"Лунный тарт" и два повода для головной боли

Утром я снова пропустила привычное рассветное чаепитие на лоджии. Как обычно, закуталась в махровый халат, налила большую кружку чая — сегодня это был молочный улун с сушеными кусочками персика. Сливочно-карамельный мягкий аромат приятно щекотал ноздри, исподволь растекался по квартире, чтобы осесть в ее уголках, затаиться там, остаться памятью об этом утре и тогда, когда я сама забуду, как глупо вела себя.

Хью: Мелли, я снился тебе сегодня? Скажи, что да. Уверен, ты жалеешь, что наступило утро.

Опустила кружку на подоконник, еле втиснув ее между цветочными горшками. Интересно, Хьюстон Леджер хоть когда-нибудь бывает серьезным?

Мэл: Жалею, что рядом нет тебя. Никто не согреет…

Мэл: Воду мне на чай.

Хью: Так тебе нужен я… или чайник?

Хитрый подмигивающий смайлик в конце сообщения заставляет рассмеяться в голос.

Мэл: Чайник. Хотя и ты сгодишься, когда не свистишь.

Прежде чем выйти из подъезда, приоткрываю дверь и выглядываю во двор, сощурив один глаз. Кажусь себе снайпером, выискивающим жертву. Только винтовки не хватает. Или хотя бы театрального бинокля. Помню, у мамы был такой. Интересно, как много через него можно увидеть?

Я вижу главное: двор пуст, серьезный взрослый сосед не поджидает меня у кустов, лишь дымчато-серый хвост мелькает между гортензий.

Ами, громко мяукнув, снова поворачивается ко мне задом и гордо усаживается рядом с полными мисками еды. Воду в питьевом фонтанчике тоже кто-то уже поменял.

— Ну что, милая? Все еще не хочешь ко мне?

Тихое шипение, вздыбленная шерсть, выгнутая спина. Внутри неприятно колет, а губы подрагивают в неумело натянутой улыбке.

— И чем же я так тебе не нравлюсь? Я же стараюсь заботиться о тебе.

— Я заберу ее, если позволите.

Тихие голос со спины раздается так неожиданно, что я замираю, словно ледяная статуя. Как можно было настолько начать себя жалеть, чтобы не услышать чужих шагов?

— Мелисса, можно?

Услышав имя, резко оборачиваюсь, утыкаясь взглядом в ямочку между ключицами. Белоснежный отглаженный воротничок строгой рубашки. Острый кадык, застывший в каком-то напряжении. Я смотрю на него в ожидании хоть какого-то движения. Вот сейчас Джонатан нервно сглотнет… Но ничего не происходит. Тонкие губы слегка приподняты в улыбке, карие глаза с зелеными крапинками терпеливо следят за тем, как я поднимаю взгляд следом за головой.

— Вы… — язык заплетается во рту, когда я пытаюсь произнести хоть слово. — Вы хотите забрать Ами? К себе?

Спрашиваю, и представляю, как котенку будет тоскливо в его квартире, где, наверняка, даже пыль летает по воздуху в строго заданном порядке. Он же все время работает. Даже утренний кофе — не повод полюбоваться рассветом, а время для чтения бесконечных бумажек.

— Котенку не место на улице. Вам так не кажется?

Спокойный голос, уверенно произносящий слово за словом, заставляет выпрямить спину. Понимаю, что он прав. Я все равно взять ее к себе не смогу. Не оставлять же здесь? Дом, пусть и такой правильный и лаконичный, лучше холодного ночами бетона, жалящих пчел и ожидания подачки от прохожих. А может, Джо даже когтеточку ей купит.

— Но… Но она не захочет, — произношу неуверенно, вытягивая руку в сторону котенка. — Я пыталась взять ее на руки, но Ами шипит только и царапается.

Уголки его губ приподнимаются, взгляд становится теплым-теплым, как подтаявший на солнце шоколад с фисташками. Руки с тонкими запястьями и длинными музыкальными пальцами ложатся мне на плечи и мягко, но решительно отодвигают в сторону. Он приседает на корточки и протягивает вперед ладони.

— Ами, девочка, — голос его опускается на несколько тонов, погружая и котенка, и меня в какой-то гипнотический транс. И мне даже не надо смотреть в его глаза, чтобы ощутить, как время замедлилось, превращаясь в густой кисель. — Пойдешь ко мне?

Смотрю, как он медленно пододвигается ближе. Черные ботинки блестят на солнце отполированными носками. Русые волосы на макушке уложены один к одному. И даже часы на запястье кричат о статусе. Оттого еще более умилительно наблюдать за тем, как этот взрослый мужчина ползает по бетону, пачкая свои черные брюки, ради маленького вредного котенка.

— Давай, девочка. Тебе понравится.

И маленький темный носик вдруг несмело утыкается в его ладонь.

— Но… Почему?

Ами, игнорируя мой голос, карабкается по Джонатану, оставляя на рубашке затяжку за затяжкой. Сворачивается клубочком на правом плече и закрывает глаза, начиная тарахтеть как миниатюрный трактор.

— Мне можно доверять.

Он смотрит на меня прямо, не опуская взгляда. И только я перестаю думать о том, куда делся тот робкий сосед, что просил меня вернуть улетевший документ, как он застенчиво улыбается. И ямочки на щеках превращают взрослого мужчину в молодого красивого парня.

— Мне можно доверять, — повторяет он, — и животные это чувствуют.

— А вам можно ее взять к себе? Никто против не будет?

— Если только робот-пылесос. Но думаю, Ами его приструнит.

Ами словно понимает, что говорят о ней: поднимает голову, смотрит на меня пристально и с каким-то превосходством, а потом снова укладывается на плечо, потеревшись о шею Джонатана головой. Маленькая вредная зараза.

— Не поможете занести ее добро в квартиру? — он чешет Ами за ушком и кивает на корзинку с одеялком, питьевой фонтанчик, которые я вчера так долго выбирала. — Мне кажется, она уже привыкла к этим вещам. И так ей будет спокойнее в незнакомом месте.

— Да… Конечно.

Растерянно складываю в корзину фонтанчик и миску. Не думала вчера, когда упражнялась со шваброй, что уже сегодня окажусь у Джонатана дома.

Не успеваю сделать и пары шагов, как он мягко перехватывает корзинку из моих рук. Его пальцы скользят по моим, едва касаясь, но оставляя за собой мимолетное тепло и тишину, нарушаемую лишь тарахтением Ами. Хочется спросить, в чем заключается моя помощь, если он лишил меня единственного повода для нее, но молчу. Слишком уж хочется хотя бы одним глазком заглянуть в его квартиру.

Перед дверью он останавливается, доставая ключ. Ами недовольно ерзает на его плече, а я рассматриваю его рубашку, что уже не выглядит такой безупречной.

— Ну, девочка, проходи.

Ами просачивается в квартиру, пока я мнусь на пороге. Джонатан оборачивается.

— Заходите, Мелисса. У меня сегодня к кофе очень вкусные зефирки.

Глава 18. Неслучившееся прикосновение

Лаконичная черная кухня блестит полированными поверхностями и хромированным металлом кухонного смесителя и мойки. И даже ручки духовки кажутся только-только принесенными из магазина бытовой техники. Джонатан в классических брюках и белой рубашке выглядит здесь крайне уместно, словно он — часть этого пространства.

А я — нет.

Стою посреди кухни и чувствую себя лишней. Шея взмокла под распущенными волосами, и я ощущаю, как холодная капелька пота скользит по разгоряченной спине. Взгляд бегает по поверхностям, не видя ничего, за что можно было бы зацепиться: чистота, порядок… идеальная пустота. Ему самому-то уютно жить в таком стерильном месте?

— Чай, кофе? — спрашивает тихо.

— Чай, пожалуйста.

Он поворачивается ко мне спиной, чтобы поставить чайник, и я отвожу взгляд. Ами медленно обходит комнату по кругу, принюхиваясь к каждому углу. Трогает лапкой стены, трется спинкой о высокие барные стулья ус кухонного островка, останавливается рядом с Джо и кладет голову ему на ногу поверх белого носка.

— А ей здесь, кажется, нравится.

— Она просто чувствует, что в этом доме еще нет хозяйки, а значит, можно занять это место.

Я вспыхиваю от секундного замешательства и невольного стыда. Кажется, будто подслушала то ли чужие мысли, то ли личный разговор, который слышать была не должна.

— У меня только пакетированный, это ничего?

Незаметно выдохнув, натягиваю на губы улыбку, пока пальцы машинально теребят колечко на груди.

— Нет, все нормально. Спасибо.

— Я просто дома чаще кофе пью.

Слышу будто извиняющиеся интонации и поднимаю голову. Джонатан, поймав мой взгляд, кивает на большую кофемашину, что стоит в специально оборудованном углу рядом с кофейными чашками, сиропами и упаковками разномастного кофе.

— Редко дома бываю.

— А я наоборот — на улицу редко выхожу.

Он улыбается, пристально глядя на меня перед тем, как опустить ресницы. Ловлю их дребезжащее дрожание, и кончики пальцев покалывает от какой-то неожиданной смеси узнавания и неловкости. Тишина между нами густеет, и воздух застревает на вдохе.

Щелчок закипевшего чайника разбивает эту напряженную атмосферу, и я судорожно вдыхаю, наполняя легкие летней свежестью и нотками бергамота, какими пахнет от пакетика с чаем.

Длинные пальцы, обхватывающие ручку полного до краев чайника, застывают передо мной. Напряженные, слегка побелевшие. Стараюсь не смотреть на Джонатана, оказавшегося так близко. Неловко. Вместо этого разглядываю его пальцы: ровно подстриженные ногти, аккуратные белые лунки у основания, гладкая кожа человека, не привыкшего к физическому труду… И мне вдруг становится стыдно за свои — шершавые, покрытые мелкими шрамиками ожогов, с въевшимися под ногти следами какао и сока ягод, которые не берет ни одно мыло.