно.

— И я должна это исправить?

— Ты можешь это исправить. Если пройдёшь ритуал единения. Древний обряд — связь истинной пары. Он усиливает кровь, пробуждает спящих волков, запускает что-то… — Он крутит рукой в воздухе. — Я не жрец, я не знаю, как это работает. Знаю одно: ритуал требует, чтобы истинная приняла своих пар. Обоих.

Приняла.

Я понимаю, что он имеет в виду. Конечно, понимаю. И метка понимает тоже — она пульсирует, горит, посылает волны жара вниз по животу.

— Ты хочешь сказать, — произношу я очень медленно, — что я должна переспать с вами обоими.

Не вопрос. Утверждение.

— В ночь ритуала — да, — отвечает Демьян. Смотрит мне в глаза. Не прячется, не смягчает. — С обоими. Чтобы зачать наследника.

Тишина.

Долгая.

Потом я встаю с кровати. Ноги трясутся, но я стою.

— Нет.

— Мира…

— Нет. Мне хватило того, что меня продали — родная мать бросила, система ж инкубатор! Я — человек!

— Ты не совсем человек, — говорит Демьян.

— Заткнись! — кричу я ему в лицо. — Заткнись!

И бросаюсь к двери.

Демьян перехватывает меня одной рукой. Легко, небрежно — как ловят мяч. Моё тело впечатывается в его грудь, и я бьюсь, молочу кулаками по каменным мышцам, а он стоит и не шевелится.

Потом разворачивает меня и прижимает спиной к стене. Обе мои руки — в его ладонях, прижаты над головой. Одна его рука — на обоих моих запястьях. Вот какой он большой. Вот насколько я бессильна.

Его тело — вплотную к моему. Грудь к груди, бёдра к бёдрам. Я чувствую каждый его вдох, каждое движение мышц под рубашкой. И метка — метка сходит с ума. Горит так, что я стискиваю зубы, чтобы не застонать.

Потому что это не боль. Или не только боль.

— Ты не уйдёшь, пока не узнаешь всё, — говорит он тихо. Его лицо — в сантиметре от моего. Тёмные глаза, расширенные зрачки. Он тоже это чувствует, я вижу. Его дыхание — тяжёлое, рваное. — Ты не уйдёшь, потому что за этими стенами ты — добыча. Без клана, без защиты. Любой чужой волк учует тебя и…

— И что? — шепчу я. Губы пересохли.

Он наклоняется ещё ближе. Его губы — у моего виска. Тёплое дыхание — на коже.

— И сделает с тобой то, что я из последних сил сдерживаюсь не сделать, — шепчет он. — Только ему будет плевать, хочешь ты этого или нет. А мне — нет.

Мне плевать? Или мне — нет?

Его бёдра прижимаются к моим чуть сильнее, и я чувствую — сквозь ткань, сквозь джинсы — насколько он возбуждён. Твёрдый, горячий, огромный. У меня перехватывает дыхание.

— Демьян, — голос Матвея. Тихий, стальной. — Отпусти её.

Секунда. Две. Три.

Демьян разжимает пальцы. Отступает. Его грудь тяжело вздымается.

— Ты сама придёшь, — говорит он, глядя мне в глаза. — Рано или поздно.

И выходит из комнаты. Дверь закрывается за ним.

Я стою, привалившись к стене, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Между ног — горячо и влажно. И я ненавижу себя за это так сильно, что хочется содрать кожу вместе с этой проклятой меткой.

Матвей стоит у двери. Не двигается. Ждёт.

— Он всегда такой? — спрашиваю я.

— Да.

— А ты?

Матвей молчит. Потом подходит — медленно, осторожно — и останавливается на расстоянии шага. Протягивает руку. Не к моему лицу, не к талии. К моим пальцам.

Просто касается кончиков моих пальцев своими.

И метка отзывается. Но по-другому. Не пожаром — теплом. Мягким, глубоким. Как будто залезть под одеяло в холодную ночь.

— Я не он, — говорит Матвей тихо. — Я не буду тебя принуждать. Ни к чему. Никогда.

— Но ты хочешь того же?

Его серые глаза темнеют. На долю секунды — и я вижу в них тот же голод, что и у Демьяна. Ту же бездну. Просто закрытую на замок.

— Хочу, — отвечает он. Честно. Просто. — Ты даже не представляешь, как сильно.

И уходит. Тихо закрывает дверь.

Я опускаюсь на пол, обхватываю колени руками и долго-долго смотрю в темнеющее окно. Метка пульсирует. Два ритма. Два сердцебиения, наложенных друг на друга.

Одно — быстрое, жадное, тёмное.

Второе — ровное, глубокое, тёплое.

Оба — мои.

И впервые за двадцать три года я чувствую, что принадлежу чему-то большему, чем пустой конверт на дне сумки.

Это пугает меня больше всего.

Глава 4. «Он смотрел так, будто уже раздел меня»

Я не сплю.

Лежу на чужой кровати, на чужих простынях, в чужой одежде — кто-то положил на стул мягкие штаны и длинную футболку, пахнущую лавандой и чем-то звериным. Я вымылась, обработала ступню, съела тарелку горячего рагу, которую принесла молчаливая женщина с круглым лицом. Сделала всё, что велели.

И теперь лежу, смотрю в потолок и не сплю.

Потому что метка не даёт.

Она пульсирует — ровно, настойчиво, как маяк, посылающий сигнал в темноту. Два ритма. Один — частый, нервный, горячий. Второй — медленный, глубокий, тягучий. Демьян и Матвей. Я чувствую их обоих. Где-то в этом доме, за стенами, за закрытыми дверями — они есть. И моё тело знает это.

Знает, и не может успокоиться.

Я переворачиваюсь на бок. Прижимаю ладонь к метке. Горячая. Кожа поверх неё — как нагретый камень. Два полумесяца, сцепленных друг с другом, и под пальцами мне кажется, что я чувствую их контур — чуть выпуклый, рельефный. Хотя раньше он был плоским. Обычным родимым пятном.

Раньше.

Закрываю глаза. Пытаюсь думать о чём-то нейтральном. О своей работе на кассе, которую бросила. О съёмной комнате с тараканами, за которую задолжала два месяца. О том, что надо позвонить хозяйке и сказать…

А перед глазами — его лицо. В сантиметре от моего. Тёмные глаза. Тяжёлое дыхание на моей коже. И то, что я почувствовала через ткань его джинсов, когда он прижал меня к стене.

Сжимаю бёдра. Плотно. Зло.

Нет. Нет, нет, нет.

Я не буду думать об этом. Не буду.

Но тело не слушается. Тело помнит его жар, его запах, его руку на моём бедре — ещё тогда, в арке у кафе. Помнит, как его пальцы скользнули в мой карман и задержались на секунду дольше. Помнит всё, до последнего прикосновения.

И хочет ещё.

Я ненавижу это. Ненавижу метку, ненавижу свою мать за то, что наградила меня этой кровью, и ненавижу собственное тело за то, что оно предаёт меня при каждом удобном случае.

Переворачиваюсь на другой бок. Одеяло сбивается, и прохладный воздух касается оголившегося живота. Метка от этого вспыхивает ярче — как будто ей нужен воздух, как огню.

Чёрт.

Встаю. Иду к окну, распахиваю створку. Ночной лес дышит мне в лицо — сырой, хвойный, живой. Луна — почти полная, чуть ущербная — висит над деревьями, и в её свете я вижу поляну за домом.

И замираю.

На поляне — волк. Один. Огромный, чёрный, с серебристой проседью на загривке. Он сидит на задних лапах, морда поднята к луне. Не воет — просто смотрит. И в его неподвижности есть что-то настолько тоскливое, что у меня сжимается горло.

Потом волк поворачивает голову. Смотрит прямо на моё окно.

Жёлтые глаза. Светящиеся. Знающие.

Матвей? Демьян? Я не знаю. Не могу отличить. Но метка пульсирует в такт его взгляду, и я стою у открытого окна в чужой футболке, босая, с мокрыми после душа волосами — и не могу отвернуться.

Волк смотрит на меня долго. Целую минуту, может больше. Потом встаёт, разворачивается и бесшумно уходит в лес. Тень среди теней.

Я закрываю окно. Ложусь обратно. И лежу, пока серый рассвет не вползает в комнату.

Утро начинается с запахов.

Кофе — крепкий, настоящий, сваренный на плите. Свежий хлеб. Что-то жареное, мясное. Живот сводит так, что я забываю про гордость и выхожу из комнаты.

Коридор — длинный, с тёмными деревянными панелями и тусклыми настенными светильниками. Двери — одинаковые, тяжёлые. Я считаю их, пока иду к лестнице: шесть штук. За одной из них — негромкий разговор. За другой — тишина. За третьей — храп.

Спускаюсь на первый этаж. Кухня — огромная, светлая, с длинным деревянным столом, за которым можно усадить двадцать человек. Сейчас за ним сидят трое: пожилая женщина, молодой парень и Демьян.

Демьян завтракает.

Это звучит обыденно. Но я замираю на пороге и смотрю, потому что даже в том, как этот человек ест, есть что-то звериное. Он не ковыряется в тарелке — он поглощает. Большие куски мяса, хлеб, который ломает руками, кофе, который пьёт из огромной кружки. Его руки — широкие, с выступающими венами — двигаются уверенно, жадно.

Он замечает меня раньше, чем я успеваю решить, войти или сбежать. Поднимает голову — и его глаза проходят по мне сверху вниз. Медленно.

Очень медленно.

От мокрых, распущенных волос — по шее, по ключицам, по груди, которая под тонкой чужой футболкой слишком заметна. По животу, по бёдрам в мягких штанах. По босым ступням. И обратно — наверх. Задерживается на губах. На глазах.

Он смотрит так, будто уже раздел меня. Будто видит всё, что под тканью — каждый изгиб, каждую родинку. И не стесняется этого.

— Доброе утро, — говорит он. И улыбается. Хищно. Лениво.

— Утро, — бросаю я сухо. Вхожу. Сажусь на дальний конец стола — максимально далеко от него.

Пожилая женщина тут же ставит передо мной тарелку. Яичница, мясо, помидоры, свежий хлеб. Кофе — в толстой керамической чашке. Я благодарю кивком и начинаю есть. Стараюсь не смотреть на Демьяна. Стараюсь.

Не получается.

Он откинулся на стуле, вытянув длинные ноги. Рубашка — тёмная, расстёгнутая на две пуговицы — открывает полоску загорелой груди, и я вижу тёмные волоски, и линию ключицы, и мышцу, которая перетекает от шеи к плечу, и — хватит, Елена.

Ем. Молча. Решительно.

— Хорошо спала? — спрашивает он.

— Прекрасно, — вру.

— Врёшь, — констатирует он. — У тебя круги под глазами.

— Спасибо. Очень мило.

— Я не про красоту. У тебя что, метка всю ночь не давала покоя?

Я замираю с вилкой у рта.

— Откуда ты…

— У меня тоже не давала, — говорит он. И впервые за наш разговор в его голосе нет игры. Просто усталость. — Я чувствовал тебя всю ночь. Через три стены и два этажа. Как ты ворочаешься. Как тебе жарко. Как ты злишься.

Пожилая женщина и молодой парень за столом делают вид, что их здесь нет. Встают, уходят. Мы остаёмся одни.

— Ты чувствуешь мои эмоции? — спрашиваю я.

— Не все. Сильные — да. Злость, страх, боль. И… — Он запинается. Усмехается. — Желание.

Кровь бросается мне в лицо. Горячая волна — от шеи до корней волос.

— Я ничего не желала.

— Елена. — Он наклоняется вперёд. Локти на столе, тёмные глаза — прямо в мои. — Я волк. У меня чутьё в сорок раз сильнее человеческого. Я чувствую запах твоего возбуждения через закрытую дверь.

Мир проваливается. Стул подо мной, стол с тарелками, вся эта кухня — всё перестаёт существовать. Остаётся только стыд. Горячий, удушающий.

— Ты… — Я не нахожу слов.

— Не переживай, — говорит он мягче. — Это нормально. Метка так работает. Притягивает. Заставляет тело хотеть.

— Это не я хочу. Это метка.

— Конечно, — кивает он. Но его глаза говорят другое. — Конечно, метка.

Я поднимаюсь из-за стола. Аппетит пропал.

— Где Матвей?

Демьян чуть меняется в лице. Быстро, почти незаметно. Тень чего-то — ревность? Обида? — мелькает и исчезает.

— В кабинете. Второй этаж, дверь в конце коридора.

— Спасибо.

Разворачиваюсь и ухожу. Спиной чувствую его взгляд — тяжёлый, горячий, липнущий к моему телу, как мёд.

У самой двери его голос догоняет меня:

— Красивая, когда злишься.

Не оборачиваюсь.

Кабинет Матвея — это книги. Стеллажи от пола до потолка, заставленные томами в кожаных переплётах. Пахнет бумагой, пылью и тем самым запахом — нагретая солнцем древесина, тёплый и спокойный. Его запах.

Он сидит за массивным столом, склонившись над бумагами. При моём появлении поднимает голову, и я вижу — он тоже не спал. Тени под глазами, резче обычного очерченные скулы. Но он улыбается. Не хищно, как Демьян. Устало. По-человечески.

— Как ступня? — спрашивает он.

— Нормально.

— Покажи.

— Я пришла не за этим.

Он откладывает ручку. Откидывается на спинку кресла. Ждёт.

— Я хочу знать всё, — говорю я. — Про ритуал. Про метку. Про то, что со мной будет, если я откажусь. И что будет, если соглашусь.

— Садись.

Сажусь в кресло напротив. Между нами — стол, заваленный бумагами, картами, какими-то рукописными листами. Я замечаю рисунок — два полумесяца, сцепленных вместе. Мой рисунок. Моя метка.

— Ты изучаешь меня, — говорю я.

— Я изучаю нашу ситуацию, — поправляет он. — Истинная для двоих — это не просто редкость. Это аномалия. Последний зафиксированный случай — 1723 год. Наш предок, два брата и женщина по имени Анастасия.

— Что с ней стало?

— Она прошла ритуал. Родила двоих детей. Клан расцвёл на три поколения вперёд.

— А она? Сама она — что?

Матвей молчит секунду.

— Она была счастлива. Судя по записям.

— Судя по записям, — повторяю я с горечью. — А реально?

— Реально я не знаю. Триста лет прошло. Но записи подробные. Она вела дневник.

Он выдвигает ящик стола и достаёт тонкую тетрадь — пожелтевшую, с обтрёпанными краями. Кладёт передо мной.

— Я не могу это читать. Это наверняка на старославянском.

— Я перевёл ключевые фрагменты, — говорит он и протягивает несколько листов. Его почерк — аккуратный, чёткий, как у человека, привыкшего записывать всё, что важно.

Беру. Читаю первый абзац.

«Они говорят — долг. Говорят — судьба. Но когда Алексей касается моего лица и смотрит так, что я забываю дышать, а Пётр целует мои руки и шепчет, что я его воздух — какой это долг? Это любовь. Странная, невозможная, запретная для человеческого мира. Но мы — не люди. И я больше не хочу притворяться.»

Я откладываю листы. Руки чуть дрожат.

— Это… — начинаю я.

— Она любила обоих, — говорит Матвей. — По-разному. Но обоих.

— Это невозможно.

— Для людей — может быть. Для нас — нет. Волк не врёт. Если метка говорит — двое, значит, двое. Тело знает раньше, чем голова.

Моё тело. Моё проклятое тело, которое всю ночь горело, тянулось, требовало — чего?

Матвей смотрит на меня. Я чувствую его взгляд — не как у Демьяна, не раздевающий. Проникающий. Как будто он видит всё, что я думаю, и не осуждает.

— Что будет, если я откажусь? — спрашиваю я.

— Метка будет гореть. С каждым днём — сильнее. Связь, которая не реализована, причиняет боль. Физическую. Через несколько месяцев ты не сможешь нормально функционировать.

— А вы?

— То же самое.

— И если я просто уеду? Подальше от вас?

— Будет хуже. Расстояние усиливает тягу, а не ослабляет. Как резинка — чем дальше тянешь, тем больнее бьёт.

— То есть я в ловушке.

Матвей медленно качает головой.

— Ты не в ловушке. Ты — в выборе. Тяжёлом, несправедливом, но выборе.

— Какой это выбор, если оба варианта — боль?

Он встаёт. Обходит стол. Останавливается рядом с моим креслом — близко, но не касаясь. Смотрит сверху вниз, и его серые глаза в утреннем свете — почти прозрачные.