Аурелия. Дар чужой души

Когда солнце перевалило за полдень, двор наконец перестал греметь колесами, и всё основное веселье окончательно переместилось в душные залы дома.

Заняв стратегическую позицию у дальнего стола с подносом наперевес, я принялась с любопытством изучать местную знать. Уважение к аристократии улетучилось в первые же пять минут: элита общества разительно напоминала разряженных персонажей из детских сказок. Некоторые дамы почтенного возраста были накрашены настолько густо, словно спутали официальный приём с карнавалом. Но истинным шедевром визуального искусства оказалась мадам в пышном лиловом платье. Она умудрилась нанести белила на лицо строго до первого подбородка. То ли на второй штукатурки банально не хватило, то ли именно там, по её мнению, заканчивались зоны господской юрисдикции, не знаю. Но выглядел этот контраст настолько комично, что я едва удержала рвущийся наружу смешок.

Другая матрона звенела массивными украшениями при каждом шаге с такой мощью, что я сначала грешным делом решила, будто к дому подошла праздничная упряжка. Оказалось — браслеты. Штук по двенадцать на каждой руке, не меньше.

«Да её же в тёмном переулке за километр услышишь», — иронично хмыкнула я про себя.

Словом, гости передвигались с поистине царским достоинством, искренне полагая, что одним фактом своего присутствия оказывают хозяевам неоценимую услугу. А один пышный господин настолько щедро облился ядрёными духами, что у меня моментально зачесалось в носу. Я героически подавила чих — просто потому, что госпожа Бертта стояла прямо в поле моего зрения и смотрела на меня глазами человека, готового за малейшую провинность отправить на эшафот.

Продолжая лавировать между гостями, я случайно проплыла мимо стайки оживлённо шептавшихся матрон и поймала край разговора.

— Магистр Арден снова отказался жениться! — возмущённо вещала одна дама другой, словно этот мужественный поступок наносил ей личное оскорбление. Обе при этом с тоской бросили взгляд куда-то в сторону арочного окна.

«Умнейший мужчина», — мысленно поддержала я неизвестного магистра и прошествовала дальше.

Едва гости окончательно освоились и разобрали бокалы, в зале под переливчатый шелест шёлка появилась хозяйка дома.

Раньше мне не выпадало чести видеть её лично — за все мои хаотичные «высадки» в тело Аурелии как-то не довелось. Это была невысокая, сухощавая женщина в строгом тёмно-синем платье, с безукоризненно убранными волосами и выражением лица, которое невозможно было назвать ни приветливым, ни откровенно злым — скорее, предельно собранным. Она не произнесла ни единого слова и не сделала ни одного жеста. Просто переступила порог — и пространство вокруг неё мгновенно перестроилось. Экономка вытянулась в струнку, слуги моментально прикусили языки, а гости тут же расплылись в елейных улыбках.

Хозяйка дома явно владела редким искусством входить в помещение так, чтобы это помещение мгновенно сжималось от почтения. Полезное качество, ничего не скажешь! Я сделала себе мысленную пометку — попробовать освоить эту технику, когда вернусь. На родительских собраниях в саду такой навык точно лишним не будет.

Не заставила себя долго ждать и Виллина — виновница сегодняшнего торжества, из-за которой всё поместье с самого утра стояло на ушах.

Её я опознала без труда. И вовсе не благодаря наряду, хотя её платье выглядело действительно дорого и изысканно. Просто девушка шествовала с таким видом, будто вся эта усадьба, гости и само небо над головой являлись лишь скучной декорацией, выстроенной специально для неё.

Она остановилась у подноса с закусками, чуть повела носом и подозвала Милу лёгким движением руки — именно так, как подзывают не человека, а слугу, что в общем-то, по всей видимости, было для неё одно и то же.

— Замени, — процедила она, указав на блюдо с аппетитными пирожками. — Они уже остыли.

Мила покорно подхватила поднос и поспешила на кухню. Виллина проводила её равнодушным взглядом, автопилотом поправила складку на скатерти и поплыла дальше, обволакивая зал шлейфом собственного величия. Ни один мускул на её холёном личике даже не дрогнул.

«Замечательная школа, — оценила я ее выдержку. — Похоже, в этом семействе умению держать гордый фасон обучают гораздо раньше, чем самостоятельной ходьбе».

Следующий час пролетел в режиме, который я для себя охарактеризовала как «улыбаемся и пашем». Улыбаемся — раз. Держим равновесие с подносом — два. Молчим — три. Последний пункт давался с огромным трудом, но я упорно держала оборону, попутно наблюдая за публикой с въедливым интересом человека, привыкшего по долгу службы делать выводы из чужих странностей.

Раздутый от собственной важности господин с духами вещал так громко, будто пытался перекричать иерихонскую трубу. Дама в лиловом постоянно хохотала, изящно запрокидывая голову назад — видимо, наивно полагая, что сие демонстрирует аристократическую грацию. Лично мне в глаза бросался лишь её второй подбородок, так и оставшийся незаслуженно обделённым белилами. Несколько молодых дворян в углу о чём-то спорили с такими минами, будто на кону стояла судьба мира. Хотя, судя по отсутствию улыбок, обсуждали они либо налоги, либо магию. Впрочем, здесь это, наверное, одно и то же.

Проходя мимо огромного ростового зеркала в резной раме, я на секунду замерла. На меня из зазеркалья смотрела Аурелия — отглаженная форма, гладко зачёсанные волосы, поднос в тонких руках. А за её спиной в отражении кружились пёстрые гости в шёлке и драгоценностях — смеялись, звонко цокали хрусталем, напыщенно спорили о нюансах сапфировых гарнитуров и грядущих свадьбах.

«Сумбур какой-то, — подумалось мне. — Ещё буквально вчера я выбивала у заведующей скидку на пластилин для старшей группы и воевала с методисткой из-за плана занятий. А сегодня стою тут с подносом и с невозмутимым видом слушаю, какой оттенок сапфиров лучше подчеркнёт глупость их обладательницы. Синий, конечно. Синий тут беспроигрышен. Хотя моего мнения, понятное дело, никто не спрашивал».

Покачав головой, я отвернулась от зеркала и двинулась к выходу из зала.

Я как раз разворачивалась с опустевшим блюдом, когда чья-то бесцеремонная рука безапелляционно цапнула меня за запястье — без предупреждения, словно я была не человеком, а неодушевленным предметом. Я возмущенно обернулась.

Передо мной возвышался немолодой, весьма упитанный господин. Румяный, холёный, с тем особым выражением сытого хамства, которое у определенных индивидов начисто отпрочь отбивает понятие чужих границ. Не успела я и глазом моргнуть, как его широкая ладонь без зазрения совести перекочевала мне на талию — неторопливо, с хозяйской вальяжностью.

— А ты у нас весьма хорошенькая, — снисходительно сообщил он, точно делал небывалый подарок.

— Искренне благодарна, господин, — отчеканила я с ледяным спокойствием, хотя внутри всё закипело. — Но ваши руки, кажется, немного заблудились.

Про себя я, конечно, добавила парочку более ёмких определений, вроде «козлина старая», но вслух озвучивать не стала. Госпожа Бертта всё ещё патрулировала зал, и у меня не водилось ни малейшего желания проверять, чью сторону она примет при улаживании конфликта. Напыщенный господин искренне изумился и воззрился на меня так, будто дубовая табуретка неожиданно заговорила на древнегреческом. Однако руку отгреб — медленно, с вальяжной ленцой, делая вид, что это исключительно его личная инициатива. Изображать обиду он не стал и тут же переключился на соседа, моментально вычеркнув меня из реальности. Что ж, взаимно!

Я уже вознамерилась сделать шаг к выходу, как неожиданно спиной почувствовала чужой взгляд.

Это был не тот липкий, хозяйский прищур, которым наградил меня давешний любитель распускать руки. Этот взгляд обладал совершенно иной природой. Не жадный, не оценивающий, а скорее... пристальный и глубокий. Так смотрят на нечто неожиданно любопытное посреди невероятно скучного вечера. Терпеливый, внимательный взор человека, который никуда не торопится и заранее знает, что финал зрелища его не разочарует.

Я не удержалась и подняла глаза — о чём тут же пожалела, потому что натолкнулась на серо-стальные, пронизывающие очи, от которых физически трудно было отвести взгляд.

У высокого арочного окна, небрежно прислонившись к косяку, стоял мужчина с бокалом в руке. Лет двадцати восьми, не больше. Он разглядывал меня без тени улыбки или панибратства.

Заметив, что я перехватила его взгляд, он едва заметно приподнял бокал.

Это не был тост. Просто сдержанный, почти незаметный знак. Словно он без слов произнёс: «Заметил. Оценил. Продолжай в том же духе».

Я отвернулась первой. Крепче сжала поднос и быстрым шагом направилась к кухне, уставившись прямо перед собой и изо всех сил делая вид, будто я — эталон профессионализма, а взгляды незнакомых аристократов меня ничуть не волнуют.

И всё же избавиться от липкого чувства, что эти стальные глаза продолжают смотреть мне в спину, никак не удавалось. И тут в памяти неожиданно всплыла фраза, обронённая сплетницами у стола.

«Магистр Арден снова отказался жениться...»

Я невольно хмыкнула себе под нос. Кажется, я начинаю догадываться, почему этот мужчина так не спешит под венец.

Зачем связывать себя узами брака, если окружающий мир и без того ежедневно поставляет отличные бесплатные развлечения?

Глава 4

— Нет. Этого просто не может быть.

Это фантомные запахи, не иначе. Мозг любит играть в такие злые шутки с непривычки, особенно по утрам, когда душа изо всех сил цепляется за надежду, что всё пережитое — лишь затяжной кошмар. Сейчас я открою глаза, увижу привычный белый потолок без единой трещинки, услышу, как за тонкой стеной у соседей на полную орут новости, и с облегчением пойму: убогая каморка, вчерашний приём и тот чешуйчатый красавец мне просто приснились.

Я решительно зажмурилась, сосчитала до трёх и распахнула веки.

— М-да, чуда не случилось.

Потолок упрямо оставался низким, серым и растресканным. Причём та самая глубокая трещина над головой с каждым моим визитом становилась словно капельку длиннее — будто старый дом вёл собственный, никому не ведомый отсчёт.

Я ещё долго гипнотизировала её взглядом, надеясь, что она объяснит мне, где именно дала сбой моя матрица. Потом тяжело выдохнула, откинула колючее одеяло и села.

Мила сладко спала на соседнем топчане, свернувшись уютным калачиком. Толстая коса съехала на плечо, а лицо дышало такой безмятежностью, какая бывает только у людей, не задающихся по утрам экзистенциальным вопросом «а вдруг я застряла в чужом мире навсегда?». Если честно, в эту минуту я ей искренне завидовала.

Чтобы не скатиться в банальную панику — а соблазн, признаться, был колоссальный, — я привычно включила внутренний счётчик. Это мой личный проверенный способ, когда мир уходит из-под ног, считай, это создаёт хоть какую-то иллюзию контроля. Итак. Первый раз попала сюда — очнулась дома. Второй — снова успешно вернулась. Затем ещё и ещё... Система всегда работала со снайперской точностью, как надежный будильник: заснула здесь — проснулась в своей кровати. Всегда. Без сбоев!

Так почему же сегодня отработанный механизм дал осечку? Неужели дело в той самой магии, о которой твердил дракон? Но у кого именно она проснулась? У меня? Или всё-таки у настоящей Аурелии?

Самым паршивым было даже не само незапланированное застревание, а полное неведение. На сколько я тут? На день? На месяц? Насовсем?! А мой телефон прямо сейчас, небось, заливается на тумбочке, и заведующая Валентина Сергеевна в десятый раз набирает номер, пока старшая группа разносит детский сад. Артём наверняка с самого утра устроил побоище манной кашей, Соня опять рисует фломастерами на ладошках, а Димка...

Стоп.

Я зажмурилась и энергично мотнула головой. Если я сейчас продолжу крутить в голове мысли о своих малышах, меня просто размажет. Потосковать о детях я ещё успею, а сейчас это абсолютно бесполезно.

Вместо этого я придирчиво оглядела свои пенаты.

Каморка встречала меня с немым укором. Пыль на подоконнике лежала столь толстым слоем, что явно считала себя полноценным собственником этой недвижимости. Единственный сундук в углу источал густой, въедливый аромат, сочетавший в себе нотки старого дерева, позапрошлого века и чьей-то давно забытой жизни. Сваленный у стены ком тряпья при ближайшем рассмотрении оказался бывалой рубахой — по крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Потому что если там уже кто-то жил, знакомиться с соседями с самого утра я была морально не готова.

— Так, ладно, — произнесла я вслух. — Раз уж я задержалась в этом измерении — будем обустраивать быт по-человечески. Всё равно руками работать полезнее, чем гонять в голове дурные мысли.

Мила вздрогнула от моего голоса, приоткрыла один глаз и уставилась на меня с тихим ужасом.

— Что?..

— Уборку устраиваем, — отрезала я, уже стаскивая с топчана многострадальное одеяло. — Отмываем, чистим, выносим хлам. Словом, приводим этот склеп в жилое состояние.

— Так работа же! — простонала девчонка, со скрипом принимая сидячее положение. — Госпожа Бертта нас живьём проглотит! Нельзя просто так взять и забить на обязанности среди бела дня...

— Тем более, — перебила я. — Если уж умирать, то хотя бы в чистоте.

Мила перевела озадаченный взгляд с меня на сундук, оценила масштабы вековой пыли и обречённо поднялась — с видом человека, смирившегося с неизбежностью эшафота.

— Если нас выгонят, я скажу, что это была твоя идея, — предупредила она.

— По рукам!

Мы взялись за дело всерьёз, без поблажек на крошечный размер помещения. Мила, стоит отдать ей должное, оказалась поразительно рабочей девчонкой. Она быстро перестала бубнить и включилась в процесс. Резво двигала сундук, натирала подоконник и выбивала ветошь во дворе с такой яростью, будто мстила ей за все обиды. Пыль стояла коромыслом, а вместе с ней в воздух взлетали незнакомые мне крепкие словечки, по интонации явно далекие от литературной нормы.

В недрах сундука обнаружился любопытный «клад»: полинявшее платье неопределённого цвета, моток пеньковой верёвки, глиняная фигурка зверя с отбитым ухом (нечто среднее между кошкой и мифической кракозяброй) и пучок сухих трав, перевязанный полинявшей лентой. От последнего приятно пахло смолой и тёплым летом.

— Это ещё что за гербарий? — поинтересовалась я.

— Трава от дурных снов, — мельком глянула Мила. — Бабушка всегда такую под подушку прятала.

— И как, помогало?

— Кто её знает, — она пожала плечами. — Бабушка говорила, что да. Она вообще много чего сказывала...

Я бережно вернула пучок на место. Пусть лежит. Хорошие сны мне сейчас понадобятся как никогда — своих кошмаров наяву хватает.

А вот нести одеяло к озёрным чудовищам Мила отказалась наотрез. В итоге мы разделили труд — всё, что стиралось без риска для жизни, подруга потащила к дворовому колодцу, а монструозное одеяло я отнесла к озеру сама. Соседка смотрела мне вслед таким взглядом, будто провожала в последний путь.

— Там же чудища! — крикнула она мне у самых ворот.

— Я в курсе, — отозвалась я, не оборачиваясь.

Мила опешила и замолчала. Очевидно, инструкции на случай такого ответа у неё не водилось.

Озеро встретило меня настороженной, почти мистической тишиной. Ивы замерли, а тёмная гладь воды казалась отполированным стеклом — ни единой морщинки на поверхности.

Я сгрузила тяжёлую ткань на траву и присмотрелась. Никакого движения в глубине. Никаких чешуйчатых морд и янтарных глаз.

— Меня здесь нет, — неромко проинформировала я водоём. — Я просто стираю. Не обращай внимания, продолжай отдыхать.

Озеро отнеслось к заявлению с пониманием и промолчало.

Я зашла в воду по щиколотку и утопила одеяло. Оно моментально напиталось влагой, став тяжеленным и упрямым. Это меня только раззодорило. Я принялась тереть ткань с таким остервенением, будто пыталась отмыть не только её, но и всё, что успело накопиться внутри меня самой. Злость. Растерянность. Бессилие. Я злилась на дурную систему застревания, на неизвестность, а больше всего — на то, что вчера абсолютно спокойно просила у локального дракона мыло, будто делаю это каждое второе воскресенье месяца.

Вдруг на дальнем конце озера под водой плавно скользнула широкая тень.

Я мгновенно замерла. Спина струной вытянулась сама собой. Я въедливо вглядывалась в расходившиеся по воде круги, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел — и вовсе не только от страха, а скорее от какого-то нездорового азарта.

Рябь медленно угасла. И больше — ничего.

— Ладно, объявляю перерыв, — решила я, вытаскивая тяжеленный мокрый ком на берег. Хватит на сегодня водных приключений.

К колодцу я возвращалась быстрым, чеканным шагом. Увидев меня живой и относительно целой, Мила облегчённо перевела дух. Дальше мы стирали молча, под мерный плеск воды. Но долго выдерживать паузу я банально не умела.

— Слушай, — нарушила я тишину, — а в эту вашу Академию Магии только местную знать берут? Или деньгами тоже можно вопрос решить?

— Главное — дар, — ответила Мила, выжимая рубаху. — Без дара хоть золотыми горами засыпь — не возьмут. А с даром примут, даже если ты из нищих. Только у простых его отродясь не бывает.

— Вообще никогда?

Мила на секунду замялась.

— Говорят, случился грех пару раз. Тётка сказывала про одну бабу из деревни — простая была, как полено. И вдруг у неё этот дар как вспыхнет!

— И что с ней стало?

— Тётка на этом месте всегда рот затворяла, — тихо шепнула подруга. — Осеняла себя охранным знаком и разговор переводила. Я и не допытывалась.

Я мысленно поставила галочку. Картина вырисовывалась «обнадёживающая»: редкий случай, печальный финал, охранные знаки. Настраивает на позитив, ничего не скажешь!

— А драконов ты сама видела? — как бы между прочим спросила я.

Мила от неожиданности едва не уронила ведро.

— Кого?! Драконов?

— Ну да. Чешуйчатых таких.

— Да Светлая с тобой! Их и аристократы-то редко видят. Они далеко живут. В Академию разве что наезжают, да и то к людям не спускаются.

«Интересно, — иронично подумала я. — То есть у них там дефицит банных мыльных принадлежностей? Или конкретно этот дракон — эстет и предпочитает моцион исключительно в нашей глуши?»

В дом мы возвращались в уютном молчании. Каморка встретила нас непривычным уютом и свежестью. Мила догадалась уложить травы на подоконник, и теперь вместо вековой пыли здесь пахло сухим летом и смолой. За пару часов комната преобразилась до узнаваемости. Топчаны аккуратно застланы, сундук отмыт, а постиранное одеяло гордо сохло за окном.

— А ведь неплохо вышло, — с удивлением признала Мила.

— Ещё бы, — улыбнулась я. — Наш человек нигде не пропадёт.

И тут во дворе поднялся невообразимый гвалт. Возбуждённые крики, топот ног и громкое: «Глядите!» заставили нас одновременно прильнуть к окну.

У резных ворот поместья высился всадник. Молодой, с выправкой офицера, в дорогом камзоле. Вороной конь под ним гарцевал с таким видом, будто снизошёл до этой грязи исключительно из одолжения. Слуги мгновенно бросили работу и высыпали во двор, сгорая от любопытства.

Всадник неторопливо окинул челядь холодным взглядом и громко, так что услышал каждый уголок двора, спросил:

— Здесь служит девушка по имени Аурелия?

Двор мгновенно вымер. A в следующее мгновение десятки голов синхронно повернулись в мою сторону.

Всадник смотрел на меня. Я — на него.

«Ну вот, — иронично вздохнула я про себя. — Только-только хату отдраила. Похоже, спокойная жизнь опять решила помахать мне ручкой».

Глава 5

Двор замер. Наступила та особая, звенящая тишина, какая бывает исключительно перед ураганом — когда происходит нечто совершенно немыслимое, и все вокруг уже чувствуют: мир только что дал трещину, но пока никто не понял, насколько она глубокая.

За моей спиной тётушка Орса зашепталась с кухаркой — быстро, сочно, словно боялась спугнуть момент. Конюх до упора вытянул шею, рискуя вывихнуть позвонки. А мальчишки-помощники дядюшки Горма и вовсе застыли с разинутыми ртами, пожирая всадника тем самозабвенным детским восторгом, с каким смотрят на всё, что их напрямую не касается, но сулит колоссальное зрелище.

Я стояла в самом эпицентре этого всеобщего внимания и искренне надеялась, что курьер привёз не счёт за вчерашние разговоры с драконом. Потому что если за водный моцион с рептилиями здесь выписывают штрафы, то я лично кого-то утоплю в том озере.

Хозяйка дома появилась на крыльце раньше, чем успела рассеяться первая волна шока. Спокойная, собранная, в том же тёмно-синем платье, в котором вчера принимала гостей, она окинула челядь взглядом профессионального плантатора, точно знающего — всё, что происходит у него под носом, так или иначе залезет к нему в карман.

— По какому делу вам понадобилась моя служанка? — спросила она тоном, в котором отчётливо слышался металл.

Всадник даже ухом не повёл. Он вообще производил впечатление человека, которого не способно смутить даже падение метеорита. Он сидел в седле ровно, удерживая взволнованного коня одной рукой, и смотрел на госпожу Мерит с вежливым, но совершенно непроницаемым выражением лица.

— У меня письмо для Аурелии, — отозвался он лаконично.

За моей спиной тётушка Орса молитвенно охнула, выделив слово «письмо» такой интонацией, будто речь шла об экзорцизме.

— Передайте его мне, — властно повелела хозяйка, протягивая руку.

— Приказано вручить лично в руки адресату.

Наступила пауза. И тут же десятки глаз снова сфокусировались на мне — но уже с совершенно новым оттенком. Любопытство мгновенно густо замешалось на суеверном страхе, недоумении и том остром мещанском восторге, который всегда возникает у людей, когда они чуют запах чужого скандала.

Я сделала глубокий вдох и шагнула вперёд.

Боже, как бы мне сейчас пригодилось умение сквозь землю проваливаться! Желательно — с концами, прямо в свой мир, на родной потёртый диван. Но проклятая земля держала мёртвой хваткой и проваливать меня отказывалась.

Мила нагнала меня в два счёта и панически вцепилась в рукав.

— Аурелия... — прошептала она, и в этом шёпоте было столько отчаянной тревоги, что я невольно затормозила.

— Ты знаешь его?!

— Первый раз в жизни вижу, — честно призналась я и двинулась дальше.

На крыльце, привлечённая шумом, уже материализовалась молодая госпожа Виллина. Вцепившись в дверной косяк, она сверху вниз гипнотизировала двор с таким видом, будто увидела, как усадьбу штурмуют инопланетяне, и всё никак не могла решить — упасть ей в обморок или устроить порку челяди. Чуть в стороне застыла госпожа Бертта. Экономка молчала, но в её обычно бесстрастном взгляде проскользнуло нечто такое, от чего у меня вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок.

Всадник, не теряя времени на лишние реверансы, протянул мне плотную бумагу.

Конверт оказался неожиданно увесистым. Бумага, сложенная вчетверо, была скреплена тёмно-синей сургучной печатью с гербом. Оттиск выглядел настолько монументально, будто заранее знал, что принесёт мне кучу неприятностей, и испытывал от этого тихий восторг.

Сломав печать, я пробежала глазами короткие строчки, написанные каллиграфическим почерком человека, явно не привыкшего, чтобы его распоряжения кто-то оспаривал.

«Аурелия, служанка дома госпожи Мерит, обязана прибыть в Академию Магии в течение трёх дней для прохождения проверки дара».

Не «приглашается». Не «будьте любезны рассмотреть возможность». Обязана.

Я перечитала ещё раз. Потом — для верности — третий. Буквы словно насмехались надо мной.

— Это какая-то глупая ошибка!

Я вздрогнула так, что письмо едва не выскользнуло из пальцев. Госпожа Мерит оказалась за моей спиной абсолютно бесшумно. Она смотрела через моё плечо на текст с таким видом, будто уже вынесла приговор, а эта бумажка — лишь досадное недоразумение.

— Моя служанка не имеет магии, — чеканно вымолвила хозяйка, обращаясь не ко мне, а куда-то в пространство перед собой, словно зачитывала аксиому, не требующую доказательств.