Песнь наковальни

— Говори, — приказала Алира, и её голос прозвучал как треск сухой ветки под ногой оленя — негромко, но отчётливо, и в этом треске было столько власти, что молодой эльф невольно склонил голову ещё ниже, почти касаясь лбом пола, хотя пол был деревянным, и на нём не было ни ковров, ни циновок, только вековая пыль, которую не выметали столетиями, потому что дворцовые слуги боялись потревожить духов, живущих в этой пыли — духов, которые помнили имена всех королев, всех войн, всех предательств и всех смертей, случившихся в этих стенах.

— Гномы заключили сделку с людьми, — начал гонец, и его голос то взлетал, то падал, как камни, сбрасываемые с обрыва, которые сначала летят быстро, а потом медленнее, потому что воздух становится плотнее, а расстояние до дна всё ещё слишком велико, чтобы разглядеть, что там, внизу — вода, камни или просто темнота. — Изабель Вдова получила от Торгаля пятьдесят големов, двадцать огнестрелов и один отряд Каменных Стражей. Гномы согласились на сделку только после того, как получили залог — живой залог, человека, который останется в Торгале на месяц, пока Изабель будет воевать на севере. Этого человека зовут Михель, он кузнец, и он... — гонец запнулся, облизал губы — сухие, потрескавшиеся от долгой дороги и от страха, который он нёс в себе как ношу, — он тот самый человек, который убил демона кочергой. Его вживили Звезду Торгаля — проклятие, которое взорвётся, если Изабель предаст или не вернётся вовремя, или если сам кузнец усомнится в том, что делает.

— Слезу? — Алира шагнула вперёд — медленно, плавно, как плывёт корень под землёй, пробираясь между камней, не зная, где кончится его путь и кончится ли вообще, или он будет расти вечно, питаясь соками мёртвых деревьев, которые уже никто не помнит и никто не назовёт по имени. — Та самую? Ту, которую эльфы спрятали три тысячи лет назад, когда поняли, что люди слишком глупы, чтобы владеть таким оружием? Ту, которую ковали наши мастера на заре времён, вливая в сплав слёзы павших драконов, потому что только драконья печаль может закрыть дверь в Бездну? Ту, которая была утеряна, когда Империя пала, и которую все считали легендой, мифом, сказкой для детей, которые боятся темноты?

— Да, ваше величество, — ответил гонец, и его голос стал тише — таким тихим, каким может быть только голос человека, который сообщает королеве то, что она не хотела бы слышать, но обязана знать, потому что незнание убивает быстрее, чем правда, даже самая горькая. — И ещё, ваше величество... там был кузнец. Тот самый, который убил демона кочергой. Его зовут Михель. Он из северной деревни, которую сожгли демоны. Он не учился в академиях, не читал манускриптов, не молился драконам. Он просто взял кочергу — раскалённую, красную, из простого железа, без рун, без благословений, без магии, — и ткнул ею демону в глаз. И демон умер.

Алира замерла. На мгновение её пустые глаза — те самые, в которых можно было смотреть как в два глубоких колодца — зажглись чем-то похожим на жизнь. Искрой. Вспышкой. Тем, что у людей называется надеждой, а у эльфов — «предчувствием перемен», потому что эльфы не верят в надежду — они верят в циклы, в повторения, в то, что всё, что случилось, уже случалось раньше, и всё, что случится, случится снова, но кузнец, убивший демона кочергой, — это не укладывалось ни в один цикл, ни в одно пророчество, ни в одно из тех учений, которые хранились в эльфийской библиотеке в свитках, написанных на языке, который даже сами эльфы уже забывали, потому что слишком редко его использовали.

— Кочергой, — повторила она, и её голос стал ниже, плотнее, как становится ниже и плотнее голос у человека, который повторяет что-то, чтобы запомнить, чтобы вбить в память, чтобы никто не мог потом сказать: «Вы забыли, ваше величество, вы не так поняли, вы не так услышали». — Кочергой убить демона... — Она покачала головой, и её белые волосы зашевелились, как ветви под ветром, и живые цветы в них распустились ещё сильнее — на секунду, на выдох, — а потом снова съёжились, потому что цветы тоже чувствуют страх, и когда королева боится, цветы закрываются, чтобы не видеть того, что будет дальше. — Это невозможно. Только святое оружие, освящённое в соборах Дракона Света, или сильная магия, или... или сплав, который не встречается в природе, — могут убить порождение Бездны. А железо... железо — это просто железо. Оно не святое. Оно не магическое. Оно просто — железо.

— Гномы говорят, что железо было раскалено докрасна, — сказал гонец, и он поднял глаза — впервые с начала разговора, — и что кузнец ударил в глаз. Глаз для демона — это портал. Портал, через который он получает силу Бездны. Если портал закрыть — демон теряет связь с Бездной. И становится просто... мясом. А мясо можно убить любым железом. Даже кочергой.

— Портал, — прошептала Алира, и она отвернулась к лесу — к той его части, которая была видна с балкона: бескрайнему морю зелени, в котором тонули звёзды, луна и все мысли, которые она когда-либо имела. — Глаз — это портал. Закрыть портал железом... — Она замолчала надолго — так надолго, что гонец начал переминаться с ноги на ногу, и только эльфийская дисциплина не позволила ему спросить: «Ваше величество, вы меня слышите?» — потому что спрашивать королеву, слышит ли она тебя, считалось оскорблением, за которое можно было лишиться не только языка, но и ушей, и пальцев, и даже самой жизни, если королева была в плохом настроении. — Этот кузнец, — сказала она наконец, и её голос стал твёрдым, как застывшая смола, — он опасен. Не потому, что силён — любой демон сильнее любого человека, даже самого тренированного, даже самого закалённого, даже того, кто убил сотню демонов и больше не боится их. А потому, что он нашёл способ убивать демонов без магии. Он нашёл способ убивать демонов железом — простым, дешёвым, доступным железом, которое можно добыть в любой кузнице. Если другие люди узнают... если это знание распространится... если каждый кузнец, каждый солдат, каждый крестьянин с кочергой в руке поймёт, что демонов можно убивать не молитвой, не благословением, не магией, а просто горячим железом, всаженным в глаз... — Она запнулась, и её зелёная кожа стала ещё зеленее — не от болезни, от гнева, от того древнего, древесного гнева, который эльфы называли «памятью корней», потому что корни тоже гневаются, когда их рубят, но их гнев медленный, невидимый, но от этого не менее страшный. — Тогда священники потеряют власть. Тогда церковь потеряет смысл. Тогда люди поймут, что драконы им не нужны. Что святая вода — это просто вода. Что молитва — это просто слова. Что единственное, что спасает — это железо и умение им пользоваться.

— Вы боитесь этого, ваше величество? — спросил гонец, и он тут же пожалел о своём вопросе, потому что королева повернулась к нему, и её пустые глаза стали ещё пустее — настолько пустыми, что в них можно было увидеть собственное отражение, собственный страх, собственную смерть, подходящую всё ближе и ближе, неслышно, как крадётся кошка по мягкому ковру, и ты не знаешь, что она уже здесь, пока её зубы не сомкнутся на твоей шее.

— Я боюсь не этого, — ответила Алира, и её голос был спокоен — так спокоен, как может быть спокоен ураган в самом центре своего вращения, когда ветер дует со всех сторон одновременно, но в центре — тишина, и ты стоишь в этой тишине и понимаешь, что это не мир, а затишье перед тем, что разрушит всё. — Я боюсь того, что если люди узнают, как убивать демонов железом — они перестанут бояться. А страх — это единственное, что держит их в узде. Страх перед Бездной. Страх перед церковью. Страх перед драконами. Страх перед эльфами. Если страха не будет — люди начнут убивать. Не демонов. Друг друга. Они всегда так делали, когда теряли страх. И тогда войны будут страшнее, чем любое вторжение Бездны. Потому что демонов можно убить. А людей... людей нельзя. Людей слишком много. И они слишком хорошо умеют ненавидеть.

Она замолчала, и в этой тишине — плотной, тёплой, живой, как летняя ночь в лесу, когда даже воздух кажется щупальцем, которое тебя обнимает и душит понемногу, — гонец понял, что он должен уйти, но не мог пошевелиться, потому что королева не сказала: «Ступай», а боялся уйти без разрешения, и так и стоял, как статуя, бледный, с дрожащими руками и с глазами, которые уже видели слишком много, чтобы верить в то, что завтрашний день будет лучше, чем вчерашний.

— Передай Эллане, — сказала Алира, и её голос стал мягче — таким мягким может быть только голос королевы, которая уже всё решила и теперь просто надевает на кожу маску заботы, чтобы её подданные не видели, что внутри у неё только пустота, холод и железная воля, которую она называет «долгом», а эльфы называют «путём листа», потому что лист падает с дерева не потому, что хочет, а потому, что так заведено, и у него нет выбора, кроме как падать и гнить, удобряя корни того самого дерева, которое его сбросило. — Пусть присмотрится к этому человеку. Не вмешивается — просто наблюдает. Если он действительно может убивать демонов железом — мы должны знать, как он это делает. Не потому, что я хочу учиться у людей — в моих жилах течёт кровь древнее, чем все их империи, вместе взятые, и даже вместе с теми, которые ещё не родились. А потому, что это знание может спасти нас, когда Изабель проиграет. Или когда победит. Или когда всё пойдёт не так, как мы планировали, а оно всегда идёт не так, как мы планируем, потому что мир, к сожалению, не читает наших сценариев.

— А если он откажется говорить? — спросил гонец, и его голос прозвучал глухо, как звук камня, упавшего в болото — не всплеск, а хлюпанье, мерзкое, липкое, от которого хочется вытереть уши и никогда больше не слышать этого звука.

— Тогда пусть Эллана сделает так, чтобы он захотел говорить, — Алира повернулась к лесу, и её белые волосы разметались по плечам, как крона дерева, которое пытается поймать последний луч заходящего солнца, хотя знает, что солнце всё равно сядет, и ночь будет длинной, и в этой ночи не будет ни одного живого звука, только крики умирающих и шёпот корней, которые уже тянутся к ним, чтобы забрать то, что осталось после смерти. — У эльфов есть свои способы. Не такие грубые, как у гномов — гномы любят железо и боль, они думают, что через боль можно всё вытянуть, как через отверстие в шкуре вытягивают гной. Но мы более... изящны. Более... убедительны. Мы умеем ждать. Мы умеем шептать. Мы умеем заходить со спины, когда ты смотришь в другую сторону. Мы умеем делать так, чтобы человек сам рассказал нам всё, что мы хотим знать, и даже то, чего мы не хотим, но всё равно узнаём, потому что правда всегда всплывает, как труп утопленника, если привязать к нему достаточно большой камень, а камень — это, простите за цинизм, всего лишь вопрос времени и терпения.

Гонец поклонился — низко, почти касаясь лбом пола, — и исчез так же бесшумно, как появился, растворившись в темноте коридора, который сразу же изменил свою форму, как только он вошёл в него, и теперь тот коридор вёл в другую часть дворца, туда, куда гонец и не собирался идти, но коридор всё равно вёл его, потому что дворец Алиры был живым, и он решал сам, кому куда идти, и спорить с ним было бесполезно — стены могли раздвинуться и пропустить тебя, а могли сомкнуться и раздавить, как пресс раздавливает виноград, и тогда станешь ты не вином, а просто красным мокрым пятном на дереве, и никто не вспомнит твоего имени, потому что в этом дворце имена вообще не любят вспоминать — здесь ценят только дела, и если ты что-то сделал, то и ладно, а не сделал — и не надо было родиться.

Алира осталась одна на балконе — королева без королевства, эльфийка без надежды, женщина, которая видела столько смертей, что уже перестала различать живых и мёртвых, потому что те и другие смотрят на неё одинаково — пустыми глазами, полными того, что она когда-то называла «жизнью», а теперь называет «ожиданием конца». Она смотрела на лес — на свои владения, которые скоро могли стать пеплом, если демоны прорвутся, и на пепле вырастет что-то новое, но это новое не будет эльфийским, потому что эльфы не умеют расти из пепла — они умеют расти только из земли, из корней, из того, что было до них, а когда земля становится пеплом, корни умирают, и эльфы умирают вместе с ними, тихо, без криков, без жалоб, просто падают на землю и гниют, как гниют деревья, которые слишком долго стояли под дождём и не чувствовали солнца.

— Драконы, — прошептала она, и её голос был тихим, как шорох листьев, — вы слышите меня? Если вы есть — если вы когда-то были и не умерли, а просто ушли в туман, как уходят старики, чтобы не обременять молодых, — помогите. Не мне — мне уже не помочь, я слишком стара, слишком сожжена изнутри, слишком близка к тому, чтобы превратиться в одно из тех деревьев, которые стоят посреди леса и не могут умереть, но и не могут жить, потому что их корни сгнили, а стволы всё ещё держатся, и каждый новый ветер для них — пытка, каждое прикосновение дождя — ожог. Помогите тем, кто идёт за мной. Тем, кто ещё не устал бояться. Тем, кто верит, что железо может убить демона, а кузнец может стать героем. Если вас нет — если вы были только сном, который приснился первым эльфам, когда они только вышли из воды и ещё не знали, что такое боль, — тогда хотя бы не мешайте. Пусть мы умрём сами. Своей смертью. Не от вашего безразличия. Не от вашего молчания. А просто — потому что так должно быть. Потому что всему приходит конец. И лесам. И королевствам. И даже тем, кто когда-то пел миру колыбельные, когда мир был маленьким и не знал, что значит «война».

Лес молчал. Ни один лист не шелохнулся. Ни одна ветка не скрипнула. Ни один зверь не издал звука. Даже птицы, которые обычно пели даже ночью, потому что в Лесном Союзе птицы поют всегда — проклятые существа, которым всё равно, день на дворе или ночь, война или мир, — даже птицы молчали. И это молчание — общее, всеобщее, полное — было хуже любого крика, любой угрозы, любого предупреждения. Потому что когда лес молчит, он не боится. Он ждёт. А когда лес ждёт — значит, он уже всё решил. И это решение не в пользу тех, кто стоит на опушке и надеется на чудо.

ГЛАВА ПЯТАЯ: ЭЛЬФИЙСКАЯ СТРЕЛА

(Двенадцать дней после вторжения. Лесной Союз, Восточная опушка.)

Лес встретил нас тишиной — не той тишиной, которая бывает в горах, когда пустота давит на уши, как вода на глубине, и ты слышишь биение собственного сердца и думаешь: «А нормально ли это — так громко, так настойчиво, как будто сердце пытается вырваться из груди и убежать туда, где тише?» В горах тишина была пустой — холодной, равнодушной, как взгляд человека, который смотрит на тебя и не видит, потому что ты для него — не человек, а просто одно из движущихся препятствий на пути к цели. В лесу тишина была другой — плотной, густой, вязкой, как смола, которая выступает на стволах старых сосен, и если ты протянешь руку, ты не просто не услышишь ничего — ты почувствуешь, как эта тишина обволакивает твои пальцы, затекает под ногти, поднимается выше, к запястью, к локтю, к плечу, и вот ты уже стоишь по пояс в тишине, как в болоте, и понимаешь, что если сделаешь ещё один шаг, тишина сомкнётся над головой, и ты никогда уже не вынырнешь, потому что тишина — это вода, и в этой воде нет воздуха, только плотное, тяжёлое молчание, которое заполняет лёгкие, и ты пытаешься дышать, но дыхания нет, потому что тишина не дышит, она только ждёт.

— Эльфы не любят шума, — прошептал сэр Альберих, когда наш отряд втянулся в лесную чащу, и я заметил, что его изуродованное лицо стало ещё более осторожным, ещё более сосредоточенным, чем обычно — как у человека, который идёт по минному полю и знает, что одна неверная ставка — и от него останется только воспоминание и пятно на земле, которое дождь смоет через три дня, и никто даже не поставит на этом месте камень, чтобы отметить, что здесь погиб человек. — Они вообще никого не любят — ни людей, ни гномов, ни даже самих себя, если подумать. Но шум — особенно. Шум для них — это не просто звук. Шум — это оскорбление. Это вторжение. Это когда ты врываешься в их дом без приглашения и начинаешь стучать молотом по стенам, требуя, чтобы они тебя выслушали. Эльфы могут простить многое — смерть своего родича, например, если она была быстрой и без страданий; или кражу золота, если оно было не очень ценным и ты вернул его с извинениями. Но шум они не прощают никогда. Потому что шум мешает им слышать лес. А лес для них — всё. Бог, мать, отец, дом, любовник, ребёнок, судья, палач. Всё сразу. Если лес говорит — эльфы молчат. Если лес молчит — эльфы плачут. А сейчас лес молчит. Слышишь? Молчит. Значит, эльфы или уже плачут, или готовятся к чему-то такому, от чего у тебя волосы на голове встанут дыбом, даже если ты лысый, как колено.

— Почему они так любят лес? — спросил я, и мой голос прозвучал громко — слишком громко для этой тишины, и мне стало стыдно, как будто я наступил кому-то на больную мозоль и сделал вид, что не заметил, хотя заметил, конечно, заметил, просто было неудобно извиняться.

— Потому что лес — их память, — ответил сэр Альберих, и его вывернутый глаз блеснул в полумраке, как блестит уголь, когда на него падает свет, но он ещё не начал гореть, а только отражает чужое тепло, не имея своего. — Лес помнит всех эльфов, которые когда-либо жили. Каждое их движение. Каждое слово. Каждую мысль. Когда эльф умирает, его тело возвращается в лес, корни забирают его плоть, а дерево, под которым он похоронен, вырастает выше и сильнее, и его листья шелестят голосом умершего — не словами, конечно, а чем-то, что эльфы называют "эхом души". Это не бессмертие, но что-то близкое к нему. Поэтому эльфы не строят городов из камня, как люди, и не вырубают гор изнутри, как гномы. Они растут вместе с лесом — медленно, незаметно, но необратимо. И когда лес молчит — эльфы теряют связь с мёртвыми. А без связи с мёртвыми они становятся... слабее. Уязвимее. Более... человечными.

Мы шли уже второй день от ворот Торгаля, и гномья крепость осталась позади — скрылась за перевалом, за туманом, за тем чувством, которое возникает, когда ты уходишь из места, где тебя могли убить, но не убили, и ты не знаешь, радоваться этому или бояться, потому что впереди, возможно, ждёт то, что убьёт тебя точно, а не просто пригрозит. От гномов мы получили обещанное — пятьдесят големов, каменных, бесстрастных, которые шагали за нами без единого звука, и если смотреть на них со стороны, можно было подумать, что это не армия, а просто камнепад, который замер в воздухе и ждёт команды, чтобы упасть; двадцать огнестрелов — длинных железных труб на деревянных ложах, с фитилями, которые дымили даже в сырости, и с ядрами, которые лежали в специальных ящиках, обитых войлоком, чтобы не звенели и не выдали наше присутствие раньше времени; и один отряд Каменных Стражей — двадцать гномов в броне из базальта, с топорами, которые светились голубым светом магии Порядка, и с лицами, которые не выражали ничего, кроме той древней, каменной уверенности, которая появляется у тех, кто знает, что умрёт, но не знает, когда, и поэтому не боится смерти, потому что смерть — это просто перерыв в работе, после которого можно отдохнуть, а после отдыха — снова в бой, если, конечно, там, за гранью, есть бои, и есть работа, и есть то, ради чего стоит просыпаться каждое утро.

Звезда в моей груди — Звезда Торгаля — тихо пульсировала, как второе сердце, и этот пульс я чувствовал не только в груди, но и в горле, в зубах, в кончиках пальцев, как будто внутри меня поселилось что-то маленькое, живое и очень голодное, и оно питалось моими мыслями, моими страхами, моими надеждами, и если я перестану думать о том, что должен выжить, если я позволю себе усомниться хотя бы на секунду — это что-то проснётся, потянется, разбухнет и разорвёт меня изнутри на куски, такие мелкие, что даже гномы не смогут собрать их в один мешок, чтобы отдать Изабель со словами: «Вот ваш кузнец, миледи, мы его вернули, как обещали, правда, в несколько другом состоянии». «Не солги себе», — сказал Гарм, когда вживлял звезду, и я запомнил эти слова на всю оставшуюся жизнь, которая, по расчётам гномов, должна была составить от одного дня до одного месяца, в зависимости от того, как быстро я начну сомневаться и как сильно.

Эллана шла впереди, рядом с Изабель, и я видел, как эльфийская княжна изменилась с тех пор, как мы покинули Торгаль: здесь, в лесу, она стала другой — не той расчётливой, холодной женщиной, которая сидела в гномьем совете и торговалась о големах, как купец торгуется о цене на шерсть, зная, что продавец без неё не уйдёт, а покупатель без неё не останется, поэтому можно назвать любую цену, и всё равно кто-то уступит, потому что уступать — это единственный способ договориться, когда оба не хотят ни уступать, ни договориться. Здесь, в лесу, она стала мягче — её движения стали плавнее, её взгляд — рассеяннее, её дыхание — глубже, как будто она впитывала лес кожей, лёгкими, глазами, и лес отвечал ей тем же — шёпотом листьев, треском веток, запахом прелой листвы и ещё чем-то, что я не мог уловить, но чувствовал всем телом: связью, нитью, пуповиной, которая соединяла эльфийку с этим лесом, и если бы кто-то перерубил эту нить, Эллана, наверное, умерла бы на месте, как умирает дерево, у которого подрубили корни, и оно ещё стоит, но уже не живёт, и даже ветер не может его свалить, потому что оно уже мёртво, а мёртвое не падает — оно просто гниёт стоя, пока не рассыплется в труху, которую разнесёт по всему лесу, и из этой трухи вырастут новые деревья, но это будут уже другие деревья, не помнящие того, что было до них.

Она смотрела по сторонам, прислушивалась к тому, чего мы, люди, не могли услышать, иногда останавливалась, приседала на корточки и касалась земли пальцами — осторожно, почти нежно, как касаются щеки любимого человека, когда он спит, и ты не хочешь его будить, но не можешь удержаться от прикосновения, потому что любишь его так сильно, что даже сон не может защитить его от твоей любви, и от этого прикосновения он просыпается, но не злится, а улыбается и говорит: «Ты здесь, я знал, что ты придёшь».

— Что она делает? — спросил я у сэра Альбериха, когда мы в очередной раз остановились, и Эллана замерла с закрытыми глазами, положив ладони на землю, и её зелёное платье слилось с мхом, так что если бы я не знал, что она здесь, я бы, наверное, прошёл мимо, не заметив, приняв её за кочку или за куст, или за что-то ещё, что в лесу кажется живым, но на самом деле просто стоит на месте и ждёт, когда его съедят или когда оно само вырастет до неба и упадёт, раздавив тех, кто не успел убежать.

— Слушает корни, — ответил сэр Альберих, и его вывернутый глаз блеснул в темноте, как блестит нож, которым режут хлеб на ужин, когда за окном уже ночь, а утром снова идти в бой, и хлеб этот может оказаться последним в твоей жизни, поэтому ты жуёшь его медленно, стараясь запомнить вкус, запах, ощущение мякиша на языке, потому что это всё, что останется от тебя, когда ты умрёшь — память о том, как ты жевал хлеб и думал о том, что завтра, возможно, не будет ни хлеба, ни тебя, ни даже того, кто испёк этот хлеб, потому что демоны не разбирают, кто пекарь, а кто солдат — для них все мы просто еда, одни посочнее, другие пожестче, но все одинаково съедобные, если хорошо прожарить на огне Бездны. — Эльфы говорят, что земля помнит всё — каждый шаг, каждое падение, каждую смерть, каждую каплю крови, которая пролилась на неё за последние десять тысяч лет, и даже больше, потому что земля не ведает времени, как не ведают времени камни в горах, и для неё десять тысяч лет — это как для нас одно мгновение, короткий вздох между ударом молота и звоном наковальни. Если ты умеешь слушать землю — ты можешь узнать, кто прошёл здесь, когда прошёл, куда пошёл, и даже то, о чём он думал, когда шёл, потому что мысли тоже оставляют след — не такой явный, как след сапога, но если знать, как смотреть, можно прочитать всё, от страха до надежды, от любви до ненависти.

— И что она слышит сейчас? — спросил я, глядя на Эллану, которая вдруг вздрогнула — мелко, противно, как вздрагивает человек, когда ему на спину капает ледяная вода, и он не может понять, откуда она капает, потому что сверху только небо, а небо, кажется, не собирается плакать.

— Не знаю, — сказал сэр Альберих, и его голос стал тише, чем обычно, как будто он тоже боялся того, что может услышать Эллана через землю, через корни, через ту древнюю, вековую память, которая живёт под нашими ногами и ждёт, когда мы уйдём, чтобы снова заговорить на своём языке, непонятном нам, но очень понятном тем, кто умеет слушать. — Но смотри — она побелела.

Действительно, Эллана побледнела — её и без того бледное эльфийское лицо стало белым, как берёзовая кора, которую только что содрали с дерева, и она ещё не успела потемнеть на воздухе, не успела покрыться трещинами, не успела стать тем, чем должна стать — просто белой, чистой, почти прозрачной, как бумага, на которой ещё ничего не написано, но уже чувствуется, что скоро на ней напишут что-то очень важное, от чего будет болеть сердце, даже если ты не умеешь читать.

— Демоны прошли здесь, — сказала она, поднимаясь с колен, и её голос был глухим, как звук камня, упавшего в сухой колодец, — глухим и обречённым, как голос человека, который уже знает, что случится дальше, но всё равно должен рассказать об этом другим, потому что если он промолчит, никто не узнает правды, а без правды невозможно победить, даже если правда эта горькая, как полынь, и противная, как парное молоко, в которое упала муха. — Три дня назад. Их было много. Несколько десятков — может быть, сорок, может быть, пятьдесят. Я не могу сосчитать точно, потому что они шли не как люди — не в ногу, не строем, не колонной, а как стая волков, которая обходит ловушку, даже не видя её, просто чуя запах железа и горячей крови. Они двигались к северу. Туда, где Лунные кости — перевал, через который мы должны пройти, чтобы выйти к равнине, где стоит их армия и где Бездна уже начала разверзаться, как рана, которую никто не лечит, только ковыряют пальцами, делая её глубже и грязнее.