Книга 1. Американский профессор в РИ (серия "Спасти империю")

Глава 7. Встреча с Плеве

Вячеслав Константинович фон Плеве принял меня не в министерстве, а у себя дома, — жест, который иной на моём месте счёл бы знаком особого расположения, но который я, наслышанный об этом человеке достаточно, чтобы не обманываться на его счёт, воспринял скорее как желание вести разговор без лишних ушей канцелярии.

— Алексей Николаевич, — сказал он, усаживая меня в кресло напротив собственного письменного стола, заваленного папками с грифами, каких мне, признаться, видеть не доводилось, — наслышан о вашей настойчивости в делах Дальнего Востока. Хочу поговорить с вами прямо, без обиняков, — тем более что мы, кажется, желаем одного и того же, хотя и по разным причинам.

— Желаем ли, Вячеслав Константинович? — спросил я, уже чувствуя ту особую настороженность, что охватывала меня всякий раз, когда собеседник начинал разговор с утверждения о нашем единомыслии, прежде чем я успевал сказать хоть слово о собственных взглядах.

— Войны, — ответил он без малейшей запинки, будто произносил это слово не впервые и не сомневался ни секунды в его уместности. — Небольшой, победоносной, скорой. Такой, что вернёт стране веру в собственные силы и в престол, вместо того чтобы точить эту веру изнутри, как точат её нынешние студенческие волнения и фабричные стачки.

Я молчал, не зная, что тяжелее — сама эта откровенность или та лёгкость, с какой он произносил её, словно речь шла не о человеческих жизнях, а о статье расходов, которую проще всего списать одним росчерком пера.

— Позволю себе быть откровенным в ответ, Вячеслав Константинович. Мне доводилось слышать о ваших взглядах на корейский вопрос — о том, что чем агрессивнее наша политика в отношении Японии, тем скорее мы обретём тот самый конфликт, что вам, судя по всему, представляется желанным сам по себе, вне зависимости от его исхода.

— Не вне зависимости, Алексей Николаевич. Исход, разумеется, должен быть победным — иначе весь замысел теряет смысл. Но самый факт войны, скорой и решительной, для внутреннего положения империи сегодня важнее, чем иной осторожный политик готов признать вслух. Народу нужен враг вовне, чтобы забыть о врагах внутри. Небольшая победоносная война остановит революцию куда вернее любого числа городовых на улицах.

— А если война не окажется небольшой? — спросил я, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать того, что знал наперёд с точностью, недоступной ни одному министру внутренних дел. — Если противник окажется сильнее, чем рисуется в кабинетах, далёких от самого театра будущих действий?

Плеве пожал плечами с тем безразличием человека, для которого подобный вопрос лежит вне круга его собственной ответственности.

— Это, Алексей Николаевич, забота военного министерства, а не моего. Моя забота — чтобы полиция и жандармерия имели развязанные руки для наведения порядка внутри страны, покуда общественное внимание занято победами на Дальнем Востоке, а не собственными обидами на власть. Признаюсь вам как единомышленнику по одному хотя бы вопросу: чем строже я подавляю нынешнее брожение среди студентов и рабочих, тем очевиднее становится необходимость дать этому самому обществу иной, менее опасный для престола предмет для переживаний. Война — лучший из известных мне таких предметов.

Я слушал его и думал о том, что человек этот, не ведая того, только что назвал мне вслух одну из причин, по которой история, известная мне по архивам иной жизни, покатилась именно в ту сторону, в какую покатилась, — не одна лишь имперская гордость, не один лишь просчёт дипломатов, а вполне сознательный, цинично взвешенный расчёт человека, для которого война на далёкой окраине была не бедствием, которое предстоит предотвратить или хотя бы смягчить, а инструментом, которым удобно решать совершенно иные, внутренние задачи.

— Позвольте не согласиться с вами, Вячеслав Константинович, — сказал я наконец, стараясь, чтобы голос мой прозвучал ровно, без того гнева, что поднимался во мне помимо воли. — Война эта, если ей суждено случиться, будет стоить не отвлечённых политических выгод, а вполне конкретных, живых людей — тех самых, чьё недовольство вы надеетесь этой войной заглушить. Не убеждён, что подобный размен когда-либо окупается в той монете, в какой вы его исчисляете.

— Вы военный человек, Алексей Николаевич, — ответил он с той снисходительной улыбкой, с какой опытный царедворец выслушивает идеалиста, — и потому мыслите категориями побед и потерь на поле боя. Я же мыслю категориями удержания власти в руках тех, кому она по праву принадлежит. Смею думать, что моя забота ничуть не менее государственная, чем ваша, — только сроки у неё иные, и цена, простите за прямоту, тоже.

Мы расстались в тот вечер вежливо, но каждый остался при своём, — и я, возвращаясь домой по темнеющим петербургским улицам, думал не столько о самом Плеве, сколько о том, сколько ещё подобных ему людей, встреченных и не встреченных мною, вплетают в надвигающуюся войну собственные, вовсе не военные расчёты, о существовании которых мне, случайному гостю в этом веке, предстояло догадываться самому, шаг за шагом, слишком часто — уже после того, как цена этих расчётов оказывалась оплачена чужой кровью.

Глава 8. Гарнизон под Гатчиной

Выехали мы затемно — я настоял на раннем часе, желая застать гарнизон врасплох, без парадной вылизанности, которую полки обыкновенно наводят к приезду высокого начальства.

Гарнизон встретил меня заспанным недоумением. Дежурный офицер, увидев министерскую карету у ворот в такой ранний час, побледнел настолько, что на мгновение мне стало почти жаль его.

— Ваше высокопревосходительство! Мы не ожидали...

— Вот и хорошо, — сказал я, выбираясь из кареты. — Мне нужен командир полка, каким он бывает в обычное утро, а не тот, что успел построить роты в парадном порядке. Ведите меня к плацу.

Полковник, спешно натягивавший мундир поверх нижней рубахи, застал меня уже стоящим у края плаца, где несколько десятков солдат в исподнем топтались в некоем подобии утренней разминки.

— Скажите: сколько у вас пулемётных расчётов в полку?

Полковник замялся.

— Два, ваше высокопревосходительство. По штату полагается больше.

— Знаю, — прервал я его. — Покажите мне стрелковую подготовку. Прямо сейчас, без подготовки мишеней заранее.

То, что последовало дальше, подтвердило худшие мои опасения. Солдаты стреляли залпами, по команде, синхронно, целясь скорее в общем направлении мишеней, чем в них самих. Результат оказался удручающим: из десяти выстрелов лишь два-три попадания.

— Начиная с сегодняшнего дня — не менее шести часов еженедельно, и не залпами, а индивидуально, с зачётом меткости каждого стрелка отдельно.

Дальше был гелиограф — точнее, полное отсутствие какого-либо представления о его практическом применении. Единственный экземпляр аппарата пылился в ящике нераспакованным вот уже третий год.

— Зачем нам это, Алексей Николаевич? Телеграф надёжнее.

— Телеграф надёжен там, где есть провода. В Маньчжурии, где нам, возможно, вскоре придётся воевать, проводов будет немного, а горы и открытая местность отлично подходят для световой сигнализации.

Мы провели на плацу без малого пять часов. Уезжая, я оставил полковнику подробный перечень требований и пообещал вернуться с проверкой через месяц, без предупреждения.

За следующие два дня я объехал ещё три гарнизона в окрестностях столицы — и везде повторялась одна и та же история: не злая воля, а тихое, застарелое равнодушие системы, привыкшей готовиться к войнам прошлого.

Глава 9. Дела морские

Через неделю я решил, что пришло время поговорить с моряками. Здание Адмиралтейства встретило меня совсем иначе, чем министерство финансов, — здесь пахло смолой, канатами и морем.

Вице-адмирал Фёдор Карлович Авелан, управляющий Морским министерством, принял меня суховато.

— Признаться, не ожидал видеть военного министра в наших стенах. Обычно дела решаются перепиской.

— Дело слишком важное для переписки, Фёдор Карлович. Я по поводу совместных учений у Порт-Артура.

— Признаться, я не совсем понимаю, отчего сухопутному министерству понадобилось вмешиваться в дела флота.

— Учения — это не просто демонстрация флага. Это единственная возможность проверить, как флот и крепость будут действовать сообща в случае внезапного нападения.

— Внезапного нападения. Простите, но объявления войны требует не только международное право, но и элементарные приличия между державами.

— Международное право не помешало Японии напасть на Китай без объявления войны десять лет назад. Я прошу вас всего лишь о совместных манёврах, в ходе которых мы проверим: как быстро эскадра способна выйти из гавани по тревоге, ночью, без предварительного оповещения.

Авелан промолчал — и в этом молчании было красноречивее любого ответа.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Учения будут проведены. Но извольте понять: непосредственное командование манёврами эскадры останется за морскими офицерами.

— Мне необходим полный контроль над морскими силами для подготовки защитников наших дальневосточных рубежей на время учений. Это крайне важно!

— Полный контроль, — медленно повторил он. — Алексей Николаевич, я не дам этого не только вам, но и самому государю без личного его повеления в письменном виде.

— Речь не о том, чтобы я лично отдавал команды на руле. Речь о едином замысле операции: единая цель, единое расписание, единый сценарий тревоги — который разрабатываю я.

— Пусть приказы отдают ваши флотские командиры. Но извольте согласиться: единый план учений составляю я вместе с вашим штабом. И на время самих манёвров вводится единый штаб руководства учениями, куда войдут представители обоих ведомств на равных правах.

Авелан задумался, побарабанив пальцами по подлокотнику.

— Единый штаб на паритетных началах. Это я готов принять.

— Знаете, Алексей Николаевич, на своём веку я повидал министров, желавших командовать флотом, и повидал министров, желавших от флота попросту отвязаться миром. Вы первый, кто торгуется со мной так, будто сам стоит на мостике.

— Тогда мы поняли друг друга.

Выйдя из Адмиралтейства, я остановился на широких ступенях, глядя на Неву. Ещё вчера утром я был лишь чужаком. Сегодня за моей спиной стояли, пусть с оговорками, начальник Главного штаба, министр финансов и управляющий флотом.

Глава 10. Военный совет

Заседание Военного совета было назначено на следующее утро — самое трудное из всех моих испытаний за минувшую неделю: не разговор один на один, а собрание десятка генералов, каждый из которых явился со своим взглядом на то, куда следует направлять скудные средства казны.

Я изложил доклад по итогам объезда гарнизонов и заводов без прикрас — назвал точные цифры недокомплекта пулемётов, привёл данные стрелковых испытаний, рассказал о состоянии снарядных складов. В зале то и дело раздавался недовольный ропот.

— Алексей Николаевич, — не выдержал наконец генерал от инфантерии Иванов, — при всём уважении, вы обрисовываете картину, будто мы стоим на пороге катастрофы.

— Именно потому, генерал, что прежде нам не приходилось воевать с державой, чья военная машина построена по последнему слову современной науки. Япония перевооружила свою армию по прусскому и британскому образцам, взяв лучшее из сухопутной науки у пруссов и лучшее из морской у англичан, — и то, чем она занималась все эти годы, покуда мы считали её несерьёзным противником, заслуживает куда более пристального внимания, чем ему до сих пор уделялось в этом зале. Токио создал разведывательную сеть, о размахе которой мы можем судить лишь по отдельным, случайно попавшим к нам обрывкам донесений. Молодых офицеров систематически отправляют за границу — в военные учебные заведения Пруссии, Франции, Британии, — с тем расчётом, чтобы они возвращались домой не просто с дипломом, а с чужими идеями, книгами, наставлениями, годными к немедленному усвоению. Каждый японский офицер обязан владеть по меньшей мере одним языком, помимо родного, — свидетельство того, до какой степени серьёзно там относятся к изучению будущего противника. Годами, тайно и систематически, японские агенты обследовали и наносили на карты всё пространство к востоку от Байкала, — и я не удивлюсь, если к началу войны Токио будет располагать более точными сведениями о нашей собственной территории, чем располагаем ею мы сами. Армия и флот их проникнуты той верой, что служить отечеству — честь, а умереть за него — высшая из доступных человеку привилегий; этому они выучились, изучая опыт франко-прусской войны так прилежно, как иной студент не изучает избранную им науку. А исключительный уровень их офицерского корпуса в штабном деле и в тактике — прямое следствие того же прусского и британского влияния, о котором я уже говорил. Войска их считаются готовыми к боевым действиям после двенадцати месяцев подготовки, но, по донесениям наших агентов, срок этот с каждым годом сокращается — и, боюсь, к моменту, когда нам придётся встретиться с ними на поле боя, сократится и того более. А значит нам не стоит недооценивать нашего соседа на восточных рубежах, покуда мы не станем лучшими в обеих областях сами. Мы же по-прежнему готовимся так, будто главное оружие пехоты — плотный строй и штыковая атака.

— Штык испокон веков был и остаётся оружием русского солдата!

— Штык хорош там, где до него доходит дело. Но чтобы до него дошло дело, солдат должен сперва пережить огневой бой, а для этого ему нужны меткая стрельба, пулемёты и артиллерия, действующая слаженно с пехотой.

Спор продолжался ещё около часа. В конце концов председательствующий великий князь произнёс слова, которых я, признаться, не ожидал так скоро:

— Полагаю, военный министр представил достаточно оснований для пересмотра программы подготовки войск на текущий год. Прошу занести в протокол: увеличение ассигнований на закупку пулемётов, изменение расписания стрелковой подготовки, ускоренные испытания нового образца артиллерийского снаряда.

— Благодарю, ваше высочество, — сказал я, — но с вашего позволения, у меня есть ещё одно представление, над которым я работал последние недели, запираясь в кабинете допоздна чаще, чем следовало бы моему здоровью. Прошу отнестись к нему с тем же вниманием, что и к предыдущему.

По залу прошёл лёгкий, настороженный шум — генералы, готовившиеся было расходиться, вновь придвинули стулья.

— Начну с того, о чём, боюсь, многие из присутствующих предпочли бы не вспоминать вовсе, — с системы призыва. Мне нужны войска, господа, а не проценты населения, освобождённые от службы по признаку рождения. Ныне воинская повинность не распространяется на добрую половину инородческого населения империи — кочевые и многие оседлые народы Сибири, Средней Азии, Кавказа: киргизов, сартов, узбеков, калмыков, ногайцев, бурят, якутов. Для иных же — мусульманского населения Терской и Кубанской областей, Закавказья — поставку новобранцев временно заменили денежным сбором, будто солдат можно купить за подать, а не вырастить в строю. Предлагаю отменить все эти изъятия и ввести всеобщую воинскую повинность для всех народов империи без исключения.

— Алексей Николаевич, — подал голос один из генералов, — не опасаетесь ли вы волнений среди инородцев? Иные из этих народов от воинской службы отвыкли за поколения, а иные и вовсе враждебны самой идее её.

— Опасаюсь, — согласился я, — и потому предлагаю не голую повинность без всякого снисхождения, а с одной существенной льготой: семьи, в которых два сына или менее, от призыва освобождаются полностью. В семьях же более многочисленных ровно двое сыновей остаются дома по выбору самой семьи, а все прочие, сверх этих двух, подлежат призыву на общих основаниях. Так мы получим войска, не разоряя ни русские, ни инородческие хозяйства вконец и не давая повода говорить, что империя отбирает последних кормильцев.

Генерал Иванов, всё ещё не остывший после спора о штыке, покачал головой, но перебивать не стал.

— Далее — о готовности к развёртыванию. Любая будущая война, буде она случится, потребует такой скорости мобилизации, какой прежние войны от нас не требовали. Предлагаю разработать подробные мобилизационные расписания для каждого округа в отдельности, завести при полевых частях так называемые скрытые кадры — офицеров и унтеров сверх штата, способных в считанные недели развернуть второочередные дивизии из запасных, — и пересмотреть саму организационную структуру армии в пользу усиления полевых войск, тех самых, что примут на себя первый удар, покуда прочие части ещё разворачиваются в тылу.

— Третье — офицерский корпус. Юнкерские училища надлежит преобразовать в военные, с более строгой программой; необходимо расширить существующие и открыть новые пехотные, артиллерийские и инженерные училища. А чтобы молодые, толковые офицеры не бежали со службы в поисках заработка на стороне, предлагаю увеличить их денежное содержание — иначе мы будем и дальше терять лучших ради тех, кто согласен служить за одно лишь жалованье, сколь бы скромным оно ни было.

— Четвёртое — самая подготовка бойца. Предлагаю усилить именно индивидуальную выучку каждого солдата, а не одну лишь слаженность строя, и возложить на младших офицеров куда большую ответственность за обучение собственных подчинённых, чем принято ныне. Соответственно этому необходимо пересмотреть и наши уставы — в первую очередь, составить новый устав полевой службы, отвечающий нынешним, а не вчерашним требованиям войны.

— Пятое — снабжение и управление. Предлагаю учредить особые заготовительные комитеты, отвечающие за снаряжение и снабжение армии материальными средствами, и вместе с тем добиваться большей централизации и согласованности самого военного управления, дабы одна рука не мешала другой в час, когда счёт может пойти на часы.

— И последнее, но не менее важное: параллельно со всеми этими преобразованиями предлагаю утвердить большую программу усиления армии — обновление парка вооружения и планомерную подготовку личного состава к тем войнам, что нам, возможно, только предстоят, а не к тем, что мы уже вели.

В зале воцарилось долгое молчание — не то от растерянности перед размахом предложенного, не то от простой усталости людей, уже потративших на этот Совет куда больше часов, чем рассчитывали поначалу.

— Смело, Алексей Николаевич, — произнёс наконец председательствующий великий князь. — Иные из этих мер потребуют не одного года на исполнение и не одной сотни тысяч рублей сверх уже утверждённого бюджета.

— Согласен, ваше высочество. Но иные меры, — призывные льготы, скрытые кадры, — не потребуют ни рубля сверх обычного, лишь распорядительности. А то, что потребует времени и денег, тем более следует начать не откладывая, покуда у нас это время ещё есть.

Спорили после этого ещё добрых два часа — о темпах призывной реформы, о смете новых училищ, о том, кому подчинить заготовительные комитеты. Но, вычеркнув единственный пункт — «о чистке командного состава», — что вернее прочих поднял бы против меня самих же генералов, я избежал того самого сопротивления, что обычно душит подобные начинания в зародыше, — и к исходу спора протокол пополнился всеми этими пунктами, один за другим, в точности в том виде, в каком я предложил их с самого начала, без единой урезки и без единой уступки. Не озвученный же мною пункт, но оставшийся в моей голове, я оставлял для будущего. Его реализацию было б проще осуществить по результатам предстоящей войны. Сегодня же я решил об этом молчать, дабы не перечеркнуть все мои уже приложенные старания для столь важных реформ.

У выхода меня нагнал Сахаров.

— Алексей Николаевич, позвольте предостеречь вас в одном деле. Будьте осторожны с этим вопросом о заказах на артиллерию в обход обычного конкурса. Фирма Шнейдера пользуется покровительством весьма высокопоставленной особы.

— Благодарю за откровенность, Владимир Викторович. Значит, придётся выбирать момент для этого сражения тщательнее, чем для прочих.

— Один совет: не начинайте войну на два фронта одновременно, если можно этого избежать.

Уже поздно вечером, оставшись за столом один, я поднял из архива министерства старую переписку по делу островов Мяо-дао. Куропаткин тогда настаивал: нейтральный статус островов — решение временное, принятое второпях. Я узнавал этот тон. Это был мой собственный тон, только произнесённый чужими устами шестью годами ранее.

Я вызвал дежурного офицера и продиктовал распоряжение — сухое, канцелярское: направить на северные острова Мяо-дао гидрографическую партию для уточнения навигационных карт залива, с приданием ей поста связи.

«Пусть это останется просто картой, — подумал я, запечатывая приказ. — До тех пор, пока не понадобится чем-то бóльшим».