Закрытая связь

Аудитория обалдела, и даже Федор Назарович на мгновенье потерял дар речи. Он перевидал немало наглецов, но все они меркли на фоне этого выскочки. «Надо распорядиться, чтобы гаденыша на выстрел к мэрии не подпускали», — думал Пужаев, краем уха слушая других дублеров. Но тут же сам себя остановил. Интуиция, которая его почти никогда не подводила, подала обратный сигнал: не вздумай, его надо нежно слить куда-нибудь подальше. Можно в область. От него же за версту воняет опасностью.

На следующий день мэр позвонил заместителю губернатора области, курировавшему молодежную политику, и сказал, что у него на примете есть замечательный молодой человек — умный, активный, готовый лидер. «Я бы взял его к себе, — добавил мэр, — но в нашем муторном хозяйстве он зачахнет. А у тебя, наоборот, расцветет. Бери, не пожалеешь, и помни мою доброту».

Через полгода мэр узнал, что парень стал руководителем молодежного движения, устраивает разные патриотические акции, выступает то на площадях, то по местному ТВ. Словом, растет как на дрожжах. Еще через год его забрали в саму Белокаменную, и Пужаев о нем благополучно забыл.

А спустя десять лет стало известно, что в Москве приняли добровольную отставку губернатора Полетаевской области. Возраст, здоровье, коррупция и все такое прочее. На смену ему едет молодой политик из президентского списка, уроженец здешних мест Гавриил Глебович Стременной. Тут Федора Назаровича будто током ударило: он вспомнил, что именно так звали наглеца-дублера.

Вскоре была назначена встреча Стременного с активом области. У парадного входа в здание областной администрации его ожидали чиновники высокого ранга, депутаты законодательного собрания и прочие уважаемые люди. Пужаев, разумеется, был среди них. К зданию подкатил лимузин, и мэр не сразу узнал вышедшую из него персону. Гавриил Глебович полысел, растолстел и поднабрался вальяжных манер, которые свидетельствовали о владении высоким искусством нести себя в массы.

После трехчасового совещания был фуршет, на котором мэр подошел поздравить Гавриила Глебовича. Тот приобнял Пужаева и сказал полушепотом: «Федор Назарович, а ведь это вам я обязан назначением. Вы же меня к себе не взяли. Технично сплавили». И градоначальник понял: мира не будет.

Так оно и вышло. Через полгода в области прошли выборы, Стременной победил с большим отрывом и начал выкручивать свою линию. Если прежний губернатор вполне довольствовался управлением областью и в городские дела не лез, то Гавриил Глебович сразу заявил, что сам по себе город Полетаев — это, конечно, важная, но все же только часть области, и, следовательно, находится в прямом подчинении областной администрации. Сигнал был яснее некуда.

Пужаев полетел в Москву, прошелся по старым связям, собрал сведения о Стременном. Ему, не сговариваясь, объяснили: чувачок скользкий, хитрый и совсем не дурак. Здесь он понравился, так что у вас, скорее всего, не засидится, поработает «на земле» и вернется в Белокаменную с большой перспективой. Но до того нагадить тебе может от души. Так что в клинч с ним лучше не входи, не ерепенься, он реально опасен, постарайся перетерпеть, авось образуется.

Мэр, скрепя сердце, внял совету. Он терпел, когда на совместном хозяйственном активе области и города Стременной вставлял шпильки руководству мэрии, когда вроде бы шутейно называл проект «Золотая ладья» потемкинской деревней, когда заводил баланду о том, что городу в ущерб области достается слишком жирный кусок бюджетного пирога и следует пересмотреть пропорцию. Пужаев сидел, надувшись, но спорить не лез, лишь повторял про себя: «Пыжься, малыш, посмотрим, кто кого пересидит».

И в разговоре с Юрием Кирилловичем он внезапно поймал мысль: а не губернатор ли затеял интригу с недострелом Крутикова? Дескать, в городе порядка нет, бандиты средь бела дня в руководителей шмаляют, куда смотрит мэр? С него, пожалуй, станется. И холод наполнил живот Федора Назаровича.

Приехав на работу, Крутиков почувствовал, что соскучился по своему кабинету. Это казенное помещение было отделано в позднесоветском стиле. Стены обшиты деревянными панелями, пол покрыт истертым дубовым паркетом, вдавленное сиденье массивного хозяйского стула демонстрировало знакомство с задницами предшественников. И все это Юрию Кирилловичу очень нравилось.

Его коллеги, становясь начальниками, первым делом меняли убранство своих кабинетов. Стиль хай-тек считался легкомысленным, ампир — слишком жеманным, постмодерн вообще не рассматривался. Руководители, желающие внушить уважение и трепет, предпочитали широкий письменный стол красного дерева, а также кресла и диван, обтянутые темно-зеленой кожей с золотыми заклепками. Некоторые устанавливали многоярусную библиотеку, где были выстроены переплеты Брокгауза-Ефрона и иных раритетов, в которых хозяин не догадался разрезать страницы.

По стенам принято было развешивать свои фотографии в обнимку с министрами, депутатами и церковными иерархами, дабы подчеркнуть масштаб связей хозяина. Их могли дополнить дипломы и благодарственные письма в рамочках, подписанные руководителями могучих ведомств.

Но у Юрия Кирилловича был свой взгляд на служебный дизайн. Кондовость обстановки казалась ему спартанской аскетичностью, присущей выдающимся историческим фигурам. Отсутствие настенной живописи, всяких шкафов и этажерок, где выставляют на обзор бестолковые подарки, а также вечнозеленых растений в горшках и кадушках выражало деловую целесообразность и сосредоточенность на главном направлении. А вот портреты федерального и регионального вождей над головой столоначальника подтверждали его государственные полномочия и намекали на причастность к высшему ордену. В красном углу можно было бы поставить государственный флаг, но Крутиков решил, что это уж слишком.

Кабинет почти физически внушал Юрию Кирилловичу ощущение власти, доставшейся от пращуров, однако в минуты бронзовения, посещающие любого руководителя, напоминал, что все начальники сменяемы, и зачастую вопреки собственной воле. Скольких шустрых ребят повидали эти стены, и где они теперь?

Не счесть случаев, когда кабинет становился бастионом, дающим отпор тем, кто явился требовать или качать права. А когда измотанный интригами противников хозяин приходил сюда зализывать раны, кабинет возвращал ему философское спокойствие: дескать, и это пройдет.

Крутиков сидел за столом, прислушиваясь, что скажет ему мудрейший Кабинет Кабинетыч. И тот шепнул скрипучим голосом: «Парень, судьба подарила тебе вторую жизнь. Постарайся ее не профукать».

5

В дверь осторожно заглянула секретарша.

— Юрий Кириллович, уже час в приемной Антон Васильевич сидит, очень просит принять.

Крутиков вернул себя на землю и кивнул. В кабинет впорхнул его заместитель Дубликатов.

— Шеф, ну наконец-то! Как ваше бесценное?

— Антон Васильевич, давай без этого. Здоровье в порядке, спасибо зарядке. Рассказывай, как дела. Что с «Ладьей»?

А он молодец, думал Крутиков, слушая доклад Дубликатова. Всех на уши поставил. Изучив папку Смышляевой, где все проколы департамента благоустройства были разложены по полочкам, Юрий Кириллович задавал своему заму конкретные вопросы: что с организацией парковок? Что с детскими площадками? Как дела с озеленением? Надежно ли укрепили причал? И на каждый вопрос получал точный ответ.

Дубликатов, напугав одних подрядчиков и посулив привилегии другим, устроил на благоустройстве «Золотой ладьи» форменный аврал. Особенно он нахваливал компанию «Квартал комфорта». Крутиков давно заметил, что его зам исправно лоббирует эту контору, при каждом удобном случае отмечая деловые качества ее генерального директора Пескоструева. Без труда угадывая суть их неформальных отношений, Юрий Кириллович то ли из вредности, то ли из духа противоречия отдавал первенство двум другим фирмам — «Территория развития» и «Городская среда».

Выслушав заместителя, Крутиков похвалил его и отправил к новым трудовым свершениям, пообещав приехать на объект и лично все провентилировать.

Оставшись один, он взглянул на приставной столик, где стояло четыре телефонных аппарата: для прямого контакта с мэром, для соединения с руководителями отраслевых структур, обычный городской и местная «вертушка» для так называемой закрытой связи. Звонок Ларисе Егоровне нужно было обставить как-то особенно, и Крутиков задумался.

* * *

Если бы телефонная трубка могла говорить, сколько бы она рассказала о тонкостях аппаратного общения! Как булыжник — оружие пролетариата, так телефон — оружие бюрократа. Умение правильно пользоваться средством связи входит в реестр важных профессиональных навыков управленца.

Вот вам простой пример. Допустим, с вами, руководителем некой структуры, хочет переговорить другой руководитель, назовем его Мистер Икс. Казалось бы, всех дел-то: один набирает номер, другой снимает трубку. Но между вами находятся два посредника в виде секретарш. И вот его секретарша, получив указание, соединяется с вашей приемной, и ваша секретарша сообщает вам, кто желает с вами пообщаться. Если Мистер Икс выше вас чином-званием, вы тут же поднимете трубку, и его секретарша произнесет магическое: «Соединяю». Если же он ниже, ваша умная секретарша скажет: «Соединяйте», и только после того, как услышит голос Мистера Икс, подключит вас.

В нашем случае действовал другой вариант: на служебной лестнице Смышляева стояла на одной ступени с Крутиковым. В таких случаях вступает в силу перетягивание каната, точнее — телефонного шнура. По идее, если Мистер Икс звонит вам, значит, вы ему нужнее, чем он вам, и поэтому он подождет, когда ваша секретарша соединит вас с ним. Но хитрец хочет дать вам почувствовать, что он поглавнее будет, и потому строго-настрого приказывает своей секретарше включить его, когда вы уже скажете: «Слушаю». Но вас не проведешь, вы отлично знаете эти аппаратные штучки и тоже дали инструкции своей секретарше.

И вот две обученные дамы начинают разыгрывать партию. Ваша секретарша, понимая, куда гнет ее противница, говорит, что вы в данный момент общаетесь по другому телефону, и обещает немедленно перезвонить, как только вы освободитесь. В ответ слышит, что Мистер Икс с минуты на минуту уедет, и коллега готова подождать на трубке.

Сам же Мистер Икс, нутром чувствуя, как развиваются события, начинает заводиться и обдумывать, чем он отплатит вам за эти финты. А вы уже в курсе, кто хочет с вами поговорить, потому что секретарша заглянула в дверь и шепнула, и вы подаете ей знак (мол, ты все понимаешь, действуй по схеме), но при этом тоже начинаете нервничать, поскольку Мистер Икс, как известно, мужик обидчивый и мстительный.

Но вечно так продолжаться не может, и не исключено, что Мистер Икс не выдержит, возьмет трубку и скажет вашей секретарше: «Милочка, попросите вашего шефа, очень важный разговор», и она с восторгом соединит вас, и вы запоете: «Дорогой друг, тысячу извинений, шеф меня по “вертушке” прессовал, теперь я целиком к вашим услугам». Поздравляю, ваша позиция имеет преимущество.

Однако не менее вероятно иное: быстро перебрав в уме проблемы, которые может устроить вам осерчавший коллега, вы смирите гордыню и, чертыхнувшись, поднимете трубку, а там скажут: «Соединяю», потом в телефоне зазвучит музыка, и пока она будет играть (а это зависит от того, сколь глубоко намерен опустить вас Мистер Икс), вы сто раз проклянете себя за малодушие (но повесить трубку уже нельзя, это будет вызовом, почти хамством), пока, наконец, не услышите: «Дорогой друг, простите ради бога, понимаю вашу нечеловеческую занятость…» Увы, эта партия не за вами.

Прокрутив в голове все эти алгоритмы, Крутиков избрал самый простой и остроумный прием. Он набрал по обычному городскому телефону приемную департамента жилья. На том конце сухим тоном отозвалась секретарша.

— Доброе утро, — разминая бархатистые мужские ноты, молвил Юрий Кириллович. — Это Крутиков беспокоит. Нельзя ли переговорить с Ларисой Егоровной? Если она не занята, конечно.

Прекрасно знавшая этикет секретарша обомлела. Крутиков тоже молчал, довольный своей выдумкой. Наконец трубка заверещала: «Да-да, конечно, извините, сейчас соединю!» И почти сразу послышалось знакомое низкое сопрано: «Юрий Кириллович, вы ли это? Что случилось, вас понизили? Отобрали секретаря? Опечатали приемную? Звоните из телефона-автомата?» И обе трубки захохотали.

* * *

Попросив его принять и получив согласие, Крутиков отправился к Смышляевой. Хозяйка вышла в приемную встретить гостя и велела секретарше ни с кем ее не соединять, что было проявлением высшей любезности. Потягивая кофе, они принялись болтать о всякой всячине. О самочувствии Юрия Кирилловича, об осточертевшей «Золотой ладье», о настроении Пужаева, о тех, кто у него в фаворе, и о тех, кто впал в немилость, о нарастающих терках мэра с губернатором…

Потом перешли на свежие киносериалы, на новость о том, что модный московский режиссер Кристиан Молибогов приглашен поставить в полетаевском драматическом театре аж самого «Гамлета», о наконец-то прекратившихся дождях и пришедшем тепле… Они чувствовали себя неожиданно легко, оба выключили мобильные телефоны. Но о чем бы ни заходила речь, каждый ловил себя на отвлеченных мыслях.

«Куда подевалась лицемерная аппаратчица?» — удивленно думал Крутиков. Где эта хитрая, расчетливая притвора, которая способна в мгновение ока обратиться в змею, прыжка которой не может поймать даже объектив фотоаппарата? Перед ним сидела обаятельная женщина, в которой он не обнаруживал ни тройного, ни даже двойного дна. Она весело поддерживала беседу и явно получала удовольствие, остроумно сплетничая о коллегах и самом градоначальнике. Своей откровенностью Лариса Егоровна как бы намекала, что она не опасается гостя, поскольку считает его приличным человеком.

Что касается Смышляевой, то она тоже с трудом скрывала удивление. В ее прежнем понимании Крутиков был заурядным служакой, косящим под простачка. Всем своим видом он посылал сигнал: я черная кость, пахарь, денно и нощно вкалываю в поле. Как ни взгляни, безликий, серый дядька.

Он, кстати, и рядился во все серое. Зимой — темно-серый, летом — светло-серый, но в любое время года скверно поглаженный костюм. Слишком короткие рукава пиджака, слишком длинные брюки, гармошкой сползающие на черные ботинки с давно устаревшими квадратными носами. Рубашка не меняется в течение двух-трех дней. Три галстука на все случаи жизни, с узлом, завязанным раз и навсегда. Тот еще франт.

Однако на сей раз острый глаз Ларисы Егоровны обнаружил несоответствие привычному образу. Костюм был серый, но из дорогой ткани и отлично сидел. Из рукавов на полтора сантиметра выступали белоснежные манжеты с неброскими, но явно дорогими запонками. Бордовые носки перекликались с бордовым галстуком, повязанным виндзорским узлом и спускающимся точно до пряжки черного поясного ремня. Который, в свой черед, передавал привет черному кожаному ремешку часов и черным же элегантно закругленным и начищенным до блеска (или просто надетым впервые) туфлям. В придачу от Крутикова исходило амбре с нотками мускатного ореха и пачулей. «Он что, решил меня закадрить?» — подумала Смышляева и спросила:

— Юрий Кириллович, можно интимный вопрос? Почему вы одеваетесь в серые цвета?

— Все по классике, Лариса Егоровна. Знаете правило Талейрана? Чтобы преуспеть, чиновник должен держаться в тени, не проявлять инициативы и одеваться во все серое. Так что стремлюсь к идеалу.

Они посмеялись и продолжили беседу. Смышляева с интересом разглядывала мужчину, не лишенного чуть грубоватого шарма, но с хорошими манерами и отчетливой самоиронией, знающего себе цену, но не выставляющего ее на прилавок. Создавалось ощущение, что человек обладает запасом достойных качеств, которые еще не пришло время извлечь на свет. Это интриговало.

На мгновенье в оживленном разговоре возникла пауза, и оба поняли, что для первого раза хватит. Гость откланялся, но в дверях спросил:

— Лариса Егоровна, вы любите играть? Нет, не в карты. Слышали про игру под названием «Одну минуточку!»? Тогда освободите, пожалуйста, завтрашний вечер. Вам точно понравится.

На том и разошлись.

6

Предложенная Крутиковым игра была, собственно, не чем иным, как репликой телешоу «Что, где, когда». Интеллектуальная забава уже давно разошлась по градам и весям; обычно она именовалась «Шестьдесят секунд», но тот, кто взрастил игру на полетаевской почве, придумал название получше: «Одну минуточку!».

Этим человеком был ведущий местной радиостанции Модест Барабанщиков. Сначала он зазывал любителей головоломок в недорогой бар, разбивал их на три-четыре команды, задавал вопросы, отобранные из кладовой интернета, и премировал победителей пивом со шпикачками. Первое время мероприятие было скромным, камерным, но сарафанное радио сделало свое дело, и народ пошел.

Спустя всего год «Одну минуточку!» превратилось в светскую тусовку. Барабанщиков зарегистрировал товарный знак, открыл ИП и придал делу общегородской размах. Шоу переместилось в модный дорогой ресторан, где гостей обносили достойными напитками и изысканными закусками. За пятнадцатью большими круглыми столами сидели команды по десять человек, так что участников, нетрудно сосчитать, было полторы сотни. Публика приходила разномастная, хотя высокая стоимость билетов отсекала малоимущих.

Креативный талант Модеста слегка видоизменил опознавательные фишки культовой телеигры. Вместо закадрового ведущего на авансцене блистал сам Барабанщиков в расшитом серебром смокинге. Роль совы перешла к его любимцу — дымчатому коту-британцу, который сидел тут же с короной на голове. Позывным остался фрагмент арии Германа из «Пиковой дамы» с единственным измененным словом: «Что наша жизнь? Фигня!»

Когда Смышляева поинтересовалась дресс-кодом, Крутиков пояснил, что тяжелый люкс не обязателен, но элегантность приветствуется. Лариса Егоровна вышла из служебного автомобиля в бирюзовом брючном наряде, отлично сочетающемся как с распущенными рыжими волосами, так и с костюмом цвета слоновой кости, в который облачился встретивший ее Юрий Кириллович. Они щелкнули друг по другу взглядом и, вполне довольные, проследовали в зал.

Общество оказалось приятным, в него вписывались и стар, и мал. Крутиков был тут своим человеком, с ним уважительно здоровались, перешучивались, не забывая отпускать комплименты его спутнице. Подошел Модест, приобнял Юрия Кирилловича, церемонно поцеловал руку Ларисе Егоровне и проводил гостей за стол, где уже сидели другие игроки. Состав команд почти не менялся, и у каждой было свое название. Банда Крутикова называлась «Человечки дождя».

Для каждой игры Барабанщиков назначал тему и подбирал соответствующие вопросы. На этот раз выведенный на экран кот промурлыкал голосом Матроскина: «Эх, хорошо в стране советской жить!» Прозвучал гонг, и последовал первый вопрос.

— Американский прозаик Джон Рид написал хвалебную книгу о революционной России. В благодарность Ленин предоставил ему право регистрировать браки. Писатель ответил фразой из четырех слов. Каких именно?

— «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — шепнул Крутиков, чтобы не слышали соседние столы. Бумажку с таким ответом передали ассистенту ведущего — и попали в точку. Лариса Егоровна стрельнула в Юрия Кирилловича масляным взглядом.

Далее пошли вопросы о членах Политбюро ЦК КПСС, об Олимпиаде–80, о Любимове и его Таганке, о Кубинском кризисе, об автомобиле «Москвич», о модном доме Зайцева… Тема игры отсылала ко временам, которые чуть ли не половина игроков застала в детском возрасте. Тем не менее и молодежные столы часто давали верные ответы, чему громогласно радовались.

— Откуда они это знают? В айфоны, что ли, подглядывают? — спросила Смышляева в перерыве. Они с Крутиковым заказали по коктейлю и вполуха слушали, как спонсоры игры расхваливают свои товары и услуги. — Или этот Барабанщиков им подыгрывает?

— Исключено, — замотал головой Юрий Кириллович. — За айфоны Модест выгоняет с волчьим билетом. А подсказывать стремно, его другие команды сожрут, если узнают. Просто молодежь постоянно тренируется, штудирует Сеть. Это мы только на свою память надеемся и на IQ.

Игра шла к концу. Модест огласил последний вопрос:

— Хосе Рауля Капабланку спросили, мог бы Ленин стать чемпионом мира по шахматам. «Да, — ответил знаменитый гроссмейстер, — но только если внести в правила одно изменение». Назовите, какое.

— Черные фигуры сделать красными! — вскочив с места, выкрикнула Смышляева. Крутиков разинул рот. Зал ахнул и взорвался овацией.

Они попрощались и разъехались по домам. Настроение у обоих было прекрасное. Крутиков сидел на лавочке во дворе и смаковал известную мудрость о том, что предвкушение слаще обладания. Возможно, чтобы вновь ощутить томленье сердца, стоило оказаться между жизнью и смертью. Освобождая человека от страха близкой кончины, судьба награждает его пьянящим ожиданием нового. Скорее всего, оно не будет долгим, все снова войдет в привычку, но тем более надо улавливать, ценить и, сколько сможешь, не отпускать настрой, при котором воспринимаешь самого себя как источник собственного вдохновения. Именно это переживал сейчас Юрий Кириллович, витая в романтических высях.

В этом месте, предваряя дальнейший ход событий, автор просит минутку на короткое отступление. Легко описать чьи-то действия, труднее описать мысли, а вот описать чувства так, чтобы захватило читателя, — задача чрезвычайной сложности. Иной раз хочется ново, свежо, необычно поведать, к примеру, о том, как возникает любовь, но стоит представить, сколько сочинителей, которые не тебе чета, уже сделали это, — перо выпадает из рук, у клавиатуры заедают клавиши.

В поисках совета я обратился к искусственному интеллекту. Послал ему запрос про чувственную прозу. Он посоветовал побольше внимания уделить описанию звуков, запахов, вкусов, цветов. Нужно на максимум включить фантазию, чтобы читатель «почувствовал кожей» — именно так выразился ИИ. Еще он рекомендовал «растягивать время», уделяя внимание деталям: взглядам, прикосновениям, паузам; это усилит чувственное восприятие. Важно также помнить о музыкальности языка — звучании фраз, ритме и плавности речи; текст «должен петь». Ну и, само собой, необходимо присутствие эротических или интимных сцен, «но написанных с эстетическим вкусом, а не с целью шокировать». Далее перечислялись образцы чувственной прозы, и первой в списке была «Лолита».

Ощутив мое разочарование, искусственный интеллект начал вбрасывать афоризмы. Один из них, приписанный Жан-Полю Сартру, зацепил: «Любовь начинается с удивления». И сразу стало ясно, что должно стать толчком для развития сюжета. Конечно же, удивление! Как я сам не догадался…

* * *

Однако вернемся к действию. Пока Крутиков философствовал под звездами, Лариса Егоровна, согласно гламурному обряду, улеглась в ванну с обильной пеной, поставила рядом бутылку розового шампанского, зажгла ароматическую свечу и разомлела. «Замутить с ним, что ли?» — задала она себе вопрос, хотя уже знала ответ, и он был утвердительным. Единственное, что ее смущало, это общее место работы. Служебных романов Смышляева избегала, они таили в себе как предсказуемые, так и неожиданные риски. Недавно она испытала сильное головокружение и чуть было не слетела с катушек. Спасибо милостивой судьбе, которая разрулила коллизию и помогла сохранить равновесие.

Дело было так. На нарастающую критику от губернатора Стременного мэр Пужаев решил ответить мощным залпом пиара. Пресс-секретарь по фамилии Публицистов предложил запустить на местном телеканале еженедельную программу: жители в прямом эфире задают градоначальнику наболевшие вопросы (естественно, подготовленные), тот либо отвечает сам, демонстрируя исчерпывающую компетентность, либо требует к ответу ответственного руководителя и в режиме онлайн устраивает ему разнос. Идея была одобрена, но для ее успешного воплощения требовался сильный ведущий. Публицистов пообещал найти такового в Москве: в конце концов, не все там звезды прайм-тайма, кто-то и без дела томится.

Без дела томился Кавалеров. Некогда он работал комментатором на центральном канале, но внезапно исчез с экрана. По слухам, явился на прямой эфир в сильном подпитии и угробил программу с вице-спикером Госдумы, за что был изгнан вон и с тех пор пребывал в качестве джентльмена в поисках десятки, как выражался Остап Бендер. Однако физиономия его, которую некогда знала вся страна, сильно измениться не успела и могла придать полетаевскому ТВ более респектабельный статус.

Кавалерова привезли к Пужаеву, который с ходу пообещал хорошие деньги, стометровую квартиру и полный набор социальных благ. Столичный гость для вида поломался, но, получив дополнительный бонус в виде земельного надела у реки, дал согласие.