"Лунный тарт" и два повода для головной боли

Застываю от страха и неожиданности. Наши носы — замирают в миллиметрах друг от друга.

— Мелли, я принес твою любимую. Будешь?

И мне на колени ложится горячая коробка с пиццей.

— Я был хорошим мальчиком.

Хью опускается перед скамейкой на колени, по-щенячьи преданно заглядывая мне в глаза, а мои губы пылают от неслучившегося поцелуя, который я, кажется, себе выдумала.

— Ты…

— Я. Покормишь меня с рук, Мелли?

Глава 9. Неудавшийся поцелуй

Не знаю, как решилась снова впустить его в дом. На свою маленькую уютную кухню. И ведь даже ни одна вилка не звякнула против!

Он вписался так легко, словно всегда здесь находился. Пальцы уверенно держали нож, шинкуя овощи на салат. Из горячего окошка духовки умопомрачительно тянуло мясом, мускатным орехом и томатами, которые тоже радостно упали с ветки прямо к нему в руки.

— Знаешь, что говорят умные женщины? Мужчина, который готовит… — Хью одним движением отбросил с лица упавшие на лоб пряди и, поправив фартук, взялся за чеснок.

Я, как завороженная, смотрела на лезвие, что плашмя опустилось на зубчик. Брызнул чесночный сок, оставляя на деревянной досточке влажные следы. В нос ударил бодрящий запах, какой бывает за городом. Там, где растет дикий лук. Хью еще что-то говорил, наверно, но я уже не слушала, мысленно переместившись на зеленую поляну, где сладкий аромат клевера и цветочного меда смешивается с чесночной терпкостью, свежим воздухом и тем неуловимым, что не описать никакими словами. Мне захотелось растянуться на прогретой солнцем земле, подминая под себя росистую траву, раскинуть руки в стороны и дышать, пока дышится. Каждой клеточкой кожи, каждой своей частичкой. Стать этим полем, этими травами, цветами и небом. Бескрайним голубым небом над головой.

— Мелли, ты сегодня нарываешься.

Вздрогнула, увидев прямо перед собой лукавые смешинки в глазах. Хью, наклонившись ко мне, завис напротив, пристально вглядываясь в мое лицо. Меня бросило в жар, и тонкая струйка пота потекла по позвоночнику. Почему он все время оказывается так близко?

— Что?

Я обескураженно захлопала ресницами, пытаясь прийти в себя.

— Знаешь, — продолжил он, даже не пытаясь отстраниться, — когда ты такая смущенная, такая растерянная…

Задержала дыхание, крепче сцепив зубы. От его близости рот наполнился слюной и захотелось сглотнуть, но я держалась. Это бы выглядело так же тупо, как у книжных героинь, что все время облизывают губы, как только оказываются рядом с объектом обожания. Вот только я Хью не обожаю. Вообще. Да. А излишнее слюноотделение… Из-за ароматов горячей лазаньи и овощного салата. Правда же?

— Когда ты молчишь и смотришь на меня так…

Его пальцы приподняли мой подбородок. Снова. А я молилась только о том, чтобы из уголка рта не потекла слюна.

— Мне хочется сделать это.

Глаза широко распахнулись, когда горячие мягкие губы слегка коснулись ямочки под нижней губой и переместились в уголок. Судорожный вдох. Резкий, неконтролируемый выдох…

И я чувствую, как вместо стона с губ моих срывается тихое “пш-ш-ш”, словно у утюга в режиме отпаривания.

Хью смешно моргает, вытирая лицо рукавом толстовки. А я покрываюсь краской с головы до пяток. Щеки горят от стыда, и мне кажется, что даже волосы у меня покраснели от дикого желания провалиться сквозь землю… А мне и бежать некуда — я у себя дома.

— Это было… весьма доходчиво, — ошалело выдает Хью, но не сбегает, теряя на ходу обувь, как можно было бы ожидать. Вместо этого треплет меня за волосы на затылке, словно мелкую, и тянет за руку к столу.

— Хью, слушай…

Мысли путаются, слова путаются, и ноги — путаются. Как объяснить, что я не хотела плеваться в него? Даже если бы… Страшно и волнительно думать об этом, но если бы только вдруг он сделал то, что собирался… Я бы и тогда не стала плеваться. Желаю ли я, чтобы мой первый поцелуй достался такому, как Хью? Не знаю…

Внутри снова поднимается паника. Чувствую себя яйцом, попавшим в блендер вместе со скорлупкой. Мысли и кишки накручивает на венчик, пока мозг в этом бешеном ритме старательно пытается найти кнопку “Выкл”.

— Мелли, ужин остывает, — на удивление ласковый голос врывается в мои размышления.

Широкие мужские ладони отодвигают со скрежетом стул, кладут передо мной приборы с тихим звяканьем, ставят аккуратно тарелку, пододвигают салат. И меня медленно отпускает.

— Прости, — повторяю в который раз за день, чувствуя себя последней идиоткой. — Я правда не хотела.

— Мэм, — он подмигивает и, придав лицу слишком серьезное выражение, выдает, — должен признать, что я крайне польщен. Вряд ли ты с каждым встречным обмениваешься генетическим материалом. Еще несколько таких выходок, и мне придется взять тебя в жены.

— За священника будет, видимо, лазанья?

Благодарно улыбаюсь, любуясь смешинками в глазах Хью. Пальцы по привычке тянутся к колечку на шее. Мама, неужели это правда он? Вот так просто? Не сказочный принц, не рыцарь без страха и упрека, а всего лишь наглый курьер с безумно красивыми глазами?

— Мелли, ты совсем отстала от жизни. Ну какой священник? Я…

Громкая вибрация смартфона, от которой сотрясается стол, прерывает Хью на полуслове. Незнакомый номер.

Глава 10. Мой мистер Хаос

Незнакомый номер. Я бы могла сбросить, но сбережения подходят к концу, а мне срочно нужны деньги. И я все еще помню, как пару дней назад дала объявление в “Голос Айронвуда”.

— Слушаю?

Хью откладывает вилку, словно боится помешать нечаянным звуком. И мои губы растягиваются в улыбке от такого просто, но значительного действия.

— Стать нежнее и женственнее? — забыв о Хью, кручу колечко в пальцах. Перебираю в памяти рецепты и думаю, чем можно помочь девушке на том конце связи. — Как насчет легкого желейного десерта с засахаренными съедобными цветами? Фиалки, анютины глазки… Да? Завтра… Смогу.

Отложив смартфон, задумчиво ковыряюсь вилкой в салате. Ягодный террин — не самый сложный десерт, скорее, наоборот. Но ждать, пока застынет каждый желейный слой… Кажется, мне придется работать всю ночь. Сделать разноцветный ягодные слои, поиграть с вкусами… Какой-то слой слаще, какой-то — кислее. А самый верхний — цветочный. Тот, что и пробудит в девушке легкость, женственность, игривость… Да, точно. И еще немного украсить засахаренными цветами. У меня же оставались где-то фиалки?..

— Мэл, что-то случилось?

Тихий голос выдергивает из размышлений, и я с удивлением понимаю, что совсем забыла о Хью. А он все еще здесь — сидит напротив, смотрит на меня внимательно, и даже привычные лукавые искорки исчезли из глаз.

— Заказ новый. Всю ночь буду работать…

Неловко замялась, думая, как бы потактичнее выпроводить позднего гостя. Тихо задребезжало стекло в духовом шкафу. Сильнее запах базилик. Загудел, затарахтел холодильник.

— Иди, начинай работать, — Хью улыбается, и я впервые вижу его таким спокойным. Его глаз не дергает от подмигивания, губы не изламываются в ехидной усмешке, изо рта не вырывается очередная тупая шуточка. — Иди, Мелли. Не обращай на меня внимания. Я приберу немного и сам за собой закрою.

Мне хочется сказать, что сложно не обращать внимания на того, кто недавно пытался тебя поцеловать. Что мне нужно готовить, а эта кухня слишком маленькая для двоих. Что магия не терпит постороннего присутствия. Что… Мне многое хочется сказать, но я молчу, окутанная этой уютной тишиной, что внезапно обрушивается на нас. В мерном гудении электроприборов воздух между нами вязнет, уплотняется. И я впервые в этом городе не чувствую одиночества.

— Ну же, Мелли, отвисни, а то поцелую, — снова говорит Хью, но я уже не верю в эту придурковатость. Широко улыбаюсь и отвечаю:

— Рискни, но я за последствия не ручаюсь.

Он смотрит пристально, а у меня под ребрами бурлит непонятное возбуждение. Чувствую себя банкой с газировкой, которую хорошенько встряхнули. Стоит сорвать крышечку — и всех вокруг зальет сладкой липкой пеной.

— Думаю, что на сегодня экспериментов достаточно. Но я запомнил твои слова. А память у меня хорошая, Мелли.

Обольстительная улыбка скользит по его губам, а я не вижу ее — смотрю в внимательные и понимающие глаза.

Хью неторопливо собирает тарелки в стопку, включает воду в раковине. Мята на подоконнике тянется к нему, источая ментоловый освежающий запах. Я провожу указательным пальцем по узорчатым листочкам, срываю один. Точно, надо будет добавить в террин мяты.

Достаю из навесного шкафчика сахар и желатин, вынимаю из холодильника сливки и молоко. Первый слой будет муссовым, мягким и воздушным, как подтаявший на солнце пломбир. Прикрываю глаза, улыбаясь. Каждой девочке хотя бы раз в жизни хочется почувствовать себя принцессой. И как же хорошо, что магия может в этом помочь.

Распускаю желатин в молоке и выливаю сливки в миску. Миксер привычно ложится в ладонь. Легкая золотая пыльца слетает с кончиков пальцев, когда жирные сливки с сахарной пудрой превращаются в мягкие пики. Любуюсь ровной и гладкой текстурой, прежде чем влить в сливки тонкой струйкой желатин. Искорки магии оседают сверху, и в груди теплеет.

Аккуратно перемешать, перелить в форму, убрать в морозилку… И можно приниматься за следующий слой.

— Мэл, я ушел.

Дергаюсь, и бумажный пакетик с красной смородиной падает из рук на стол. Несколько ягодок лопаются, оставляя на темном дереве красные пятна.

— Прости… Не хотел пугать.

Оборачиваюсь. Хью стоит в дверном проеме со своим скейтом и коробкой давленных кексов. Глаза виновато блестят в сумраке прихожей. Я снова забыла, что он здесь.

Обвожу взглядом кухню: посуда помыта, насухо вытерта и стоит в шкафу, раковина блестит от чистоты, вилки и ложки довольно перезвякиваются.

— Спасибо, Хьюстон Леджер.

— Снова нарываешься? — вижу, как по губам скользит усталая улыбка. Хочется прикоснуться к ней пальцами, задержать еще ненадолго…

— Просто благодарю.

Один день, проведенный вместе. В обед он чуть не убил меня, заставив встать на скейт, и нагло приставал. Вечером — приготовил ужин, сгладил позорный момент и перемыл посуду, чтобы я не отвлекалась по мелочам. Какой же ты настоящий, Хью? Кто ты: обаятельный балбес, озабоченный придурок или тот, кто тихо и без слов поддержит, если будет нужно? И хочу ли это знать?

— Оставь скейт себе, — он ведет подбородком куда-то себе за спину, в темноту прихожей, где, прислоненный к стенке,стоит ярко-розовый девчачий скейт — красивая машина для самоубийц. — На будущее.

— Хью, я…

— Боишься и не умеешь кататься. Я уже понял. Прости, Мелли. Просто дай нам со скейтом еще один шанс. Ты не пожалеешь.

Закатываю глаза, снова начиная раздражаться. Колено под пластырем простреливает болью. Чтобы я еще раз коснулась этого розового недоразумения?

— Просто пусть пока постоит у тебя, ладно? — наконец-то сдается Хью, и я еле сдерживаю торжествующую улыбку.

— Ладно.

— Ну я пошел?

Сейчас бы лечь в кровать, закутаться в одеяло и провалиться туда, где ни одиночества, ни тревожных мыслей, ни сумятицы. Но впереди несколько часов работы, а Хью сбил меня с нужного настроя. Я решаю отомстить и, подойдя к нему, встаю на цыпочки и касаюсь губами шершавой щеки.

— Волшебных снов, мой мистер Хаос.

И пока он ошарашенно хлопает ресницами, легонько толкаю в грудь. Когда он оказывается за порогом квартиры, закрываю дверь.

Теперь можно продолжить готовить.

Что там дальше по плану? Стеклянное прозрачное желе с малиной и красной смородиной?

Ночка предстоит долгая.

Глава 11. Ягодный террин

Глаза уже закрывались, когда пришло время для последнего, четвертого слоя. Я взглянула на то, что уже получилось: плотный молочного цвета низ, подобный утреннему туману над озером; над ним — прозрачное желе с утопающими в нем ягодами, словно застывшими во льду. Я точно знала, как они взорвутся во рту яркой кислинкой, окрашивая мир непривычно сочными красками. Венчал сейчас десерт сладкий мусс из белого шоколада — густой, тягучий, словно летние вечерние сумерки. Рассвет жизни, будоражащее веселье юности, уверенная в себе зрелость. Осталось добавить нежности и хрупкости, что сопровождают женщину по жизни независимо от того, сколько ей лет. Нежности, которая лечит даже самые израненные сердца. Хрупкости, пред которой преклоняется даже самая большая сила. Женственности.

Поставив на плиту вариться цветочный сироп, налила чашку крепкого жасминового чая. Легкая горчинка заполнила легкие, древесными нотками пробежалась по языку, заставила приоткрыться слипающиеся глаза. Я накинула сверху на фартук махровый длинный халат, потуже затянула пояс и вышла на лоджию.

Над городом занимался рассвет.

Пальцы, вмиг продрогнувшие от утренней влажной прохлады, ласково прильнули к горячему фарфору. Я смотрела на зефирное небо, маленькими глотками отпивая чай. Тишина. Ни звука в этот ранний час. Даже птицы молчали, и лишь где-то над горизонтом черные силуэты пируэтами взрезали небо.

Соседа на лоджии еще не было, да и в окнах его не горел свет.

Джонатан. Его зовут Джонатан.

Улыбнулась, вспомнив, как он смутился, когда наши пальцы случайно соприкоснулись. Маме бы он понравился, наверно.

Сквозь звенящую рассветную свежесть почувствовала запах жженого сахара.

— Совсем забылась!

Стукнулась лбом о дверной косяк, пока пыталась попасть с лоджии в дом. Взвыла от боли и, аккуратно поставив чашку на стол, подошла к плите. Не ошиблась: сироп, оставленный без присмотра, выкипел и теперь пузырился коричневым цветом на дне сотейника.

— Зато проснулась.

С губ сорвался тяжкий вздох. Отправив сотейник в раковину, потерла озябшими пальцами опухшие от недосыпа веки и достала новый ковшик.

— Так… Сахар залить водой, добавить лимонного сока…

Дрожащие пальцы неловко дернулись, просыпая сахар на столешницу. Я крепко зажмурилась. Вспомнила мелодичный голос заказчицы, который звенел чище вод лесного вешнего ручья, ее смущенный мягкий смех, ее просьбу. И, улыбнувшись, вытерла стол, чтобы начать по-новой.

Сквозь стекла на кухню проникал золотисто-розовый свет. Он кружил по стенам, расписывая их кружевом. Касался деревянных половиц. Целовал нежные лепестки съедобных цветов, что ждали своей очереди.

С улицы потянуло кофейным ароматом. Уголки губ слегка приподнялись.

Я аккуратно налила тонким слоем прозрачный сироп с растворенным в нем желатином на шоколадный слой террина. Следом принялась выкладывать цветы фиалок и анютиных глазок, чередуя нежно-сиреневые лепестки с желтыми и ярко-фиолетовыми. Пальцы порхали над формой, подрагивая от напряжения. Я казалась себе бабочкой, что боится сесть на цветок, а потому кружит вокруг него. Некоторые цветочки всплывали, и я заново немного топила их в сиропе, заставляя занять нужное мне место. Золотистые искорки слетали с пальцев уже без моего ведома, и я чувствовала, как они наполняют десерт магией — чистой, воздушной, хрустальной.

Наконец-то мне понравилось, что получилось, и я отправила форму обратно в морозилку.

Кухонная утварь, что до этого молчала, не желая мешать, тихонько зазвенела. Половник взмыл в воздух, дирижируя венчиками и лопатками. Вилки еле слышно принялись перезвякиваться с ложками. И лишь суровый разделочный нож угрюмо стоял в сторонке, не принимая участия в утренней песне, славящей мир.

— Я еще не закончила, — смешок сам собой сорвался с губ. А следом за ним — широкий зевок.

Поварешка бочком вернулась на крючок над плитой, на котором висела. И, кажется, стыдливо отвернулась в сторону. Я легонько провела пальцами по ее ручке и шепнула:

— Но спасибо за песню. Было красиво.

Достав из морозилки ягодный террин, залила оставшийся сироп. Он поблескивал в солнечных лучах, словно прозрачное стекло, за которым — цветочный сад. Хрупкость. Нежность. Женственность.

— Кажется, справилась.

Голос, севший от усталости, неприятно царапнул кожу шероховатостью. Я убрала десерт окончательно застывать и, даже не умываясь, рухнула на кровать. И снились мне птицы, кружащие в розовом небе.

Звонок в дверь прозвучал раньше, чем я была готова его услышать. Противный перезвон бил по ушам, превращая невыспавшийся мозг в густое желе, что и само по себе было вполне годно для того, чтобы застыть очередным слоем террина.

Проходя мимо зеркала, бросила в него мимолетный взгляд и скривилась от того, что увидела. И без того бледная кожа, которую мама почему-то называла молочной, приобрела за ночь землистый оттенок. Глаза ввалились в черепушку и загадочно поблескивали, оттеняя синь под ними. И только короткие волосы лежали почти как обычно, закручиваясь мягкими волнами.

Остановившись у двери, поправила подол смятого за время сна платья, глубоко вдохнула и провернула замок.

Большие и голубые, словно чистые озера, глаза смотрели на меня со смущением и каплей надежды. Губы сами собой растянулись в улыбке, а из квартиры потянуло ароматом базилика.

— Я к вам за заказом, — она опустила взгляд, — вчера звонила. Мы договаривались…

— Да, конечно…

Глава 12. Эспрессо по-соседски

Это небесное создание нервно перебирало пальцами кружево на рукавах тонкой блузки, словно эти хаотичные движения могли кого-то успокоить.

— Проходите, пожалуйста.

— Меня зовут Бетти. Мне про вас подруга рассказала, а подруге — ее мама, а маме…

Я слегка усмехнулась. Ну вот, Дебби, те, кто приходят ко мне по рекомендациям — добрые, вежливые, воспитанные. И зачем нужен был этот “Голос Айронвуда”? Чтобы такие, как Скай, качали права, а потом поливали грязью в самой популярной соцсети города?

— Присаживайтесь, — я показала рукой на стул. — Чай, кофе?

— Нет, спасибо…

Бетти слегка покраснела и снова опустила голову вниз. Пряди цвета кофе с молоком упали на лицо, спрятав его, как за занавеской.

— Я просто… Просто хочу стать женственной.

— Бетти, но ведь ты и так само воплощение нежности…

— Нет, вы не понимаете!

Она вскидывает на меня взгляд. В глазах блестят слезы.

— Я просто… просто… я просто слабая. Каждый норовит ударить побольнее. Не словом, так взглядом. Мама говорит, что я — гадкий утенок. Ни осанки ровной, ни походки плавной, ни…ни…

Голос срывается в очередном всхлипе, и я чувствую, как что-то обрывается в груди.

Мама.

Пальцы по привычке касаются колечка на шее. Два слова, выгравированные на нем — мой девиз по жизни. То, во что мама заставляла верить даже тогда, когда я сама считала себя полнейшей неудачницей. И сейчас, сама не замечая, как перехожу на “ты”, я повторяю эти слова для сломанной девочки, которую обидел самый близкий человек, тот, кто должен был оберегать ее счастье ценой своего спокойствия:

— Ты свет, Бетти.

— Что?

Она от неожиданности перестает рыдать, и лишь несколько слезинок продолжают блестеть на щеках.

Я подхожу к холодильнику и достаю ягодный террин. От него пахнет летом, молодостью и счастьем. И пусть я уверена, что женственности в Бетти хоть отбавляй, я протягиваю ей десерт.

— Тебе не нужно становиться женственнее, чем ты есть. Но…

Я улыбаюсь, понимая, что магия во мне снова лучше знала, что делать.

— Но в этом десерте не только женственность и нежность. В нем сила верить в себя тогда, когда другие не верят. В нем зрелость, которая возникает, как только начинаешь нести ответственность за свою жизнь. В нем хрупкость, которая стерпит больше любой закаленной стали.

Бетти, казалось, не слышала меня, завороженно глядя на желейно-муссовую пироженку. Я вкладываю ей в руки красивый контейнер, сквозь прозрачные стенки которого видно каждый слой. Фиалки и анютины глазки, застывшие под сиропом, бликуют, заставляя сердце таять от красоты.

— А что мне делать с ним? Просто съесть?

— Не просто.

Я сажусь на корточки напротив нее, чтобы смотреть глаза в глаза. Ноги дрожат от усталости, но голос мой тверд. И даже холодильник перестал гудеть, словно почувствовав важность момента.

— Сначала надо остаться дома одной. Надеть любимое платье, распустить волосы, включить музыку. Зажечь свечи и налить самый вкусный чай. С закрытыми глазами честно признаться себе в том, что на самом деле хочешь. И, вспоминая моменты, когда чувствовала себя по-настоящему счастливой, отламывать ложечку за ложечкой. И ты увидишь, как начнет меняться твоя жизнь, Бетти.

Она прижимает форму с террином к груди, и я вижу, как загораются ее глаза.

— Можно, я пойду? — голос ломкий от волнения, но глаза сияют ожиданием счастья, и я отстраняюсь.

— Да, конечно. Я провожу.

Уже на пороге Бетти оборачивается и сует мне в руки мятые купюры. Снова покрывается румянцем.

— Это чтобы мама не знала. Она… она проверяет мои счета. Так же можно, правда? Или надо…

Твердой рукой забираю деньги и утвердительно киваю головой.

— Можно. Не волнуйтесь.

И, закрыв за ней дверь, обессилено опускаюсь на пол прямо у входной двери. Мама, спасибо за то, как сильно верила в меня. Эта вера и сейчас заставляет вставать даже тогда, когда чудится, что сил нет. Даже тогда…

Новый звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Кажется, будто эта громкая противная трель вибрацией проходится по всему телу, застревая где-то в районе макушки. И сверлит, сверлит черепушку, заползая под кости склизким червяком.

Думая, что это Бетти что-то забыла, даже не смотрю в дверной глазок. Но за дверью молодой парень с курьерской сумкой в руках.

— Мелисса?

— Да, я. А вы?

Смотрю на него с недоумением. Желе, что сейчас заменяет мне мозг, отчаянно не хочет понимать, что происходит.

— Для вас доставка.

Он достает откуда-то подставку с кофейным стаканчиком и протягивает мне. Теплый насыщенный аромат проникает под кожу, вызывая желание свернуться клубочком под пледом.

— Но я ничего не заказывала.

— Ах, да! Чуть не забыл.

Он взмахивает руками и, порывшись в карманах, достает оттуда тонкую картонку.

— Это вам. Записка к заказу.

И, качнув головой на прощание, спешно скрывается из виду.

Закрыв за собой, захожу на кухню. Любопытный базилик вытягивает в мою сторону листочки, словно умеет читать. Холодильник снова начинает нравоучительно тарахтеть, как престарелая матрона. И только поварешка притихла, все еще переживая из-за утренней оплошности.

Подношу записку к глазам.

Округлые ровные буквы одинаковой высоты. Никаких завитков, ни единой помарки. И кто в наше время оставляет бумажные записки, написанные от руки?

“Поберегите здоровье, Мелисса. Ночное вдохновение не стоит вашего сна. Кофе для бодрости. Вкусный, я проверял”.

Мои глаза широко распахиваются, как только я понимаю, кто мог прислать мне кофе с курьером. Тот, кто привык каждое утро встречать вместе с мной рассвет на расстоянии нескольких метров друг от друга. Тот, кто мог посреди ночи, встав за водой, заметить, как горит в моих окнах свет. Тот, от кого всегда пахнет молотыми зернами.

— Но разве это может быть…он?

Глава 13. Зефир и кофе

Горячий терпкий кофе обжигает горло и согревает внутренности. Кажется, что даже дышать становится легче. Нет, он не добавляет бодрости, но заземляет, заставляет вспомнить о теле. О зубах, которые надо бы почистить. О лице, которое хорошо бы умыть. О волосах, которые следовало бы расчесать.

И, сделав очередной глоток, ныряю в ванну, больше похожую на огромную раковину. Глаза закрываются, и я почти уплываю в сон. Чем бы мне ответить на такую неожиданную заботу почти незнакомого человека?

— Мэл, а ты уверена, что кофе от него? — спрашиваю вслух саму себя, и голос звучит странно, отражаясь эхом от настенной плитки.