Лекарка родовых клятв. Волчий король, ваша стая отравлена

— А если я не соглашусь?

— Я оформлю направление в Палату лечения и останусь в Камене.

— Орен останется без лекаря клятв.

— В Линне есть Ида Ренн и еще трое с полной лицензией.

— Двое уже дали заключение. Ида отказалась работать с государственными узлами после дела вашего отца.

Слова были произнесены спокойно, однако моя рука сама легла на крышку чернильницы. Я убрала ее, чтобы не опрокинуть стекло.

— Вы хорошо осведомлены.

— Илар Таль погиб в заключении по делу, связанному с общей клятвой. Его дочь получила ограниченную лицензию. Вы действительно полагали, что я не проверю это до приезда?

— Я полагала, что вы знаете больше. Например, кто дал показания против него.

— Я.

Ответ прозвучал без паузы.

Я помнила имя свидетеля по протоколу. Дарену тогда был двадцать один год, он служил в дворцовой страже и находился у полевого узла после аварии. Четыре человека погибли. Отец утверждал, что предупреждал Хранителя клятвы о перетоке. Следствие решило, что он разомкнул исправный узел, пытаясь доказать несуществующую угрозу.

— Вы видели, как он снял зажим? — спросила я.

— Видел последствия и его руки на внешней пластине. Показал ровно то, что видел.

— А предупреждения?

— Их мне не передавали.

— Вы не спросили.

— Мне был двадцать один год. Я охранял место аварии, а не вел расследование.

— Удобное разделение обязанностей.

Дарен не повысил голос.

— Да. Особенно удобным оно кажется спустя восемнадцать лет. Сейчас болен мой племянник, а вы располагаете наблюдением, которого нет у придворных врачей. Я не прошу вас забыть фамилию свидетеля. Я спрашиваю, возьметесь ли вы за пациента при условиях, которые мы оба сможем выполнить.

Мне хотелось продолжить разговор об отце. Хотелось спросить, помнил ли Дарен его лицо, видел ли кровь на камнях, читал ли тетрадь, которую я сама передала следователю. Ни один ответ не помогал Орену дышать ровнее.

Я достала чистый лист.

— Записывайте.

— Я умею слушать.

— Мне нужен письменный договор. Памяти короля недостаточно.

Он снял с пояса дорожную сумку и вынул бумагу с королевским водяным знаком.

— Подойдет?

— Если на ней можно написать обычные условия без магической формулы.

— Можно.

Я перечисляла пункты, Дарен записывал. Почерк у него был прямой, мелкий, без украшений. Право обследовать Орена и сравнивать его данные с обезличенными историями. Доступ к счетным рамам и журналу замены пластин. Мои оригиналы остаются у меня, копии передаются лечебнице и Нелле. Решение о лечении принимает мать. Король не вмешивается в заключение и не требует назвать причину до подтверждения. Если выявлена угроза другим людям, я вправе обратиться в Палату и Совет.

— Публичное сообщение до подтверждения способно вызвать панику, — сказал Дарен.

— Напишите: медицинское извещение в установленном порядке. Я не собираюсь кричать на площади.

— А после подтверждения?

— После подтверждения люди имеют право знать, что им вредит.

— Если общий контур связан с болезнью, само сообщение может заставить участников приостановить вклад. Восточный заслон ослабнет.

— Значит, объясните им риск и дайте решить.

— Вы предлагаете принимать оборонное решение каждому человеку отдельно.

— Я предлагаю не использовать его тело без ведома.

Дарен положил перо.

— Вы уже уверены, что это происходит?

Вместо ответа я открыла нижний ящик. Там хранились копии старых лент. Я нашла две: мальчика из семьи каменщиков и женщину, которая после второго превращения за сутки не могла удержать человеческую форму. Оба пришли в прошлом месяце. Их случаи не совпадали по возрасту, родству и тяжести, но на шестой линии оставалась знакомая задержка.

— Тогда я решила, что старая рама дает погрешность, — сказала я. — У мальчика второй отклик исчез после трех дней покоя. Женщина уехала к семейному врачу. Сегодня я увидела тот же рисунок у Орена и проверила пластину. Если я промолчу, следующий пациент может прийти после третьего оборота или не прийти вовсе.

Дарен взял копии только после моего кивка.

— Вы сообщали об этих случаях?

— По отдельности они не требовали извещения. Теперь требуют сравнения.

— Фамилии?

— Вы получите обезличенные данные. За именами обратится Палата, если будет основание.

Он вернул ленты.

— Добавьте это к договору.

Я записала право сохранять тайну местных пациентов. Дарен дописал запрет изымать материалы без решения Палаты. Подписал полным именем и поставил обычную чернильную печать. Ни кварца, ни формулы, ни капли крови.

Нелла прочитала договор у постели Орена.

— Я остаюсь его представителем?

— Да. Пока он несовершеннолетний, решения формально принимаете вы. Но если он способен отвечать и откажется от процедуры, ваше согласие не заменит его волю. Исключение — прямая угроза жизни.

Орен поднял голову с подушки.

— Я согласен ехать. И не согласен, чтобы Севрен давал мне кору. От нее тошнит.

— Записано, — сказала я.

Севрен возразил, что вкус лекарства не является медицинским основанием. Я предложила ему дать настой после еды и остаться рядом с тазом. Он нашел другой препарат.

К полудню Орен смог самостоятельно дойти до кареты. Внутри установили узкую лежанку и ящик с водой. Нелла села рядом с сыном. Я заняла противоположное место, положив дорожную раму на колени. Дарен поехал верхом, хотя для него оставили место.

На первой остановке он проверил охрану и спросил у меня о пульсе Орена. На второй принес горячий бульон из почтовой кухни. Он не пытался отдать чашку племяннику сам, а поставил на столик и дождался, пока я проверю температуру.

— Вы всегда спрашиваете разрешение у лекаря? — спросила Нелла.

— С сегодняшнего утра, — ответил он.

Орен усмехнулся. Я разрешила ему выпить половину кружки.

Дорога размокла после ночного дождя. Карета шла медленнее расчетного, и до сумерек мы добрались только до постоялого двора у Старой переправы. Для Орена сняли комнату на первом этаже. Я проверила окно, ширину двери и расстояние до колодца: если начнется оборот, нам потребуются вода и свободный проход.

Дарен вошел, когда я заканчивала запись.

— Состояние?

— Без ухудшения. Звон появляется после тряски. Ночью он не поедет.

— Я не собирался настаивать.

— Хорошо.

Он остался у двери.

— Есть еще одно условие, о котором вы должны знать до Линна.

— Оно мое или ваше?

— Календарное. Через восемнадцать дней начинается обновление общей клятвы.

Я перестала завязывать ленты на журнале.

— Десятилетнее?

— Да. Заменят внешние проводники, подтвердят распределение и подключат новые взрослые линии.

— Сколько людей пройдет через узлы?

— Около двенадцати тысяч в течение недели.

— Если контрольные пластины скрывают второй отклик, вы собираетесь провести через них двенадцать тысяч человек?

— Именно поэтому я сказал вам сейчас.

— Кто отвечает за оборудование?

— Хранитель клятвы. Канцлер Марек Сорн.

Это имя стояло под заключением по делу отца. Не среди свидетелей — под решением комиссии о том, что переток невозможен при исправном кварце.

— Он знает, кого вы везете?

— Знает, что Нелла нашла независимого специалиста. Вашу фамилию получит к утру.

— Тогда конфликт начался до нашего приезда.

— Вероятно.

— Вы говорите об этом так, будто обсуждаете погоду.

— Погода не обязана мне подчиняться. Канцлер обязан выполнять решение Совета.

— А Совет уже решил, что я получу доступ?

— Я подписал договор в пределах своих полномочий. Для обследования центральных узлов понадобится отдельное разрешение.

— Значит, доступ к рамам у меня есть, к причине возможной поломки — нет.

— Пока нет.

Мне не понравилось последнее слово. Оно означало, что Дарен видел путь дальше и не считал нужным описывать его полностью. Однако утром он приехал с возможностью забрать пациента и вместо этого связал собственные руки письменными условиями. Я могла оценивать только этот поступок.

— До центрального узла я не полезу без данных, — сказала я. — Сначала лечебница, пациенты и чистые пластины.

— Это разумно.

— Не хвалите меня за то, что совпало с вашим планом.

— Тогда просто соглашусь.

На следующий день мы въехали в Линн после полудня. У западных ворот проверяли повозки и пропускали королевский отряд без очереди. За стеной пахло рекой, угольным дымом и мокрой шерстью лошадей. Серые башни дворца были видны над крышами, но карета повернула не к ним.

Королевская лечебница занимала длинное трехэтажное здание у северного канала. Перед входом стояли семьи: женщины с детьми, двое пожилых мужчин на складных носилках, молодой оборотень с перевязанными руками. Очередь доходила до соседнего переулка.

Я насчитала семь подростков с одинаковыми серыми полосами у ребер.

Дарен спешился возле кареты. Он тоже посмотрел на очередь.

— Вчера утром их было вдвое меньше, — сказал он.

Я взяла дорожный ящик.

— Теперь у нас не один королевский пациент.

ГЛАВА 3. Второй ритм

В Королевской лечебнице меня сначала приняли за сопровождающую.

Молодой писарь у стойки указал на боковую дверь для родственников и продолжил записывать фамилию женщины с девочкой на руках. Я поставила дорожный ящик возле его локтя.

— Лекарь Верана Таль. Приглашена для обследования Орена Норра и сравнительной проверки пациентов.

Перо остановилось.

— Полная лицензия?

— Ограниченная. Договор с королем дает доступ к лечебному оборудованию и историям в пределах исследования.

— Королевские договоры регистрируют в другом крыле.

— Пациенты тоже ждут в другом крыле?

Он поднял голову. Очередь за моей спиной успела продвинуться на полшага. Мальчик лет двенадцати сидел на полу, прислонившись к юбке матери. Его левое плечо раз в несколько минут дергалось вперед, будто тело начинало оборот и сразу отказывалось от него.

— Я вызову старшего распорядителя, — сказал писарь.

— Вызовите врача.

Дарен вошел следом за носилками Орена и услышал только последнюю реплику.

— Где Улла Керн?

Писарь поднялся так резко, что опрокинул чернильницу. Я успела отодвинуть журнал. Темное пятно растеклось по стойке, но ни один документ не пострадал.

— В диагностическом крыле, ваше величество.

— Передайте, что приехала лекарь Таль. И принесите ей книгу поступлений за последние десять дней.

— За десять? Но доступ...

— Указан в договоре, — сказала я. — Записи можно обезличить.

Дарен посмотрел на меня.

— Начнете с очереди?

— С Орена. Потом сравню симптомы, если пациенты согласятся.

Он не стал распоряжаться от их имени и пошел рядом с носилками. Это не означало, что он отказался от привычки решать за людей. Пока он всего лишь запомнил условие договора.

Улла Керн встретила нас у диагностической палаты. Ей было около пятидесяти; седые волосы она коротко подстригла, рукава белой куртки закатала выше локтей. На груди висел знак главы Королевской лечебницы, а на пальцах остались желтые следы обеззараживающего настоя.

— Лекарь Таль, — сказала она. — Я читала ваше заключение. Второй отклик у неподключенного подростка требует проверки.

— Поэтому я здесь.

— Поэтому я освободила раму. Но сначала осмотрю его как обычный врач.

— Разумеется.

Она ожидала сопротивления и, не получив его, сразу перешла к Орену. Проверила температуру, цвет слизистых, силу мышц, задала вопросы о питании и мочеиспускании. Севрен начал перечислять назначения, но Улла попросила его показать лист. Они обсуждали лекарства коротко, без спора о старшинстве.

Я следила за Ореном. После дороги серые полосы снова проявились. Пальцы сохраняли человеческую форму, пульс был частым, третий слабый удар возникал через каждые пять-шесть сокращений.

— Обычная медицина объясняет обезвоживание и аритмию, — сказала Улла, закончив осмотр. — Не объясняет задержанный оборот. Согласна на проверку связи.

Она спросила Орена, понимает ли он процедуру. Только после его ответа попросила Неллу подписать согласие.

Столичная счетная рама занимала отдельный стол. Ее деревянная основа не скрипела, иглы были тоньше моих, барабан вращался почти без усилия. Контрольная пластина выглядела чистой: прозрачный кварц без видимых трещин, края обиты серебром. За одну такую раму можно было купить дом с конюшней в Камене.

Улла провела нулевую проверку. Шесть игл поднялись вместе и опустились без задержки.

— Исправна, — сказал Севрен.

— Без нагрузки, — уточнила я.

Он отвернулся к окну.

Орен сел у рамы. Улла дала ему те же указания, что и я. Он произнес имя и дату рождения, коснулся кварца. Первая, вторая, четвертая и пятая иглы поднялись. Третья осталась на нуле. Шестая показала слабое движение и вернулась одновременно с четвертой.

— Отклика нет, — сказал Севрен.

— Еще раз, — попросила я.

Результат повторился. На восковой ленте линии почти совпали.

Дарен стоял у дальней стены. Нелла держала сына за плечо. Никто не торопил меня, но значение двух проверок было ясным: либо моя рама ошибалась, либо столичная не видела того, что видела дорожная.

Я наклонилась к иглам.

— Улла, поверните барабан без пациента.

— Нулевой тест уже был.

— Медленнее обычного.

Она взялась за рукоять. На первом обороте иглы поднялись ровно. При возвращении шестая коснулась ограничителя на долю секунды позже пятой. Разницу можно было не заметить, если смотреть на общую высоту.

— Еще раз, — сказала я.

Теперь Улла наблюдала только за последними двумя иглами.

— Есть задержка, — признала она.

Севрен подошел ближе.

— От трения в оси.

— Тогда она сохранится после замены пластины, — ответила я.

Я открыла дорожный ящик. Улла сама сняла серебряный зажим. Под ним кварц был мутнее, чем в центре. Не грязный, не треснувший — просто чуть серый у крепления.

— Когда ее меняли? — спросила я.

— В прошлом месяце, — сказала Улла. — Партия пришла с центрального склада. Пять пластин для диагностического крыла.

— Где остальные?

— В двух малых рамах и запасе.

Я подала свою пластину.

— Она из Каменской мастерской. Проверена вчера на нулевом отклике и на пациенте. Разрешите поставить?

Улла осмотрела кварц через увеличительное стекло, протерла и взвесила на настольных весах.

— Разрешаю как контрольный материал. Запишем замену в журнале.

Мне понравилось, что она не стала защищать дорогой инструмент из-за его цены и происхождения.

Орен коснулся моей пластины. Шестая игла поднялась последней. Когда он убрал руку, первые пять вернулись к нулю, а шестая задержалась на четыре удара сердца.

— Теперь я слышу, — сказал он.

— Что именно?

— Звон. Такой же, как у вас.

Улла остановила барабан и отметила время. Затем повторила тест сама, сменив восковую ленту. Результат остался прежним.

Севрен оперся ладонями о край стола.

— Получается, установленная пластина гасит задержку.

— Не гасит, — сказала я. — Она дает собственную задержку, совпадающую с той, что приходит от пациента. Рама принимает два одинаковых смещения за норму.

— Вы уверены?

— Это рабочая версия. Чтобы подтвердить, надо проверить материал и пациентов на обеих пластинах.

Улла повернулась к Дарену.

— Диагностическое крыло закрываю на замену контрольных пластин. До проверки все вчерашние чистые заключения считаю предварительными.

— Сколько времени? — спросил он.

— Если склад выдаст чистый кварц, четыре часа.

— А если не выдаст?

— Тогда возьму пластины из учебной комнаты. Они старые, зато их происхождение известно.

Дарен кивнул.

— Делайте.

— Мне не нужен приказ на работу внутри лечебницы, — сказала Улла. — Мне нужно, чтобы склад не задержал материалы по распоряжению канцлера.

— Не задержит.

Он вышел вместе с одним из стражников. Через десять минут писарь принес книгу поступлений и список тех, кому за последние сутки отказали в госпитализации из-за отсутствия мест.

Мы начали с шести пациентов, чьи семьи согласились на повторную проверку. Я не выбирала только подростков: в группу вошли две женщины после недавнего оборота, пожилой мужчина с судорогами, молодой грузчик, который не мог вернуть человеческие кисти, и двое детей накануне первой смены формы.

Улла разделила палату ширмами. Лиссы рядом не было, поэтому записи вела младшая врач по имени Мара. Я проговаривала показатели, она ставила время и номер ленты. Имена оставались в книге лечебницы; на моих копиях были только номера.

Первая пациентка, портниха из западного квартала, приносила клятву двадцать лет. После последнего превращения у нее сводило икры и появлялся звон. На дворцовой пластине отклик выглядел ровным. На моей шестая игла задержалась на два удара.

У пожилого мужчины задержка составила пять. Он входил в общую клятву через восточную стаю, хотя жил в Линне у дочери.

У грузчика запоздалый отклик был самым сильным. Он превращался дважды за сутки, разгружая баржу после аварии. В обычном состоянии его вклад должен был ограничиться одной двадцатой избытка от каждого оборота. По ленте выходило почти вдвое больше.

— Я ничего не отдавал второй раз, — сказал он. — После первого оборота даже формулу не повторял.

— Ежегодное согласие действует до приостановки, — объяснила Улла. — Формула не произносится при каждом вкладе.

— Но мне говорили, лишнего не возьмут.

Я посмотрела на его руки. Кожа на пальцах была потрескавшейся, ногти еще сохраняли серый оттенок.

— Так должно работать ограничение, — сказала я. — Сейчас мы проверяем, почему оно не сработало. До нового заключения не превращайтесь. Даже ради работы.

— Кто заплатит за пропущенную смену?

Улла позвала распорядителя и оформила медицинское освобождение с выплатой из окружной кассы. Это заняло пять минут и две подписи. В Камене мне пришлось бы писать запрос и ждать неделю. Столичная система могла действовать быстро, когда признавала проблему.

Один из детей, десятилетняя девочка, второго отклика не показал. Ее семья не входила в общую клятву после переезда из южных земель. Серые полосы на коже оказались следами от слишком тугой повязки, а слабость объяснялась воспалением легких. Улла сразу передала ее обычным врачам.

— Значит, не все больные у входа связаны с контуром, — сказал Севрен.

— И это полезный результат, — ответила я. — Если бы каждая лихорадка подтверждала нашу версию, я бы прежде проверила отбор пациентов.

Вторая неподключенная семья тоже дала чистую ленту. У пятерых участников или детей из их семей задержка повторилась. Этого было мало для вывода обо всем Союзе, но достаточно, чтобы не списывать Орена на редкую семейную болезнь.

К полудню у меня болела спина, а пальцы пахли спиртом. Я не связывала пульс с рамой и не платила магической ценой, однако шесть опросов подряд требовали внимания. Улла принесла хлеб, сыр и две кружки воды.

— Вы не обвиняете моих врачей, — сказала она, когда мы остались у стола вдвоем.

— В чем?

— В том, что они пропустили задержку.

— На одинаково загрязненных пластинах я могла бы пропустить ее тоже.

— Вы уже считаете их загрязненными.

— Я считаю, что они дают одинаковое смещение. Состав проверит мастер.

Улла отломила кусок хлеба.

— Сорн скажет, что провинциальная пластина не соответствует столичному стандарту.

— Он может принести чистую третью.

— Вы давно его знаете?

— Никогда не встречала.

— Тогда почему говорите так, будто ждете спора?

— Его подпись стоит под заключением по делу моего отца.

Улла перестала жевать.

— Понятно.

— Нет. Пока понятно только, что он входил в комиссию восемнадцать лет назад. Я не собираюсь подменять нынешние измерения фамилией.

— Это будет труднее, чем вы думаете.

— Я думаю, что будет очень трудно.

Она коротко рассмеялась и допила воду.

Марек Сорн прибыл через час. Канцлер был худым мужчиной с почти белыми волосами и спокойным лицом преподавателя, который заранее знает ответ. Он вошел без стражи, поздоровался с Уллой и только потом повернулся ко мне.

— Лекарь Таль. Ваш приезд уже принес лечебнице редкую пользу: сегодня здесь пересмотрели больше правил, чем за прошлый год.

— Надеюсь, пересмотрят и пластины.

— Именно о них я пришел поговорить.

Он взял журнал замены, изучил номера партий и попросил показать обе ленты одного пациента. Разницу увидел сразу.

— Интересное расхождение, — сказал он. — Но в городе растет число больных после прибытия семей с восточной границы. Возможна инфекция, влияющая на превращение. Я предложил выделить для приезжих отдельное крыло.

— На каком основании?

— Время появления симптомов совпало с переселением трех деревень.

— Совпадение времени не показывает способ передачи. Среди моих шести пациентов есть люди, которые не встречались с приезжими.

— В столице трудно доказать отсутствие встречи.

— Зато можно проверить связь с общей клятвой. Пять связанных семей дали задержанный отклик, две неподключенные — нет.

— Семь случаев не составляют надежной выборки.

— Поэтому я не подписываю ни заключение о контуре, ни заключение об инфекции.

Марек сел напротив меня.

— Карантин не является обвинением. Он даст время.

— И соберет здоровых людей рядом с возможными больными. Если вы подозреваете инфекцию, нужны симптомы, пути передачи и обычные анализы. Если хотите отделить приезжих по происхождению, назовите это правильно.

Севрен посмотрел в сторону. Улла осталась у рамы.

— Вы говорите прямее, чем ваш отец, — заметил Марек.

— Вы хорошо его знали?

— Достаточно, чтобы помнить талант и нетерпение. Он тоже делал большой вывод из малого числа измерений.

— Я пока сделала один вывод: дворцовая пластина скрывает расхождение.

— Или ваша создает его.

— Дайте третью с известным происхождением.

Марек посмотрел на Уллу.

— Учебные пластины уже несут следы сотен проверок.

— След не меняет состав кварца, если его очищали, — ответила она. — Я проверю три партии и отправлю образцы мастеру.

Канцлер закрыл журнал.

— Разумеется. До результата я все же прошу подготовить отдельное крыло для восточных семей.

— Прошу или приказываете? — спросила Улла.

— Предлагаю меру предосторожности.

— Тогда я отказываюсь. У меня нет свободного крыла и нет медицинского основания.

Марек принял отказ так же спокойно, как принимал мои слова. Это настораживало сильнее открытого гнева. Человек, уверенный в собственной правоте, не обязан спорить сразу. Он мог дождаться решения Совета или найти врача, готового поставить подпись.

— Лекарь Таль, — сказал он, поднимаясь, — король предоставил вам широкий доступ. Помните, что через семнадцать дней обновление, а восточный заслон уже дважды отражал нападения. Ошибка в одну сторону оставит семьи без лечения. Ошибка в другую — откроет границу.

— Поэтому я буду проверять обе стороны.

— Надеюсь.

Он ушел, забрав только копию номера партии. Оригиналы лент остались у нас.

К вечеру мастер подтвердил, что две столичные пластины имеют необычную примесь у серебряного крепления. Назвать вещество он не смог без печи и полного анализа. Учебная пластина показала тот же второй отклик, что моя.