Налегке

— И зачем тебе двойное дно у кастрюли?

— Затем, что красиво. И каша не пригорает.

— У меня и так не пригорает. Я мешаю.

Кира вздохнула. В этом была вся разница между ними, и обе это знали. Кире нужно было, чтобы вещь была красивая, чтобы её не стыдно поставить на стол, чтобы нигде ничего не липло и не пахло. Брезгливая, как кошка. А Вере — чтобы работало. Походница: палатка, котелок, кружка, которая бренчит в рюкзаке десятый год, — и счастлива. Деньги у неё были. Просто хватало их ровно на то, что нужно, а нужно ей было мало.

— Я серьёзно, — сказала Кира тише. — Что делать-то будешь?

— Не знаю пока. На лето бы куда-нибудь. Только не за компьютер — насиделась, мне к людям хочется. Думала в лагерь, к детям...

— И?

— И там медкомиссия на полгорода, а потом тебе дают отряд мелких, лет по семь-девять, которые то ревут по маме, то после отбоя лупят друг друга подушками. Нет. Я хотела учить, а не разнимать да слёзы вытирать.

— Хочешь, я поспрашиваю? — оживилась Кира. — У Роберта знакомых полгорода, через него весь район ходит. Есть у нас такая... книжечка, — она улыбнулась, — на любой случай человек найдётся. Пристроим в какое-нибудь приличное место.

— Кир.

— Что «Кир»? Я же по-хорошему.

— Знаю, что по-хорошему. — Вера накрыла её руку своей. — Только я сама. Один раз через чью-то книжечку — и всё, ты уже должна. Я сама найду.

Кира хотела возразить, посмотрела на неё — и не стала. Только перевернула руку ладонью вверх и сжала Верины пальцы.

— Упрямая ты.

— Какая есть.

Они сидели так с минуту — две сестры, которых жизнь развела по разным кастрюлям, а всё равно не развела до конца, — и в кои-то веки молчали без всякой иронии.

— Ладно, — Кира первой отпустила руку и снова стала собой. — Но если что — книжечка никуда не денется.

Тут у Веры в кармане задёргался телефон. На экране высветилось «Папа».

— О, лёгок на помине, — Вера приняла вызов и тут же отодвинула трубку от уха: отец говорил так, будто связь у них была не сотовая, а через два жестяных ведра и верёвку.

— ВЕРУСЯ! Ну что?! Взяли?! — загремело на всю пиццерию так, что Артём за кассой поднял голову.

— Пап, тише. Взяли уже, считай. Заявление написала, никуда завтра не надо — осталось медкомиссию пройти, и двадцать шестого августа на работу.

— Заявление — это хорошо! Заявление — это документ! — Отец явно записал «заявление» себе в личные победы. — Так. Слушай сюда. Завтра пятница, я как раз на дачу собрался. Заскочу, подкину тебе кое-что по мебели. Не отказывайся, я уже почти погрузил.

— Пап, не надо, у меня...

— У тебя ШАРОМ ПОКАТИ, вот что у тебя! — Кира, услышав отца, энергично закивала: впервые за день они с ним были полностью заодно. — Стол привезу, кухонный, дачный — крепкий, ему сносу нет. И кастрюль дам, не одну: найдётся, чем тебя снарядить. Да банок с погреба прихвачу — огурцы, помидоры, чего сама-то не наготовишь.

Кира открыла было рот — про литые, с двойным дном, — но передумала и только хмыкнула в салфетку.

— Пап, мне и одной кастрюли хватает.

— ОДНОЙ! — отец задохнулся от такой нищеты духа. — Вера. Кастрюль много не бывает. Это тебе не мужики.

Вера прыснула. Кира уже откровенно тряслась от смеха.

А ей было смешно и тепло. Они ведь оба — и отец, и Кира — глядели на неё как на обездоленную: ушёл Женька, выгреб квартиру, осталась ни с чем, сирота казанская, ни кастрюли, ни дивана. И наперебой кинулись спасать. А спасать-то было не от чего. Голодом она не сидела: холодильник Кира набила под завязку — творожки, сыр, консервы, печенье, переложила всё своё чуть не силой, «это съешь, это в морозилку». И деньги у Веры водились — не богато, но свои, на жизнь хватало с лихвой. Просто вещи над ней отродясь власти не имели: ей не нужно было, чтоб дом ломился, чтоб всего вдоволь да побогаче, — ей нужно было, чтоб дышалось легко. Пустая квартира её не пугала; вот забитая под потолок — та, пожалуй, напугала бы. Просто Вера смотрела на мир чуть иначе — проще, налегке.

А ещё до дома у неё пока просто не доходили руки. После Женьки на то, чтоб обживаться, обрастать заново стульями да занавесками, сил в ней не было — всё ушло на то, чтоб самой удержаться. Да и какая разница, когда тебя так предали, где и на чём спать. Голые стены её не тяготили, даже наоборот: дышалось в пустой квартире свободнее. Обустроится потом, когда отпустит. Успеется.

— Так, погоди, доча... — отец вдруг отвлёкся, и голос у него сразу подобрался, посерьёзнел. — О, вызов на пульт. Принимаю... ага... да где ж это горит-то... — И снова в трубку, уже скороговоркой: — Всё, родная, работать, звонок пришёл. Опять где-то трава за мусоркой занялась, окурок кто бросил, бестолочи. Целую, доча!

И в трубке коротко запикало — отставной пожарный, который и на пенсии не усидел дома и пошёл в часть на телефон, уже принимал вызов.

Вера убрала телефон, всё ещё улыбаясь.

— Слышала? — сказала Кира. — Папа везёт тебе мебель. А я молчу. Сижу и любуюсь: мне ты «сама-сама», а отцу попробуй откажи.

— Молчи-молчи.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.

Глава 3. Воды! Часть 2.

Дома её встретил Лёва — кот, твёрдо убеждённый, что любое возвращение хозяйки есть прямое следствие его, Лёвиных, заслуг, а потому требующий немедленной оплаты: урчанием, тёрканьем о ноги и попыткой просочиться между щиколотками в самый неудобный момент. Вера насыпала ему корма, переоделась и легла с ноутбуком на спальник у окна — на животе, локти в пол, как когда-то в палатке с фонариком. Лёва тут же устроился у неё под боком и сделал вид, что помогает.

Сесть-то она села за дело — добить наконец фриланс. Хвосты эти тянулись за ней с весны: два-три заказа, недоделанные, с правками, которые она всё обещала закрыть «вот-вот» да «на днях». Сама же нынче в пиццерии сулила сестре: раздам долги — и в вольное плаванье. Вот, казалось бы, и вечер, и тишина, и ноутбук под локтем — садись да раздавай.

Открыла первое письмо. Перечитала. Поёрзала. Закрыла. Не шло. Голова была занята не правками — в ней весь день, не отпуская, плескалась вода. Та самая, что почудилась в духоте директорского кабинета и выплеснулась дурацким «Воды!». Палец сам, без спросу, потащил страницу вниз, мимо рабочей почты, — и Вера сдалась. Долги подождут до утра. В конце концов, утро вечера мудренее, а лето — оно вот, за окном, и без неё не покатается.

Она открыла поисковик.

«Работа на лето». «Подработка июнь июль». Полезли курьеры, операторы на телефон, «доход из дома, график свободный». Вера морщилась и листала дальше. Из дома она не хотела. Хотела — чтобы воздух, чтобы люди, чтобы вода…

Вода.

Она сама не заметила, как набрала: «пруд лето работа подработка». И почти сразу, третьей строчкой:

«Прокат SUP-бордов на городском пляже у пруда. Нужен инструктор-прокатчик на сезон. Опыт на воде и навыки первой помощи — приветствуются». И ниже — номер телефона.

Вера выпрямилась.

Опыт на воде у неё был — категорийные походы, сплавы, инструкторский значок, который пылился где-то в коробке с грамотами. Первая помощь — в институте это был обязательный курс, она его даже пересдавала, так что манекена с его «раз-два-три, дышим» помнила до сих пор. А специальность — учитель русского языка и литературы — на воде, может, и ни к чему, но объяснить человеку, куда грести и почему не надо вставать на доску всем весом разом, она как-нибудь сумеет.

А значок этот она получила в другой жизни — той, где была ещё просто Верка: обветренные губы, облупленный нос, кеды до дыр. Лет с семнадцати каждое лето уходила в горы — рюкзак с неё ростом, гитара у кого-нибудь за спиной. Сплавлялась по рекам с непроизносимыми названиями, где вода была цвета крепкого чая и такая, что зубы ломило; сушила носки над костром, ночевала под дождём, а однажды сутки лезла под перевал, кляня всё на свете, — чтоб наверху, на ветру, реветь оттого, как красиво. Тело всё помнило: как держать весло, как читать воду, как не паниковать, когда лодку разворачивает кормой вперёд. Голова за эти годы много чего забыла, а руки — нет.

Вера перечитала объявление ещё раз. И улыбнулась.

Лёва приоткрыл один глаз — проверить, не сошла ли хозяйка с ума, раз улыбается в экран на ночь глядя, — и, не обнаружив в этом ничего съедобного, снова уснул.

Звонить было поздно — десятый час, в такую пору неловко набирать незнакомого человека. Но Вера не дала себе остыть и позвонила прямо по номеру из объявления, пока не передумала.

Долго тянулись гудки. Она уже совсем собралась сбросить, когда в трубке щёлкнуло и хриплый, прокуренный голос буркнул:

— Алё. Чего хотели.

— Здравствуйте. Я по объявлению, про сапы. Инструктор ещё нужен?

Голос помолчал, будто прикидывал, стоит ли тратить на неё вечер.

— Нужен. На воде-то была?

— Была. Походы, сплавы, значок инструкторский. И первая помощь.

— Значок, — хмыкнул он без особого почтения. — Ну, гляди. Полторы за смену, наличкой, с десяти до восьми. Пойдёт сезон — может, процентик накину, в конце. Завтра подойти сможешь?

— Смогу.

— Тогда подходи к десяти. На городском пляже, у самой воды, белая будка проката — там спросишь Жору. Не проспи.

И дал отбой, не попрощавшись. Вера так и осталась сидеть с телефоном в руке, и не поймёшь — взяли её или просто позвали посмотреть. Но завтра в десять её ждали у воды. А это было уже не «никуда не надо» — это было куда-то.

А следом, как водится, подкрался и страх. Только теперь, когда отступать было поздно, кольнуло: вода-то водой, а на сапе она сроду не стояла. В походах — катамаран, байдарка, плот; вёслами махала, пороги проходила, ледяную воду хлебала — а чтоб стоймя, на узкой доске, посреди воды балансировать, это уж совсем другая песня. Жоре-то она бойко напела: «походы, сплавы, значок», — а у самой коленки похолодели.

Делать нечего — полезла в интернет смотреть, как на этой доске стоят. Ролики нашлись сразу, бодрые: загорелые инструкторы на какой-то бирюзовой воде, не нашему пруду чета, складно объясняли — ноги на ширине плеч, колени мягкие, взгляд вперёд, а не под ноги; гребок от плеча, корпусом, а не руками. Вера смотрела ролик за роликом, кивала, мысленно повторяла за ними: мягкие колени, взгляд вперёд. Вроде нехитро. Вроде всё понятно. На экране-то всегда всё понятно — это уж потом, на воде, выяснится, что доска ни одного ролика не смотрела.

Потом закрыла ноутбук, перевернулась на спину и долго смотрела, как по потолку проезжают фары редких машин. Лёва переполз ей под бок и заурчал на одной ноте — точь-в-точь как когда-то за стеной мурлыкала Кира.

Спать не хотелось. Вера снова потянулась к телефону — просто так, по привычке, как тянутся в темноте к выключателю, которого на этой стене отродясь не было. Открыла ВК, полистала ленту вполглаза. А палец сам, без спросу, свернул на знакомую дорожку — туда, куда не ходил уже два месяца. На Женькину страницу.

Она ведь нарочно туда не заглядывала с тех пор, как он ушёл. Ни разу. А тут открыла — будто кто под локоть толкнул.

Странная это привычка — ходить на страницу того, кто ушёл. Незачем вроде, а ходят. Посмотреть, как он там без тебя. Живой, целый, не накренился ли его мир, когда из него вынули тебя. И, чего уж там, тайком надеешься: пусть бы самую малость, да накренился. А смотришь — нет, стоит себе мир, как стоял. И тогда трогаешь в себе то место, где положено заболеть, — осторожно, как языком трогают расшатанный зуб: ну что, болит ещё или уже отпустило?

Аватарка у Женьки была новая. Стоит на каком-то берегу — не на их, на чужом, — щурится на солнце, загорелый, довольный жизнью. С краю подрезано чьё-то плечо. Вера не стала разглядывать чьё. Какая теперь разница. Под фото кто-то из общих знакомых написал «во даёт!» — буднично, весело, как пишут человеку живому и занятому, у которого всё хорошо.

Она пролистнула чуть ниже — сама не зная зачем. Старых их фотографий не было. Ни одной. Тех, где они вдвоём — на сплаве, у дымного костра, она в его растянутом свитере с чужого плеча, — будто и не висели тут никогда. Кто-то снял их со стены по одной, тихо, без злобы, как прибирают квартиру, из которой съехали: освободил место под новое.

Вот тут она и ждала, что наконец кольнёт по-настоящему — от этого пустого места, где они когда-то были вдвоём. Кольнуло. Да глухо, как ноет к дождю старый ушиб. Не рана уже, а рубец, да и тот затянулся. Вера закрыла страницу и подумала: вот ведь — целый день о нём ни разу. День вышел длинный и густой, словно целая неделя вместилась, — а Женьки в нём так и не было. И сейчас потянуло даже не к нему. Потянуло руку — свою же руку, что в темноте сама поползла проверить, на месте ли боль. А боли почти и нет. Так, поднывает понемногу — по старой памяти о том, что когда-то здесь сидела заноза.

А раз уж так — Вера ушла с его страницы к себе. На своей они всё ещё висели вдвоём: она и Женька, в обнимку, на вершине под облезлым флажком; он целует её в висок, а она хохочет в объектив. Раз он у себя прибрался — приберусь и я. И стала снимать их, фотографию за фотографией. Палец жал «удалить», «удалить» — и каждый раз тихонько ёкало, будто сдираешь присохший пластырь. Но сдирала. Надо.

И вот тут её и засосало. Сотрёшь одно — ВК услужливо подсунет следующее: «а помните?», «вам может понравиться», «ещё фото из этого дня». Одна мысль цепляла другую, та — третью, и все они, как песок в воронку, утекали вниз, в ленту. Вера листала и листала, уже не помня зачем; время растянулось и потекло куда-то мимо. Ещё немного — и от Веры, без пяти минут педагога, остался бы один длинный, безвольный ленточный червь, который только и умеет, что ползти по ленте да всасывать всё, что мимо проплывает.

Вера спохватилась, тряхнула головой и швырнула телефон в изножье, экраном вниз. Всё. А то и впрямь уползёшь по этой ленте — потом не докличешься.

— Ну и ладно, — сказала она коту. — Значит, заживает. Раз даже щемит уже как-то... понарошку.

Лёва не возразил. Лёва вообще был не из тех, кто спорит с очевидным.

И, засыпая, Вера подумала, что день, который начался со сползающего чулка, кончается совсем неплохо.

А в центре города, в темноте, лежал пруд. Чёрный, тёплый, недвижный, он держал в себе всё небо разом — стёртую луну, редкие звёзды, опрокинутые кроны по берегам, что росли в нём вершинами вниз, корнями в облака. Вода умеет то, чего не умеет человек: принимать всё, что в неё падает, и оставаться собой. Круги расходятся по ней — и снова смыкаются в гладь. Вода ничего не держит и ничего не теряет.

Пруд просто был — спокойный, ничей, сам по себе, как умеет быть только большая вода, которой некуда спешить. Завтра на его берег придут доски и вёсла, чьи-то осторожные первые шаги по зыбкой поверхности. Но это будет завтра. А пока он дышал — медленно и глубоко, — и было так тихо, будто весь мир ненадолго затаил дыхание.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.

Глава 4. Не море. Часть 1.

Мебель привёз отец в 7 утра, без звонка — просто стукнул в дверь носком ботинка: руки-то заняты кухонным столом.

Лёва в этот час сидел в туалете по важному делу — закапывал в лотке свои кошачьи дела: работал лапой старательно, взгляд сосредоточенный, будто клад хоронил. От стука так и подскочил, прыснул из лотка пулей — наполнитель веером во все стороны, сухие шарики раскатились по всему полу, под ванну, в коридор. Вылетел в комнату, сел, нервно облизнулся. Зевнул — широко, во всю розовую пасть, — и только теперь, похоже, удивился: это кто ж там ломится в такую рань, в самый ответственный для приличного кота момент? Безобразие, да и только.

Вера открыла дверь. Отец уже протискивал стол в прихожую, заваливая то одним углом, то другим: проёмы в хрущёвке узкие — со столом наперевес не развернёшься. Внизу во дворе урчала «газель» с откинутым бортом. — Чего застыла, доча, подсоби. Сосед дал «газель» на час.

Стол он держал легко, словно обычную табуретку. В свои пятьдесят семь отец был сухой, но жилистый, крепкий — пожарная закваска никуда не делась: тридцать лет таскал рукава да выносил людей из огня, и тело помнило. Двигался чётко, без лишнего, каждое движение знало своё место. Рядом с ним всегда делалось спокойно: такой не уронит, не подведёт, вынесет на себе, если надо. Подстрижен был аккуратно, не по-стариковски, а голова, борода да усы — совсем седые. Зато лицо ещё крепкое, дублёное — годами да огнём.

До кофе Вера была не резва, но за стол взялась. Старый, кухонный — голубая столешница, выцветшая до неба в полдень, вся в светлых разводах и мелких царапинах, а по передней кромке краска облезла, и из-под неё желтело голое дерево. Ножки белёные, книзу на конус, тоже кое-где облупились. Спереди — рассохшийся выдвижной ящик для столовых приборов, который Вера в детстве любила выдвигать.

— Куда его? — На кухню, куда. Будешь за своим компьютером сидеть, чай пить. — Отец знал лучше, как ей жить, но знал мягко, без нажима, и Вера давно не воевала. — Сейчас ещё диван занесём.

— Какой диван?

— Да с дачи который. Чего ему там пылиться. Пусть у тебя стоит. Раскладной, двухместный, шведский.

Диван внесли вдвоём — сложенный, так сподручнее, — отдуваясь и протискиваясь в дверях. Хорошо хоть первый этаж — не пришлось волочь через лестничные пролёты. Простой, на тонких металлических ножках, обивка тёмно-синяя, по верху спинки выгоревшая до сизого — за десять-то лет. Без излишеств: два плоских матраса да каркас. Встал у стены как влитой — будто тут всегда и был.

— Погоди, не всё ещё. — Отец сходил к «газели» и вернулся с тяжёлым ящиком, в котором глухо звякало стекло. Опустил у холодильника. Закрутки — прошлогодние, дачные: огурцы, помидоры с тугими боками, аджика, варенье в мутноватых банках. — Это с погреба тебе. Доедай прошлогоднее, не держи долго: скоро новый урожай пойдёт, погреб освобождать пора. Огурцы те самые, с хреном, ядрёные, — ты любишь. Откроешь — дачу вспомнишь. — Сверху он пристроил пучок зелени — укроп, перья лука, петрушка, ещё в утренней росе. — А это вот зелень. Сама разберёшься. — Он кивнул на дверь. — Кирусе тоже ящик собран, опосля завезу.

Вера заглянула в ящик. Банки стояли плечом к плечу, как солдатики, — отцовское прошлое лето, закатанное его руками под крышки. Целое лето на даче, переплавленное в стекло, чтоб дочкам было что есть. Так оно у отца и повелось из года в год.

— Да, вот ещё. — Отец в последний раз обернулся к машине и принёс коробку. Знал ведь — Женька, съезжая, и посуду всю выгреб подчистую, оставил дочке один походный котелок. Коробка была древняя, серого от старости картона; сбоку синел выцветший штамп — «Набор кастрюль эмалированных, 3 шт.», да цена: «Ц. 4 р. 50 к.» за весь набор — деньги, в которые теперь и не поверишь. Внутри, в пожелтевшей бумаге, стояли три кастрюли, одна в другой, новёхонькие, ни разу не варенные: белая эмаль, по боку синие васильки, каких теперь и не делают. — На антресолях лежали, — буркнул отец, отдирая бумагу. — Нам с матерью на свадьбу надарили. Куда столько молодым? Так и убрали наверх, до лучших времён. Вот и долежались, невскрытые. Чего добру пропадать.

Деньги в конверте тогда дарить не додумывались — да и лишних денег не водилось. Несли посуду — её-то в магазинах и можно было достать. Оттого и копилась она по антресолям, до тех самых лучших времён, которые так и не наступали.

— Своё есть надо, с земли, Веруся, — кивнул отец на ящик с банками. — А то знаю я тебя.

Вера давно приметила за отцом эту тягу — растить своё. Не от жадности и не от нужды даже: пенсия шла, дочки на ногах, никто с голоду не пухнул. А он всё одно гнул спину на шести сотках, копал, полол, таскал лейки, к августу заваливал погреб банками, будто впереди не зима, а осада. Земля держала его крепче любой привычки.

Вера отворила холодильник — а он уже плотно набит, сестра расстаралась. Присела к ящику, наклонилась за банками и стала втискивать их по одной в дальний угол, на нижнюю полку — больше некуда, погреба-то тут нет. Банки тюкались боками. На каждой крышке — отцовская рука, фломастером: год да что внутри. Буквы кривоватые, вдавленные — писал, видать, на колене, в дачных сумерках.

Веру это всегда чуть смешило и чуть щемило разом: кого ему, отставному пожарному, теперь спасать своими закрутками? Да только не в закрутках было дело. Так он любил — молча, банками, грядками, полным погребом. Иначе не умел.

Дачу Вера помнила смутно — бывала редко. Прошлое лето они с Женькой и носу на грядки не казали, всё мотались по походам. А она была молода и думала, что таких лет впереди — без счёта.

Отец отёр лоб, мельком глянул на Верину руку — на чёрное кольцо с искрой, на тот самый «уговор жить». Ничего не сказал. Только хмыкнул, вроде одобрительно: носит, и ладно.

Вера смотрела на него и думала: другой бы на его месте сломался. Мать схоронил минувшей осенью — а не запил, не закурил, не сел киснуть перед телевизором. Занял себя делом, как привык за жизнь в части: где беда — там работай руками. Тоску заглушал гармошкой. Выучился на ней ещё в армии — губной, маленькой, — и теперь, как накатит, доставал её под вечер: дома ли у себя, на дачном ли крыльце, когда совсем уж приживётся тишина. Заведёт что-нибудь протяжное, заунывное — значит, накатило на отца, вот и заигрывает. А на выходные уезжал на дачу — пёк пирожки с картошкой да капустой, сам, для себя и для дочек. Горе своё переплавлял в грядки и закрутки, в стук молотка, в эту хрипловатую гармошку. Не плакал. Делал.

Маме с ним повезло, подумала Вера. Они всю жизнь шли на одной волне: он хлопотал — она хлопотала рядом, и обоим было ладно, и тихо, и незачем было ничего объяснять. Вот бы и мне такого, мелькнуло. Да где их нынче берут, таких.

Скоро отец уехал на «газели» — на огород, грядки полоть, — и квартира, два месяца простоявшая голой, вдруг сделалась обжитой. На кухонный стол сел тонкий солнечный лучик — будто приветствовал нового жильца кухни. А из комнаты тянуло старым диваном.

Не успела Вера дойти до кухни, как в кармане затренькал телефон. Кира. Лёгкая на помине — будто за пять районов почуяла, что у младшей сестры завелась мебель.

— Ну что, прислал тебе папа свой музей? — Кира в трубке говорила так, словно стояла на том берегу пруда и перекрикивала ветер. — Я ж ему сто раз: не вози ты Вере этот хлам дачный, я ей нормальный диван присмотрела, угловой, со скидкой. Так нет. Потащил рухлядь.

— Мне эта рухлядь нравится, Кир. — «Нравится»! — фыркнула сестра, и Вера прямо увидела, как та закатывает глаза. — Тебе вечно нравится то, что поплоше да подешевле. Живёшь как в походе, ей-богу. Палатку в углу поставь — и готово.

Вера усмехнулась. Палатка в углу — а что, мысль.

Вера слушала и не спорила. Спорить с Кирой было всё равно что спорить с погодой.

— А Эрнест мой, знаешь, уже на море. — В голосе сестры зазвенело. — Купается вовсю и загорает там на Азовском. Звонит — голос счастливый-счастливый. Десять лет пацану, а смелее иного взрослого. Весь в меня.

Весь в тебя, подумала Вера. В кого же ещё.

— Кир, я это… опаздываю. На работу. — На какую ещё работу? — насторожилась Кира. — Вер, ты погоди… — Потом, всё потом. Целуй Эрнеста, как позвонит. Беги.

И нажала отбой, пока сестра не успела взяться за своё.

А времени до встречи было вагон — Жора ждал к десяти. Решила ещё с вечера: с утра, на свежую голову, добьёт наконец фриланс — хвосты, что тянулись за ней с самой весны. Два-три недоделанных заказа, правки, обещанные заказчикам «вот-вот». Сама же сестре на днях обещала: раздам долги — и в вольное плаванье. Вот и собралась взяться нарочно, а не на минутку — сесть и разом всё разгрести.

Первым делом поставила кофе — на своей старенькой кофеварке, той самой, что Женька увезти не польстился. Села к новому столу на свой единственный стул и открыла ноутбук. За окном рябина склонилась к самому подоконнику — за месяц ягоды налились, ветки отяжелели. А кофеварка фыркала и плевалась паром, ноутбук успел проснуться. Отхлебнула — горячий, крепкий. И наконец проснулась сама: с первым же глотком вернулось что-то давно забытое — азарт, кураж, будто внутри тихо завёлся моторчик. И втянулась: правка за правкой, письмо за письмом — отправить, согласовать, закрыть. За такой работой время идёт незаметно, петля за петлёй. Один хвост закрыла, другой, третий.

И тут её будто подбросило. Всё, не могу. Никакой стул её больше не удержал бы — будь он хоть трижды царский. За окном вовсю светило солнце, где-то ждал пруд, доска, вода, целый день под открытым небом. Захлопнула ноутбук, глянула на телефон. Без четверти десять. Опаздывает.

Собиралась на ходу, как всегда. Полотенце, бутылку воды из холодильника — что под руку попалось. Купальник отыскался не сразу: перерыла походный рюкзак — на самом дне и лежал. И пошла.